Сансара

      Иктомизавры самостоятельные и своенравные животные — Оророну не нужно рассказывать об этом лишний раз. Он знает об этом не понаслышке, когда, оказываясь в удаленных от цивилизации местах, встречается с особями, недоверчиво шипящими при его виде и дергающими вытянутыми ушами — как бы присматриваясь, чуя в нем знакомую кровь, но не до конца принимая.              Они гнездятся на пиках разломных холмов кряжа Тецкатепетонко, чаще всего избегая людей, и даже племенные представители предпочитают, чтобы их не беспокоили без лишнего повода — конечно, не считая детенышей, любопытно снующих по заселенной территории. Они находят далекие поприща, когда приходит время брачного сезона, занимают скалистые расщелины и углубления, где в уединении высиживают яйца.              Однако, когда в один день взволнованный самец с выпученными глазами приземляется прямо у основания центральной скалы в северной части племени, чиркнув когтями по каменистой земле, и начинает беспокойно верещать, тряся массивными крыльями, небольшая группа добровольцев, включающая Оророна, добирается по его следу до места гнездования, чтобы проверить его.              В массивном гнезде, свитом из острых прутьев и сухой травы, у верхушки скалы неподалеку от их племени, они находят обессиленную иктомизавриху, покрытую незаметными на первый взгляд из-за густого оперения воспаленными наростами, с высунутым из клюва длинным сухим языком. Она высиживает гладкие, отдающие голубоватым яйца — крупные и блестящие, словно драгоценные минералы.              Это происходит редко, но все же происходит — когда иктомизавры обращаются за помощью к людям. Иногда волонтеры Повелителей Ночного Ветра сами натыкаются на раненых особей, которых под нередкое сопротивление и попытки атаковать приходится силком тащить в племя к шаманам или сообщать об их местоположении завроветеринарам из соседних краев.              Или, если повезет — хотя этот раз везением называть никто не хотел — помогает Ифа. Он всегда остается у Оророна, когда в Миктлане требуется его помощь, и этот раз не становится исключением.              Из-за тяжести состояния животного осмотр решают не откладывать на следующий день, хотя и Ифа — как всегда ужасно занятой — добирается до них только к вечеру. После первичного осмотра, к окончанию которого небесная темень совсем сгущается, впуская в их пейзаж неизменную ночь, он привычным образом располагается у Оророна, чтобы переночевать. Делать какие-то прогнозы еще рано, но, судя по еще более напряженному взгляду, чем обычно, выдающему многолетнюю усталость, и почти не вырывающимся из уст забавам в этот вечер, ситуация не из простых. Все, что Оророн узнает — это то, что птенцы из кладки вот-вот вылупятся.              Ифа дремлет на его маленькой кровати, больше похожей на лежанку для животного, с трудом вмещающей самого Оророна, созревшего слишком быстро, пока хозяин лачуги в это время бодрствует, предаваясь ночным грëзам, неумело вышивая по ткани и смотря на звездное небо. Иногда он бросает беззастенчивые взгляды на спящего гостя, чья широкая грудь вздымается от медленного дыхания, лишь время от времени выбиваясь из однообразного, словно часы, темпа, когда Ифа делает глубокий вдох и всхрапывает — звуча больше как дикая кошка, чем спящий человек.              Оророн часто ловит себя на мысли, что хочет заглянуть в чужую голову украдкой — посмотреть, что творится внутри, когда Ифа находится в расслабленном состоянии, какие видения встают перед его глазами. Возможно, там и вовсе ничего не происходит в этот момент — просто напряженное за день тело начинает запоздало расслабляться, проходясь по мышцам дрожью.              Он старательно пытается представить Ифу младше — ребенком или хотя бы подростком, когда сны являются чаще, а погружение в видения — глубже. Ему так тяжело обрисовать у себя в голове Ифу — взрослого и умудренного — видящим сны. Какими бы они были, каким бы был он сам — все это так интересно, что иногда Оророн даже допытывает его вопросами, но тот лишь небрежно пожимает плечами, признаваясь, что ничего не помнит.              Тогда Оророн достраивает образ самостоятельно — цепляясь за блеклые воспоминания их самой первой встречи, когда он сам, еще совсем птенец, не придал значения юноше-ветеринару из Племени Цветочного Пера, забредшему в их края в процессе своего обучения. Мысли растворяются в густой дымке из чужих переживаний, идущих из разных уголков его дефектной души, и Оророн старательно раскручивает образы из прошлого, словно ловушку из паутины, пытаясь вспомнить хотя бы что-то.              Он, кажется, помнит запах — отчего-то такой, словно его владелец пропитался нагретым на костре эвкалиптом, и похожий от тела жар, когда он прижимался к нему щекой, пытаясь спрятаться от бабушки в чужих, казавшихся тогда бесконечно длинными, ногах. Оророн цепляется за рваные клочки из памяти, пытаясь воссоздать ощущение, с которым чужая душа обволакивала его. Прочная и шероховатая, словно кора дерева, она не впускала в себя его любопытный нос, но будто бы обугливалась по самым краям, отдавая слишком много взамен.              Когда гул, идущий из груди, становится слишком громким в собственных ушах, Оророн с тяжелым вдохом прекращает вспоминать, чувствуя, словно сейчас ему перестанет хватать воздуха.              Медитации и ребяческие прогулки по своим фантазиям не помогают приблизиться к разгадке, и он лишь бросает задумчивый взгляд на Ифу, подмявшего под себя соломенную подушку, лица которого не было видно из-за позы. Какуку, устроившийся на подоконнике рядом, будто бы почувствовав чужой взгляд, приоткрывает птичий глаз, но тут же снова погружается в сон, слегка перебрав лапками по деревянному выступу.              

