Сансара

      Оророн прилагает все усилия, чтобы погрузиться в медитацию, но его острый слух, словно ловушка, выуживает каждый шорох за окном, и он морщится, безуспешно пытаясь отрешиться от посторонних звуков. Будь то редкие вскрики птиц в сумеречном небе или едва уловимый хруст травы, потревоженной крошечными лапками насекомых — любое, даже самое незначительное движение сейчас способно разорвать тонкую нить его сосредоточенности, и вернуть себе потом самообладание — не так просто, как раньше.              Он встает и закрывает ставни, и в крошечном жилище становится еще темнее — лишь две свечи, стоящие перед ним, отбрасывают дрожащий тусклый свет на окружающее пространство. Оророн снова садится на пол, выпрямляя спину и одновременно заставляя себя расслабить все тело, как его учила давным-давно бабушка. Вдох за выдохом, он не перестает дышать. «Позволь дыханию стать твоим внутренним проводником», — вспоминает он слова Ситлали.              Оророн старается нарисовать ночное небо, покрытое брызгами сияющих звезд, хочет представить его во всех красках и реальном величии — и снова втягивает воздух через приоткрытый рот, следя за каждым своим вдохом и выдохом. Он фантазирует себе легкий шелест теплого натланского ветра и прохладную гладь воды, однако в нос ударяет тяжелый запах зажженных благовоний. Обычно эфирные масла лишь усиливают эффект медитации, но сейчас, когда тело напряжено каждой его частицей, а ладони потеют, так как слишком долго лежат на аккуратно сложенных коленях, мускусный запах забирается прямо в горло, заставляя его хотеть прокашляться. Закрытые ставни не помогают — становится, конечно, на долю тише, однако внутри перестает хватать свежего воздуха.              Шикнув, Оророн поднимается — уже более раздраженно, снова подойдя к окну и распахнув его. В его пространство врывается мелодия ночи: неумолчный стрекот сверчков, зловещее уханье ночных хищников. От далеких гор исходит едва уловимое гудение — оно рождается где-то глубоко под землей и вибрирует в воздухе, недоступное обычному человеческому уху. Откуда-то Оророн улавливает запах дыма, и внутри все поджимается от того, как он хочет наружу.              На самом деле ему совершенно не нравится медитировать дома, чувствуя под голыми стопами не нагретую за день песчаную почву и травинки, а прохладный камень. Окруженному тесными стенами своей лачуги без возможности расправить плечи.              Однако наступило то самое время, и больше всего Оророну сейчас хочется залезть под одеяло и заснуть долгим сном, стараясь никак не касаться себя, чем пытаться добиться гармонии путем медитаций. Он проводит ладонями по голому торсу — ему неестественно жарко, кожа зудит от любых прикосновений, и хочется одновременно как скинуть с себя все остатки одежды, так и наоборот — закутаться в тряпки, чтобы и легкое дыхание улицы не касалось его страдающего тела. Он смотрит на тонкие штаны, которые обычно не прилегают к его телу и пропускают в себя любой сквозняк, на неестественную твердость в них и влажно липнущую к ней ткань, и снова вздыхает, отворачивая лицо.              Это происходит примерно два раза в год — он проследил регулярную последовательность, когда все началось, еще лет в двенадцать, и превратилось в рутину лет в четырнадцать. Ни сама бабушка Ситлали, ни шаманы Миктлана так и не дали ему конкретного ответа на вопрос о том, что именно это такое, кроме названия — Ишкуинан — когда оно случилось впервые. Все, что помнит Оророн — это глубокий транс, в который погрузил его Матла, заставив выпить горькую настойку из трав, когда он укусил старейшину Кахолома за руку до крови, а также лихорадку после этого, длившуюся либо несколько часов, либо несколько дней — примерная протяженность мучений расплылась у него в воспоминаниях. Но он помнит, как после этого проснулся — на чистых простынях и переодетый, а на полу рядом было большое ведро с водой, которую он выпил практически в один присест.              Однако Оророн не был глупцом, и любопытство в собственном естестве посеяло свое зерно в нем практически сразу, как в отражении мутного зеркала он увидел два вытянутых уха у себя на макушке. Ни у кого из людей в его племени их больше не было — зато они были у иктомизавров.              Он погрузился в изучение свитков и старых трактатов, как только у него появился доступ к Обсидиановому Алтарю. Информацию о таких, как Оророн, сыскать было не так уж и просто, однако ему все равно не пришлось заходить в самые дебри, и он довольно быстро нашел ответы практически на все свои вопросы — по большей части между строк, конечно же.              Да, практически — кроме того, почему его оставили родители тогда, в детстве, и значило ли это, что они не были такими же, как он, а его природа — это проклятье, передавшееся от предков, наложивших клеймо на весь их род.              Или на таких особо неудачливых, как Оророн.              Вопросы были скорее риторическими — Оророн и сам это понимал, горько откидывая свитки с найденной информацией о скрещивании крови. Но поиски все же прояснили одну загадку — причину тех странных моментов, когда его словно охватывало внутреннее пламя.              Величественное время любви — такими красивыми словами это называли его предки, которые описывали повадки иктомизавров во время брачного периода.              «В пору, когда древние деревья пробуждаются от долгого сна, а свечение луны окрашивает небо в серебро, начинается удивительное время. В священных рощах и на вершинах неприступных гор собираются благородные иктомизавры. Их оперение переливается, словно сотканное из звездной пыли. Воздух наполняется волшебными звуками — это самцы исполняют древние песни, способные покорить самые строптивые сердца. Они поют, не жалея голоса, практически всю ночь, а иногда трели могут затягиваться на целые дни, однако этот звук не будет различим простому человеческому уху. Так самки выбирают себе пару, оценивая не только внешнюю красоту, но и силу духа, благородство души и чистоту намерений. Когда выбор сделан, начинается удивительное действо — ответная трель самым избранным, не менее завораживающая, после чего происходит ритуал единения, где каждое движение наполнено магией и смыслом».              Оророн вчитывался в магические описания и недоверчиво мусолил информацию у себе на языке. Он не был уверен, что эти благородные обряды имели к нему какое-то отношение, потому что чувствовал себя лишь жалким обрывком от настоящего иктомизавра. Он не мог вписаться ни к ним, ни к людям, предпочитая наблюдать за обоими на уважительном, а иногда непозволительно большом расстоянии, и представлять себя в самом центре происходящих у заврианов манипуляций — поющим трели и ждущим, когда его выберет избранная, было по-своему завораживающе, но все же немного забавно.              Он не знал, кому будет предназначена его песня, и кто вообще вызовет в нем такие неописуемые чувства, странно глядя на иктомизавров — слишком диких для него, несмотря на их разумные глаза и понятные ему мысли, и на приземленных людей, разделяющих свои дни на простые потребности в виде еды, труда и сна, поддерживающих в них жизнь.              Оророн не встречал похожих на него ни в своем племени, ни в других — не считая кецлайна Шилонен, известной кузнечихи в их краях. В процессе своих поисков ему пришлось пробраться через большое количество текстов о представителях этого древнего вида, и это помогло лишь немного определить его природу, но не облегчило собственную задачу ни на кроху.              Нигде не говорилось о людях, скрещенных с потомками драконов — тем более такими, как иктомизавры. Возможно, какая-то информация была в настолько ветхозаветных текстах, что они запросто не дожили до их времени, и это печалило и завлекало его лишь больше.              Так или иначе, состояние, в которое входил Оророн во время «величественного времени любви», не было похоже на красивые и возвышенные описания из свитка. Больше всего в такие моменты Оророн чувствовал себя как животное, коим он, наверное, и так являлся, однако никогда не думал, что его тело будет столь сильно подвергнуто непривычным инстинктам.              Ему не позволили насладиться своим первобытным, истинным состоянием чуть дольше, чтобы прощупать природу его возникновения. После первого же раза бабушка настрого запретила ему выходить из дома, когда начинался Ишкуинан, и как только Оророн начинал проявлять чуждую ему агрессию, его снова практически насильно поили горьким отваром. Потом уже и сама Ситлали, избегая неловких разговоров, стала обучать его особым медитациям, во время которых вместе с пóтом из него выходила вся энергия и жар.              «Коготь… вернее, старейшина Тлапо показал, как делать это», — без стыда признавала собственное неразумие шаманка, и это должно было заставить Оророна прекратить задавать ей все неудобные вопросы. Его любопытство действительно было укрощено — но лишь на какое-то время.              Оророн достаточно быстро овладел специальной техникой от старейшины, так не желая больше пить травы, изменяющие его сознание, что в какой-то момент жизни над ним прекратили надзор, позволяя проводить Ишкуинан в одиночестве. А потом он еще и перебрался от Ситлали в жилище, которое построил за кратчайшие сроки. Кажется, одна лишь сила его стремления к независимости от бабушки стала тем фундаментом, на котором вырос его новый дом.              Это стало его спасением — и одновременно погибелью, потому что он начал исследовать себя так, как не позволили бы шаманы, как не позволила бы бабушка, трогая узловатыми пальцами горячую плоть снизу и поражаясь тому, какие странные волны удовольствия и боли это пускало по его телу. Однако, даже это удовольствие было временным, и чем больше Оророн себя касался, тем больше ему хотелось чего-то темного и чуждого, и от этого желания он испытывал невыносимый жар.              Он быстро понял, что это не выход, и когда ему становилось слишком плохо, то начинал медитировать — прямо как сейчас, однако не всегда его это выручало.              Оророн лакает воду из большого котла, заботливо принесенную им же перед началом первой стадии Ишкуинана. Он сейчас как раз в ней — может контролировать свое тело и мысли, однако звериное нутро уже начинает просыпаться, зазывая в объятия удовольствия и разгоняя всю кровь в его теле. Впервые он не напуган, как обычно, что тело не получается погрузить в транс — как раз тогда, когда следует это делать по заветам бабушки, пока он в сознании.              Нет, сейчас Оророн скорее зол — на себя, что не может сконцентрироваться на медитации, на