***

             На следующее утро Оророн выпрашивает у бабушки свободный от обучения день, жалобно сводя брови — конечно же, чтобы присутствовать во время лечения иктомизаврихи с Ифой.              Ситлали — тоненькая, но колючая, словно эспелеция, сначала недовольно шуршит своими шипами, однако после смягчается, когда узнает причину — почти все в племени слышали про больное животное, и она, конечно, не была исключением. Она бормочет о том, что за это удвоит ему домашнее задание, но в глазах появляется такая кроткая печаль, что Оророн даже немного мнется из-за ее реакции, после чего все же неторопливо кивает и отправляется на южный холм кряжа в поисках друга, заведомо чувствуя, где того искать.              Ифа, как и подсказывало сердце Оророна, оказывается возле прилавка с продовольствиями, почти закончивший собирать сумку для похода в горы к гнезду. Какуку суетливо летает вокруг него, и Оророн замечает свернутые бинты в его маленьком сжатом клюве.              — Уже готовы, я смотрю? — беззаботно начинает Оророн, беря с нагретой древесной поверхности выложенные фляги с водой и укладывая их в стоящую рядом сумку, и Ифа бросает на него взгляд искоса, кажется, совсем не удивляясь внезапному появлению — будто заметил его еще на подходе, хоть и стоял спиной. Оророн смотрит, как крепкие загорелые руки туго обматывают джутом скрепленные мешки друг с другом, и костяшки белеют от силы, с которой он это делает. — Даже не разбудил и не пожелал доброго утра… Кент, забыл, у кого остановился?              Оророн, конечно, шутит — в его голосе нет и намека на осуждение, только добродушное панибратство, и он игриво пихает — даже скорее просто тычет — вытянутым пальцем Ифу в плечо. Друг от его касания даже не дергается, и Оророн чувствует, насколько туго сомкнуты сейчас мышцы под его одеждой. Неудивительно, что даже во сне он ощущается таким напряженным…              Ифа хмыкает, и морщинки собираются в уголках его глаз, когда он, уложив мешки в сумку и затянув ее толстым кожаным ремнем, взваливает ту на пробу на свои плечи, после снова опуская на прилавок и перематывая джутом ее выпуклые бока.              — Кент, ты же знаешь, что дорога от твоего жилища до площади не близкая. Нам с Какуку пришлось пораньше встать, чтобы успеть все собрать, — Ифа подтягивает сумку на плече снова, и Оророн изучает его действия внимательным взглядом — да, гнездо находится на довольно крутом склоне холма, одной проблемой было добраться до него, и стоит убедиться в том, что крепления с врачебным провиантом не спадут с него, когда он будет аккуратно спускаться вниз с пика.              — Рано встали, кент! Лететь пришлось долго, кент! — вторит Какуку птичьим щебетом из самой гортани.              Хорошо, что Оророн будет с ними и сможет уберечь от несчастья — иначе одному Какуку, попытавшемуся выдержать на себе такой вес, придется несладко.              — Больше не обижай меня так, кент, иначе не пущу даже на порог, — отшучивается Оророн, смотря на то, как блестит на выглядывающем из-за облаков солнце револьвер на поясе у Ифы, когда тот отходит от лавки, шлепнув мешочек с морой в один из стоящих на продажу горшков и закрыв его треснутой крышкой — Шипилли, торговца, нет на привычном месте, и Ифа поглубже прячет оплату за продовольствия на случай, когда тот вернется. Он натягивает на голую ладонь короткую перчатку, торчащую из кармана — вторая рука, поврежденная, придерживающая сейчас лямку от сумки, уже скрыта под слоем плотной воловьей кожи. — Бабушка отпустила меня с сегодняшнего обучения, так что… нужно еще что-нибудь прихватить перед тем, как отправимся?              — О, отпустила, значит, — флегматично тянет Ифа, продолжая двигаться в сторону моста, и Оророн поспевает следом — вокруг практически нет людей в такую рань, кроме лениво собирающих мешки курьеров и воркующих в своих гнездах иктомизавров, дремлющих после ночной активности. Из Оророна вырывается невольный зевок — он тоже недоспал свое, обычно предпочитая подниматься тогда, когда вставшее солнце немного скрывается за облаками, но сейчас это было неважно. — Это хорошо. Соберешь ягод квенепа и злакофруктов малышам полакомиться?              Оророн приподнимает брови, но смиренно кивает.              — Да, конечно… Рядом с холмом есть одно местечко с квенепа. Это не займет много времени.              Ифа на него не смотрит, поднимая глаза на небо, и Оророн замечает, как тот щурится от выходящего из-за горизонта солнца, сдвигая шляпу пониже на лоб.              — Тогда можешь начать со свечевика. Утеплим малышам гнездо в придачу.              Они заходят на мост, и напитанные маслом деревянные перекладины под ними даже почти не шатаются, когда впускают на себя вес двух мужчин.              Оророн продолжает следовать за Ифой, но ухо недовольно дергается, когда он чувствует, будто тот не дает проникнуть ему в свое пространство.              — Это так срочно? — спрашивает он, чуть не запнувшись о выпирающую деревяшку, но вовремя восстанавливает равновесие, ухватившись за резной край перил.              — Представь, как это обрадует птенцов, а главное — облегчит задачу икто-папе, — Ифа твердо идет вперед, и обмотанная веревкой сумка качается на его спине в ритм шагам. — Тот, бедный, почти не спал, изнервничавшись над мамой. Думаю, нам стоит оказать ему небольшую услугу, кент.              Оророн замедляется — не то чтобы он не думает, что предложенная Ифой идея хорошая, однако что-то в этом всем сейчас звучит не так. По крайней мере то, что Ифа запрягает его сбором сейчас, не может не показаться странным.              — Ифа, ты хочешь пойти один? — замирает Оророн, довольно быстро догадавшись, и Ифа, пройдя немного вперед, все же останавливается, обернувшись через плечо. Какуку, летящий рядом, высоко щебечет: «Не один, кент! Кент с кентом!». Оророн улыбается, на секунду отвлекшись от разговора. — Не хотел тебя обижать, Какуку…              Ифа подхватывает его улыбку и подходит на несколько шагов ближе, и из-под его сапог вылетает облачко пыли, когда он шоркает подошвой о доску, заставив мост под ними все же слегка завибрировать. Он кладет более обнаженную руку Оророну на плечо и сжимает — твердо и коротко, но так тепло, и Оророн понимает, что совсем не хочет его расстраивать.              — Просто хочу, чтобы ты помог мне в другом. Я ценю твою поддержку, кент.              Оророн дергает кончиками ушей — невольно, хотя на лице ничего не отображается. Ифа не просит — утверждает, и они вроде бы друзья, но Оророна учили, что ослушиваться взрослых — плохо, а Ифа, хоть и его друг, все еще старше.              Хотя сейчас внутреннее бунтарство Оророна хочет вырваться наружу как никогда, он послушно опускает голову и мягко скидывает с себя чужую руку.              — Я понял.              — Благим делом занимаешься, кент, — Ифа возвращает свободную руку на вторую лямку сумки и улыбается, и в уголках его рта собираются ямочки. — Отнесем твои сборы завтра вместе, да?              — Конечно… — кротко отвечает Оророн и отступает назад. — Удачи, кент.              — Удачи, кент! Соберешь много, кент!              Какуку вклинивается в их разговор, громко хлопая маленькими крылышками, и Ифа машет рукой перед тем, как развернуться и зашагать дальше по мосту. Оророн смотрит ему вслед какое-то время и хмурится, и через мгновение, разбежавшись и перемахнув через высокие перила, слетает вниз с холма одним изящным движением, зацепившись за гладкий скалистый бок ладонью и замедлив приземление подошвой своих ботинок.              Оророн опускается на ухабистую почву неподалеку от бьющего ключом источника, журчание которого щекочет его перепонки, и решает пока что погрузиться в природу, двигаясь к каменистому берегу — туда, где растут грибы, решив начать свой сбор с них.              И хотя мысли копошатся, словно муравьи, строящие свой дом, Оророн чувствует, как инстинкты берут верх, когда его нюха касается сыроватый запах влажной почвы и песка. Он замечает краем глаза склизкое брюхо лягушки, сидящей на большом камне, и бережно опускается рядом с ней на корточки, протягивая к глуповатой мордочке палец.              Лягушка на него не реагирует, будто медитируя над водой, и дает провести когтем по пупырчатой кожице вверх, поглаживая. Оророн старается быть аккуратным, насколько это возможно, но его рука слегка трясется, и лягушка, видимо, все же почувствовав излишне острый предмет рядом со своими выпуклыми глазами, отскакивает от камня, плюхнувшись в воду. Оророн виновато пялится сначала ей вслед, а потом на свою бледную кисть — бабушка говорила ему стричь когти чаще, чем раз в месяц, но он постоянно забывает — да и ими так удобно чесаться!              Он достает из внутреннего кармана жилета плетеный мешок и аккуратно срезает тем же когтем свечевик, растущий неподалеку. Оророн позволяет себе подумать еще совсем немного об Ифе перед тем, как нырнуть в ощущение единения с природой.              Ему… виднее, думает он. Все-таки завроветеринар из них Ифа, хоть Оророн и знает какие-то основы не хуже учеников, которые помогают ему в племени Цветочного Пера — не потому что Ифе нужно, а потому что они сами напрашиваются, цепляясь за его безупречную репутацию. И если Ифа — такой опытный и повидавший многое — решил туда пойти в одиночку — что же, значит, так тоже было нужно.              Внутри что-то протестует этому рассуждению, но Оророн вновь смиренно опускает голову, прислушиваясь к журчанию воды и приступая к сбору.              

***

             Когда на улице уже начинает смеркаться, Оророн возвращается домой, таща за пазухой мешок со съедобными плодами и освещая вечерние сумерки свечевиками, завернутыми в собственный шарф.              У него сегодня был особенно крупный улов, и одного мешка не хватило, поэтому в ход пошли все подручные предметы. В кладке тех иктомизавров было целых три яйца, и это так дивно, что Оророн, никогда не видевший такого в жизни до этого, решает удвоить планировавшиеся сборы. Чаще всего иктомизавры сносят только одно яйцо, реже — два, а три — это уже целый признак, символ счастья, почитавшийся предками, и он надеется, что только одно это поможет детенышам успешно вылупиться.              Оророн раскладывает ягоду на маленьком резном столе, подстелив под низ сухую ткань, чтобы плоды не успели испортиться за ночь, сваливая в корзину рядом злакофрукты, отряхнув с ботвы землю, и прикапывает свечевики во дворе.              После этого он ухаживает за садом — немного общается с поспевающими овощами, рассказывая им про свой день и поглаживая листочки, опрыскивает особо крупные водой, и проверяет прикорневую зону на наличие сорняков или паразитов, после чего успевает даже выстирать свой шарф от влажной грибной почвы и почитать свитки, которые ему дала на дом бабушка.              Ночью Ифа наконец возвращается. Оророн, сидящий в самом темном углу дома на полу, обложившись свитками, кажется, остается для него незамеченным некоторое мгновение, но, слишком хорошо его зная, друг щурится, смотря прямо на сгорбленную фигуру.              — Снова читаешь без света? — вместо приветствия бросает он с порога, и по голосу Оророн слышит — устал, звучит тише обычного и немного хрипло.              Оророн убирает свитки в сторону — те шуршат пергаментом, и он уже хочет оттолкнуться босыми стопами от прохладного каменистого дна жилища, чтобы подойти к Ифе, но тот быстрее него скидывает с пояса сумку на пол и проходит вглубь домика.              — Кент, ты же знаешь, что мне и так видно, — отмахивается Оророн, в темноте ловя чужое лицо горящими по-звериному радужками, нуждаясь во взаимодействии — крупицах информации, как прошло лечение, как себя чувствует иктомизавриха…              …Как себя чувствует Ифа.              В груди собирается тревожное чувство — Оророн напрягается всем телом, ощущая, как неспокойна сейчас душа друга, видя, как ее обычно округлые края вздыбаются, словно позвоночник кошки, которую погладили против шерсти. Ифа бросает взгляд на ягоды, разложенные на столе, и на лице появляется слабая улыбка — он прикрывает глаза, словно беззвучно смеясь, и аккуратно расчищает небольшую область на столе для флогистоновой лампы, поджигая ее вытащенным из ящика огнивом.              — Вот это ты постарался. На славу. Молодец, — бросает он, в голосе искренняя гордость, хоть и подавленная другими эмоциями, которые Оророн ощущает — но не может объяснить, и он понимает, что его хвост внизу поясницы слегка шлепается о пол от этих слов, смущенно прикрываясь из-за этого свитками. — Не порти себе зрение, кент.              Последние слова Ифа выжимает, словно не услышав Оророна до этого, и одним механическим движением садится за стол, аккуратно стуча одним пальцем по плащу в районе ребра — оттуда раздается сиплое чириканье, после чего Какуку, лениво цепляясь за рукав Ифы, вылетает — хотя вернее было бы сказать выползает — и лакомится вытащенным из карманов печеньем и ягодами, явно намереваясь продолжить отдых после этого.              Оророн мнется в углу, сложив перед собой босые ноги, до сих пор держа на коленях один из свитков, который от его интенсивности немного мнется. Он шикает и аккуратным движением начинает сворачивать его обратно, принимаясь после этого за другие, чтобы бабушка не ругалась. Оророн складывает их на полу друг за другом — понимая, что просто хочет себя занять хотя бы чем-то, потому что его скромной лачуги сейчас слишком мало для них троих с Какуку и темнотой, которая вспыхивает в душе Ифы.              Да, пока что Ифа держится, сохраняя медитативное спокойствие, но Оророн знает — чувствует, и даже видит, что глубоко внутри он разбит. Он почти решается задать вопрос, когда Ифа, будто бы ощутив взаимное напряжение, продолжает говорить.              — Детки должны вылупиться этим утром, — ровным голосом отзывается он, слегка кроша между пальцами печенье и давая Какуку склевать прятавшийся внутри изюм, после чего тот действительно, все так же ухватившись длинными когтями на лапах за локоть, возвращается к нему под плащ. — Маму… я не спас.              Наверное, то, что испытывает Оророн от этих слов, тяжело назвать злостью — скорее тянущей обидой. Он знает, что Ифа его оберегал, словно ребенка, от правды, которая была известна всем при первом взгляде на больную самку — что ей немного осталось. Это было известно любому, кто хоть раз сталкивался с ней.              Бездна, хоть и покинула их края после войны, когда путешественник, а вместе с ним — владычица пламени Пиро Архонт, сняли проклятье с их родины, все еще отравляла своими остатками существование жителей Натлана. Иктомизавриха была заражена — скорее всего, давно и долго, и было бы чудом, вылечи ее Ифа.              Ифа — какую бы гордость ни носило его семейное имя, и в какую архаичность ни уходили унаследованные им от прародителей таланты — был всего лишь человеком, и он и сам это понимал, но все равно умудрялся вытаскивать даже самых потерянных и брошенных — как Оророн.              Я не спас, — отдается эхом в голове у Оророна горечь, с которой Ифа произносит последние слова, и он теряется, не находя для этого ответа. Ему становится так неприятно жгуче между глазами из-за обиды от того, с какой виной это звучит, и противно от собственного безмолвия, что он прикусывает губу, опустив глаза на сложенные лотосом колени.              У Повелителей Ночного Ветра особое отношение к смерти, и Оророн, испытавший на себе наследие предков, побывав на волоске от того, чтобы заснуть навсегда, столько раз, знает это как никто другой. Сама Владычица Ночи не сводила с него своего взора с момента его проклятого рождения, и все то время, пока он не прозрел, он был скорее на волоске от жизни.              Оророн знает, что отношение к смерти у других людей немного иное, но он — уже при всем желании и усиленном старании, достойном лучшего ученика, — не сможет его понять. Однако ему не нужно знать это, чтобы не чувствовать злость: на войну, которая отбирает матерей у их детей, разделяет влюбленных, а также тушит в людях, освещающих путь другим своим горящим сердцем, последние капли надежды.              В этом было что-то особенное — личное, думает Оророн, смотря на сжатые в полоску губы Ифы, и вспоминает, как рано она отобрала у него обоих родителей.              Его кулаки сжимаются, впиваясь когтями в мягкую плоть ладоней, и Оророн чувствует, как прорезает тонкую кожу.              — Ифа…              — Не стоит. Тебе не стоит об этом думать. Я оставил ее ему, чтобы проводил ее душу в Царство Ночи. Завтра мы проведаем детенышей, и все твои усилия, — Ифа ведет головой, смотря на собранные в одной комнате угощения. — Не пройдут даром.              Оророн тяжело вдыхает — во рту металл, как и на ладонях, и он пропитывает штанины соком своей боли, надеясь остаться незамеченным от внимательного взгляда завроветеринара.              — Там еще свечевики… — зачем-то блеет он себе под нос, поднимая после этого глаза на Ифу. — За домом прикопаны. Чтобы не потухли.              Ифа смотрит на него нечитаемыми глазами, и их уголков, наконец, касается улыбка, расходясь солнечными лучами к вискам.              — Вот видишь, кент! Я знал, что никто лучше тебя с этим не справится…              Оророн смеется — тихо и даже немного скорбно, но искренне, смущаясь от удвоенной похвалы. Они не говорят после этого, но тьма в душе Ифы окрашивается в более меланхоличные — небесные — оттенки после того, как Оророн перестает на него смотреть и убирает свитки в сумку.              Когда он умывает вмятины-лунки на ладонях от крови, а лицо от дневной усталости и грязи, возвращаясь после этого в дом, то замечает, что Ифа уснул прямо на этом кресле.              Оророн, пользуясь условным одиночеством, вдыхает в нос осевший внутри запах, больше не боясь чужой внимательности.              От Ифы пахнет землей, кровью, отходами животных и дымом, а под глазами пролегают глубокие тени, но у Оророна и бровь не дергается от этого сочетания. Даже если тот вдруг захочет завалиться одетым на его кровать — ох, да это было бы просто прекрасно, послужи его скромный лежак Ифе после такого болезненнного дня! Но он его не будит — знает, что в такие моменты его лучше не беспокоить, как бы несподручно не выглядела поза, в которой застывает тело.              Он крепко спит прямо в пыльных сапогах и плаще, склонив голову, и шляпа сползает вниз, пряча за собой смурное лицо и открывая поцелованную солнцем макушку. Оророн знает, что через какое-то время он поднимется сам, скинет обувь с тряпьем на то же кресло и все же упадет камнем на кровать, ни на кого не реагируя, кроме Какуку, который сонно переместится в теплую ложбинку между его подмышкой и грудью.              Обычно Ифа тихо похрапывает, но в эту ночь он не издает ни единого звука, и это так противоестественно, что Оророн время от времени подносит холодную ладонь к чужому лицу, проверяя, дышит ли утихомирившееся тело перед ним.              Оророн засыпает, аккуратно ложась рядом, когда до рассвета остается совсем немного.              

***

             Спустя несколько часов его будит солнечный свет, бьющий прямо через открытые ставни окна, и ощущение липнущей к спине рубашки.              Перед ним умиротворенное лицо спящего Ифы и его широкая загорелая грудь, иссеченная белыми рубцами от шрамов, и Оророн невольно втягивает воздух носом — пахнет тяжелым потом и солнцем. Он обнимает его, положив одну руку на талию — сонная привычка, из-за которой Ифа, если ему напомнить, смущается и уводит тему в сторону, и Какуку почивает между ними, коля шею Оророна своими перышками.              Он глазеет на друга — тот, пока Оророн спал, успел избавиться от шляпы и лишних предметов одежды, и сейчас вещи покоились на кресле рядом. Оророн смотрит на кожаные чапы, из кобуры которых выглядывает потрепанный временем револьвер, переводит взгляд обратно на лицо — туда, где теперь он мог видеть все малейшие изменения.              Впервые за всю ночь Ифа выглядит умиротворенным — и хотя в доме сейчас до одури жарко, между его бровями не пролегает ни морщинки. Лоб и кончик его носа блестят от пота, и Оророн провожает взглядом твердую линию подбородка, под которой виднеются шероховатости от бритья. Он смотрит на его волосы — они совсем распушились во время сна и спутались в мелкие колтуны. Он уже видит, как потом Ифа выйдет на улицу, привычным образом окунет голову в бочку с холодной водой и распутает пряди пальцами.              Оророн трогает свои собственные волосы, лоснящиеся от пота — более тонкие и шелковистые, растекающиеся в пальцах, как вода, и думает о том, какие они с Ифой разные.              Их сонное счастье не длится долго — Ифа, видимо почувствовав чужое движение, резко оживает, словно заработавший вмиг механизм. Он шумно вдыхает, между бровями появляется привычная складка, и Оророн, не желая быть замеченным, зажмуривается, притворяясь спящим.              Старая древесина скрипит, когда Ифа стягивает руку с его талии и поворачивается на кровати, и Оророн опасливо приоткрывает один глаз, совсем немного — чтобы проследить чужие движения. Ифа ложится на спину, подложив под голову руку, и потягивается — слышится тихий щелчок суставов и довольный стон, и Какуку рядом начинает трепыхать крыльями, зеркаля движения хозяина и будто бы разминаясь. Его рука тянется к пернатой грудке и чешет сонного птенца.              Он либо делает вид, что не замечает притворства Оророна, который ворочается и двигает ушами, либо действительно не понимает, что тот не спит. Стараясь не шуметь, он поднимается с кровати, и завриан, такой же уважительно притихший, оперативно подлетает следом.              В доме начинает пахнуть кофе, когда Ифа знающим движением достает из шкафчика зерна и начинает толочь их в маленькой ступке. Его тяжело назвать умелым поваром, как бы хорош он ни был в смешивании трав и высчитывании идеальных пропорций для припарок, — чужих умений хватает разве что на вкусное печенье и практичные сухпайки, но — он варит просто необычайный кофе.              Впервые кофе оказывается у Оророна в доме в шестнадцать лет, когда бабушка Ситлали, видимо, дождавшись какой-то особой цифры в возрасте внука, решает, что дарить ему на праздники древние свитки и самодельные обереги уже не так статусно. Или, думает Оророн, просто медитаций и праведных пинков больше не хватает, чтобы он перестал клевать носом на их занятиях.              Она практически благодушно приносит резную банку с кофейными зернами к нему в лачугу — красивую, с выгравированными узорами, в углублениях которой красуются блестящие камни. Определенно дорогая, эта банка смотрится почти инородно в полупустом домике Оророна, наполненном древними холстами, перьями, окаменелостями и ракушками, коллекционируемыми им с раннего возраста — чем угодно, в общем, но только не красивой посудой, но он находит ей применение на полке над столом.              После этого банка довольно долго пылится на том же самом месте — Оророн пробует сварить напиток однажды, но плюется от получившейся жижи со вкусом земли. В шокоатль хотя бы добавляют сладкую ваниль или душистые специи, а тут, в чем был смысл, он так и не понял, — да и свалился спать, не ощутив того прилива бодрости, о котором с таким энтузиазмом рассказывала бабушка.              А потом они как-то внезапно сдруживаются с Ифой — спустя несколько лет, когда завроветеринар снова оказывается в их племени, и Оророн находит для себя новую страсть — самого Ифу, а также причину для трепета — шокоатль, который он ему делает. И в одну из их встреч, когда он проведывает Оророна на пути от Потомков Крон, чтобы взять свежих овощей, а тот взамен выпрашивает у него любимый напиток, они с ужасом обнаруживают, что весь порошок какауатля закончился, но находят забытую на многие года подарочную банку.              Простоявшие столько лет кофейные зерна на удивление удается реанимировать, и после этого жизнь Оророна перестает быть прежней. Тогда красивая банка Ситлали наконец находит свое применение, и в ней после этого оказываются только самые свежие зерна, купленные на рынке, которые больше не простаивают так долго.              Ифа даже научил его варить кофе в специальном для того ковшике, однако у Оророна он никогда не получается таким лакомым, как у него — крепким, наваристым и с дымком, будто опаленным жерлом вулкана. Оророн не может пить кофе без щепотки сушеного цветка сахарка и ложки меда, но кофе Ифы он сцеживает с удовольствием и без этого — особенно, когда тот растапливает в кружке масло, и напиток становится немного сливочным, отдаленно напоминая любимый шокоатль.              Оророн подглядывает, как, набрав в котелок воду, Ифа выходит на улицу, после этого брякает посудой, и становится слышно их тихие переговоры с Какуку — вернее, только односложно-звонкие ответы кукузавра, и Оророн ничего не понимает из их беседы — все еще сонный и не такой чуткий.              Он кутается в вязаный плед сильнее — на самом деле еще не хочет просыпаться, однако соблазнительный запах кофе щекочет его нос, и он чувствует, как его хвост слабо шевелится, выдавая желание проследить путь от аромата до его источника. Вокруг становится слишком много звуков и жизни — от маленьких юмказавров неподалеку от его дома, резвящихся в песке, до Ифы, расхаживающего по его дворику — не сильно шумящего, но тяжелого по ауре, ощутимого в обычно призрачном личном пространстве Оророна.              С его стороны слышится плеск выливаемой на землю воды, и из приоткрытой двери Оророн замечает лишь мельком силуэт друга, успев захватить клочок голого смуглого тела. Ифа шуршит одеждой и брякает пряжками на сапогах, одеваясь после бодрящего душа, и после этого все стихает.              Какое-то время Оророн лежит, борясь с зудящей от пота спиной, и, понимая, что уже точно не уснет, аккуратно поднимается с кровати. Он находит скинутые неподалеку ботинки и натягивает на босые ноги, после чего выскальзывает на улицу — прямо так, в чем спал: в просторной рубашке и хлопковой набедренной повязке.              Улица встречает его предобеденной духотой, и Оророн оттягивает ткань с влажного тела, обмахиваясь.              Плащ Ифы и его рубашка небрежно висят на натянутой от дома до стоящего неподалеку дерева бельевой веревке. Бочка для воды ожидаемо оказывается пустой, а трава и земля рядом пропитанными влагой. Ведра рядом также отсутствуют, а это значит одно — Ифа ушел набрать воды.              Догорающий костер поддерживает тепло в кофе, оставленном для него, и Оророн берет из мойки глиняную чашку, протирая ее о собственную рубашку для сна и наливая в нее ароматный напиток. Неподалеку он находит заботливо оставленную баночку масла, опущенную в деревянную чашу с холодной водой, и покромсанные на доске стручки корицы. Рядом лежит наполовину выпотрошенный перчик — Оророн знает, что Ифа предпочитает свои напитки пикантными, и аккуратно смахивает зерна на другую сторону, решая убрать попозже — после того, как немного поленится после пробуждения.              После этого он ныряет в карманы чужого рабочего плаща, расправленного на солнце, и с радостью ребенка выуживает оттуда бумажный сверток с печеньем, приготовленным заврианам.              — Ну конечно!              Оророн — сластëна, и у Ифы всегда с собой есть домашние закуски, припрятанные для животных. Ну, припрятанные — это слабо сказано, конечно, особенно от такого любопытного создания, как Оророн, знающего все его секреты как свои пять пальцев.              Он присаживается на нагретый на солнце крупный камень и вытягивает ноги, бросая взгляд на свои грядки.              — Доброе утро, картофель… Доброе утро, редис…              Он терпеливо здоровается со всеми обитателями сада и продолжает наслаждаться кофе с печеньем, слушая крики птиц, изредка проносящиеся визги заврианов, которые не боятся пробегать неподалеку от его дома, и далекий гул со стадиона.              После этого он неспешно делает все утренние дела — обмывает чашку от кофе остатками воды в мойке, убирает специи с доски по отдельным горшочкам и прячет масло обратно в погреб. Пижама отправляется на веревку рядом с вещами Ифы — сушиться после влажной ночи, и Оророн, умывшись и приведя себя в порядок, начинает ухаживать за своими посевами.              Ифа возвращается в скором времени — почти в тот же момент, когда Оророн невольно напрягается, подумав, что он слишком долго отсутствует для похода до реки, находящейся отсюда совсем недалеко.              У него в обеих руках ведра, полные воды, и голый торс блестит на солнце, пока его лучи целуют чужие округлые плечи. Палящее небо высушило его волосы, и теперь они непослушно вьются на концах, выглядывая из-под шляпы.              Оророн хмыкает, неприкрыто засматриваясь — голым животом с уходящими в штаны волосами, крепкой грудью с темными сосками.              — Доброе утро, кенты, — тянет он и машет рукой Какуку, который проворачивается вокруг своей оси при виде него и щебечет ответное «Кент!». — Ифа, а ты чего полуголый расхаживаешь, решил распугать всех в округе?              — Да брось, вокруг тебя кроме заврианов и картошки ни души. Ценю такие моменты только когда оказываюсь у тебя дома, — Ифа подходит к бочке и сливает в нее воду из ведер. — Такая жара — словно и не споласкивался…              Он смахивает пот со лба, и Оророн прячет легкую улыбку в кудрявых листьях капусты.              — Палит жесть, кент! — Какуку подлетает к Оророну, и тот приветственно протягивает к нему палец, который завриан сжимает, слегка царапнув когтями, и улетает обратно.              — Хождение полуголышом не поможет спастись от жары, глупый Ифа, — продолжает наседать Оророн, и Ифа от него отмахивается, ничего не отвечая, однако все же снимает с веревки нагретую на солнце рубашку и надевает ее, скрывая мускулистые руки. Оророн обводит глазами обожженную область, которую тот обычно прячет за длинной перчаткой, и то, как загрубевшая чешуйкой кожа уязвимо розовеет на солнце. Он думает о том, как сильно болит это место, раз Ифа почти его не оголяет — а иногда Оророн даже застает его за втиранием пахучей мази.              Он заходит в дом, чтобы забрать оттуда перчатки и рабочую сумку, и начинает практически упаковывать свои длинные ноги в кожаные чапы. Оророн, глядя на кажущийся бесконечно долгим процесс, даже почти решается спросить, не будет ли Ифе жарче в стольких слоях, но все же сдерживается, завидев на листе капусты маленького жука-вредителя.              — Ну что, кент, пойдем проведаем гнездо? — спрашивает Ифа, пристегнув сумку на пояснице, и Оророн прислушивается к его душе — спокойной, почти такой же теплой, как обычно, но с щемяще кислым послевкусием.              Было бы странно, оправься он за одну ночь.              — Думал, ты не спросишь, — воодушевленно отвечает Оророн, после чего выносит из дома мешки с собранным вчера добром, и Ифа берет у него тот, что со злакофруктами, взвалив к себе на плечи.              — Тогда сначала смотаемся с тобой до стадиона, а оттуда сократим путь.              Оророн нетерпеливо кивает и помещает мешки с ягодами и грибами в большую сумку, в которой обычно относит овощи для бабушки, и вдевает руки в ее лямки.              Они довольно быстро доходят до первой точки их назначения — Ифа покупает у Бунамы на рынке травы, после чего они, пройдя вдоль стадиона, направляются в сторону горы в окраине Тецкатепетонко, на верхушке которой и находится гнездо с иктомизаврами — которые, как они оба надеялись, уже вылупились.              Тяжелые сумки немного замедляют их путь, однако Какуку помогает Ифе на взлетах, и они аккуратно приземляются на каменный выступ, который немного закрывает от себя проем в холме.              Оророн чувствует, как ветер, дующий со всей силы на такой высоте, перегоняет более прохладный воздух, исходящий от сырого камня в тени, и после этого слышит птичий писк.              Они с Ифой синхронно переглядываются — у обоих глаза горят, как флогистон, когда Ифа, жестом попросив Оророна подождать, ступает в пещеру.              Из гнезда доносится шипение самца, не ожидавшего гостей, но Ифа быстрым движением протягивает руку вперед, полусогнув ноги в коленях.              — Тише, тише, папа, это всего лишь мы, — он спихивает с плеча мешок со злакофруктами, кладет тот у своих ног и, ловким движением выхватив один плод, протягивает его в темноту.              Оророн нетерпеливо заглядывает из-за плеча Ифы. Самец иктомизавра — с по-человечески мудрым взглядом и потрепанным от возраста оперением, не растерявший, однако, свой породистый лоск, завидев лакомство, все же отступает когтистыми лапами с гнезда, являя свету их.              Оророн чувствует, как внутри все переворачивается, когда он видит в гнезде маленьких иктомизавров — всех троих, и правда будто только вылупившихся, все еще слабых, но уже таких громких, а значит — здоровых и живых.              Первым делом, после того, как Оророн снимает сумку со своих плеч и достает оттуда мешки, он смотрит на Ифу: у того будто с сердца падает камень, и Оророн ощущает, как в его душе становится заметно светлее и теплее. Он мягко ступает к гнезду, следуя за другом, и они оба присаживаются на корточки перед пищащими детенышами.              — Я немного осмотрю ребят, хорошо, папа? — полушепчет он. Оророн практически чувствует трепет в его голосе, когда он опускается на колени, чтобы быть ближе к малышам, и аккуратно проверяет им ушки по отдельности — почти что лысым, покрытым бледно-голубым пухом, таким несуразным, как игрушечным.              — Здоровые и активные, кент! — отзывается Какуку, любопытно порхающий над гнездом, и Ифа улыбается, не пряча зубов.              — А то, кент. Маленькие бойцы, — он посмеивается, аккуратно осматривая иктомизавров под крыльями, прощупывая маленькие лапки и приоткрывая клювы. Те, совсем мягкие, словно тесто, поддаются каждому его движению, падая обратно в нагретое отцом гнездо, и Оророн загребает горсть ягод квенепа из мешка, лежащего рядом.              — Ифа… можно я их угощу? — почему-то несмело шепчет Оророн, и Ифа, оглянувшись на него, улыбается, светя ямочками на щеках.              Он кивает и отодвигается, давая Оророну проход.              — Конечно, кент.              Оророн аккуратно подползает ближе к гнезду на корточках, и его движения мягкие и осторожные, словно он боится нарушить хрупкое равновесие этого маленького мира. Он опускает свое лицо к пищащему комку пуха и перьев и смотрит на то, как иктомизаврики то и дело открывают свои крошечные клювы в ожидании пищи, слепо тыкаясь друг в друга головами и цепляясь за уши. Громкий писк эхом разносится по округе, и этот звук кажется несоизмеримо объемным относительно их маленьких тел.              Он не знает, чувствуют ли детеныши в нем что-то родное, однако взрослый иктомизавр, сидящий теперь поодаль и дербанящий плод злакофрукта — как будто бы да, и Оророн почтительно опускает голову, когда они пересекаются взглядами.              Его ладонь с ягодами успевает слегка вспотеть, когда он тянет ее в гнездо, кладя рядом с птенцами и позволяя им самим сначала унюхать инородное тело, а потом — чуть приподнимает руку выше к их клювикам, и те аккуратно склевывают с него ягоду — где-то роняя ее или не справляясь с размером, и Оророн им терпеливо помогает, продолжая держать ладонь раскрытой и лишь слегка чувствуя слабость в локте от напряжения.              Ифа, до этого разводящий травы в воде из фляги, молча наблюдает за ним с улыбкой, и Оророн чувствует, как ему становится совсем тепло.              — Какуку, хочешь тоже немного? — чтобы разбавить легкую неловкость, которую он начинает чувствовать кончиком носа, Оророн переводит взгляд на кукузавра, любопытно парящего над гнездом.              — Кент, вкусно! Поделись с кентом!              — Эй, кент, только все не склюй, тебя еще ждет печенье! — обеспокоенно вклинивается в диалог Ифа, и у Оророна дергаются уши, когда он упоминает лакомство и лезет в карманы. — Куда я его только дел…              Какуку, воспользовавшись заминкой Ифы, пикирует к ладони Оророна и выхватывает с нее самую крупную ягоду, которую с удовольствием уминает быстрым движением клюва. Папа-иктомизавр расправляет крылья в углу — то ли потешаясь поведению другого птенца, то ли не особо одобряя — а, возможно, и все вместе.              Они еще немного возятся с заврятами — Ифа обрабатывает их кристаллообразные наросты на лбу, еще мягкие и не затвердевшие, как у взрослых особей, специальным раствором, а потом они с Оророном и Какуку обкладывают гнездо свечевиками, чтобы ночью оно было теплее.              Плоды они вываливают рядом с гнездом, и родитель широко расправляет крылья, вереща и благодарно ухая.              Перед уходом Оророн снова бросает взгляд на гнездо с малышами, уснувшими после возни, и Ифа аккуратно дергает его за ремешок жилета, мягко произнося практически на ухо:              — Ну что, пойдем?..              Оророн смотрит, как родитель садится в гнездо к детенышам обратно, продолжая свою дневную медитацию, и кивает:              — Да, пойдем.              — Растите, кенты! — Какуку вторит им, и Ифа подхватывает его, взявшись за лямку сумки на кукузавре.              — Да, мы вас еще проведаем! — он отталкивается от края и взлетает наверх, и Оророн, вильнув хвостом, прыгает за ними.              Они приземляются на поверхности, и Ифа отряхивает свой белый плащ от пыли, пока Оророн немного неловко жмется рядом, держа в руке пустую сумку. Он заглядывает внутрь друга, разглядывая его душу и исследуя ее на наличие прорех, и чувствует, что та почти что целая, но все еще не такая пылающая, как обычно. Оророн поджимает губы.              Ифа что-то говорил ему на пути сюда про то, что ему нужно будет отправиться в Удел Благодатных Земель на осмотр, а это значит, что они скоро разойдутся.              Он, будто почувствовав, что Оророн где-то не с ним, поеживается и щелкает пальцами у того перед носом, возвращая его к реальности.              — Кент, не время для ваших медитаций, — он по-доброму ухмыляется, но интонация выдает его смущение, и Оророн, перебив, смотрит ему прямо в глаза, под полы шляпы.              — Ифа, ты все еще винишь себя?              Он выпаливает это на одном дыхании, заставив Ифу поперхнуться — он прикрывает рот сжатым кулаком и возмущенно смотрит на Оророна, но потом его взгляд смягчается, и он утомленно, словно общаясь с ребенком, вздыхает и зажмуривает глаза.              — Оророн… невежливо спрашивать у людей такое в лоб.              Оророн неловко выпучивает глаза и отворачивает лицо. Он не смущен, но если даже Ифа так ему говорит, не склонный к излишней драматизации, как его любимая бабушка, то, значит, он поступил не очень правильно.              — Извини… но, боюсь, вынужден потребовать у тебя ответ на этот вопрос. Мне не нравится, как выглядит твоя душа…              Ифа приподнимает брови, но ничего не отвечает сразу — обдумывая свои мысли и снова тяжело вздыхая.              — Я же говорю — не стоит в лоб. Может, сходим прогуляться?              У Оророна двигаются уши, как только он слышит предложение друга, и он готово кивает, следуя за тем с кряжа Тецкатепетонко.              Они недолго идут, и ноги сами приводят их к кирпичной стеле, возведенной в память о погибших во время войны. Оророн бросает на вырезанное из камня изображение меланхоличный взгляд и думает о том, как немного времени прошло с войны, но какими далекими уже ощущаются те события.              И, самое главное, как он ценит то, что смог сохранить свою родину, проходя вот так вдоль массивных красот ее природы, и может помогать ближним.              Он срывает голубой лютик, растущий неподалеку, и кладет его на мемориальную плиту с высеченным на ней посвящением. Ифа рядом подходит, также тихо кладя цветок на резную надпись. Какуку, до этого летевший рядом, садится к нему на шляпу.              — Мы все много потеряли во время этой нескончаемой войны… — тихо шепчет он, и Оророн кладет руку на сердце — туда, где клубится его душа, беспокойными языками синего пламени просачиваясь через трещины.              Они молчат какое-то время, пока Ифа не продолжает говорить:              — Я знаю, что ты потерял важного человека во время этой битвы. И я знаю, что ты не особо любишь об этом рассказывать…              Оророн поднимает на друга глаза — он не думал, что создает такое впечатление, когда дело касается Капитано, но терпеливо дает Ифе продолжить, понимая, что сейчас не время перебивать его.              — Надеюсь, ты знаешь, что рядом всегда есть мое плечо, — заканчивает он коротко и замолкает, и Оророн поджимает хвост.              Он трогает рельефный рисунок на монументе и щурится, вспоминая статную фигуру рядом. Воспоминания отдаются странным ощущением, похожим на скорбь, хотя Оророн никогда не думал, что скорбь — это то, чего заслуживает такой отважный и бескорыстный воин, как Капитано.              Оророн улыбается — мягко и нежно, и кивает.              — Конечно. Я благодарен всем духам, что они смогли когда-то организовать нашу с тобой встречу… — он снова проводит пальцами по гравировке и переводит взгляд на свежие цветы, оставленные другими жителями Натлана, на монументе. — Капитано был и остается героем, и он действительно много для меня сделал. Без него я бы не прошел… такой важный этап в своей жизни, и за это я буду благодарен ему до самого отхода в Царство Ночи.              Оророн жмурится — да, то, что ему стоит ощущать, это точно не скорбь. Зная, какой путь прошел он — Траин, вспыхивает в памяти заморское имя, — и чего в итоге достиг, — самое главное, что Оророн может и должен чувствовать сейчас, это облегчение, а также честь, что ему было позволено заглянуть вглубь такой необычайной и навсегда запоминающейся души и сражаться бок о бок с ее носителем.              — Это часть твоего взросления, — также коротко отвечает Ифа и кивает, смотря Оророну в глаза. — Хотя война и беспощадна в своем обмене.              Оророн переводит взгляд на Ифу, смотрящего нечитаемым взглядом на статую, и аккуратно касается его плеча кончиками пальцев, заставив того обратить на себя внимание.              — Хочешь… мы поговорим о том, что случилось вчера? — вспоминая недавний упрек друга, старается аккуратно начать Оророн.              Доносящийся до них щебет птиц с крон деревьев и треск пламени с зажженных у стелы факелов кажутся оглушительно громкими, когда они оба замолкают, каждый думая о своем. Ифа не позволяет тишине разъедать между ними остатки тепла и начинает вести издалека:              — Оророн, ты ведь наверняка знаешь, как умирают иктомизавры? Они уходят в горы и погружаются в вечный сон, медитируя перед входом в Царство Ночи…              Конечно, Оророн знает. Для их племени это особый ритуал — и многие старейшины, а также вожди Миктлана последовали их примеру, и даже бабушка Ситлали однажды, напившись, сказала, что хочет встретить свою смерть в горах.              Ифа не дожидается от него ответа, и так зная, и неуверенно продолжает:              — Она хотела уйти туда одна, но не могла из-за яиц. Сначала я правда думал, что смогу ей помочь — по крайней мере оттянуть ее жизнь еще на несколько лет. А потом понял, как наивно мое желание перед такой древней и могущественной силой.              Он горько усмехается, и Оророн смотрит, как его рука теребит полы плаща, а потом переключается на ремень штанов — явно пытаясь отвлечься на что-то.              — Знаешь, она даже мешала мне лечить себя, можешь себе представить? Укусила за палец, когда я держал шприц. И после этого я… не стал противиться. И помог ей отойти в Царство Ночи так, как она этого хотела — взяв заботу о яйцах на себя. Ей, как матери, было это важнее всего перед смертью, — Ифа тяжело выдыхает и смотрит на верхушку стелы, уходящую широким массивом в небо. — Да, и без детального осмотра было понятно, что Бездна забрала у нее уже слишком много. Наверное, я принял верное решение, но это все равно чувствуется так неправильно — когда тот, кому ты помогаешь, практически умирает у тебя на руках.              Он замолкает, и Оророн снова пропускает его душу через себя — мягкая и обволакивающая, словно одеяло, она льется из Ифы одним потоком, и Оророн несмело втягивает ее через приоткрытый рот внутрь — пробуя на вкус горечь, напоминающую слезы. Он чувствует его эмоции — острые и пряные, но все такие же соленые: вина, страх оплошать, боязнь разочаровать кого-либо — особенно самого себя.              Многие считают Оророна достаточно красноречивым, или, как сказала бы Ситлали, мастером пустословить, но сейчас у него не находится никаких слов. Ему хочется вытолкнуть эту печальную синеву, клубящуюся внутри обычно солнечной души Ифы, но он лишь бессильно разводит руками.              — Но ведь ты сделал для нее даже больше, чем она просила… — шепчет он, слегка надув губы, словно ребенок. — Ты не только сбавил ее муки и обеспечил ее детям безопасное рождение, но еще и сопроводил ее в Царство Ночи. Ты ведь знаешь, как много значит это для иктомизавров?              Ифа не смотрит на Оророна, опустив голову, и Какуку беспокойно вертит птичьей головкой, заглядывая ему под шляпу.              — Скорбь и попытка задушить себя в вине — меньшее, чего она хотела бы, чтобы ты сейчас чувствовал, — немного погодя, добавляет Оророн откуда-то из глубин своей груди. — И хотя я не понимаю, как ты можешь винить себя за что-то — особенно после всего, что ты сделал, я все же понимаю, что это отражение твоей души. И это снова только доказывает то, какой ты, Ифа, удивительный…              Я так боюсь не спасти всех, — звучит в голове у Оророна, когда он пересекается внимательным взглядом с глазами, опущенными в уголках.              — Ты продолжаешь спасать меня каждый день, — тихо, но вслух добавляет он, и Ифа поднимает голову, смотря уже более вдумчиво, нежели печально, на Оророна.              Он делает шаг ближе, порываясь будто бы обнять Оророна, но его рука смущенно вздрагивает, и он закидывает ее ему на плечо, сжимая в ладони основание тонкой шеи и притягивая того лицом к себе — так, что их лбы теперь соприкасаются друг с другом.              Ифа и Оророн почти синхронно прикрывают глаза, прижавшись лбами, и молчат какое-то время, дыша друг другом — выражая то, что так тяжело выразить словами. После небольшой заминки Ифа его отпускает, все еще немного грустно улыбаясь, но уже куда более воодушевленно звучит, говоря:              — Это ты удивительный. Просто необыкновенный.              Оророн ощущает прилив инородного чувства, в отсутствии которого его любит обвинять Ситлали, когда лицо будто бы теплеет, словно зрелый корундин.              — Кент, красиво сказано! — чирикает Какуку с головы у Ифы, и тот, будто бы только вспомнив про него, хватается за шляпу, заставив кукузавра слететь с ее верхушки. — Но грустно!              Ифа ловит его за лапку и мягко щелкает по клюву — совсем неощутимо, за что Какуку в ответ хлопает его крылом по лбу. Оророн прыскает от смеха, благодарный кукузавру, что разрядил обстановку, и в последний раз бросает взгляд на мемориал перед ними.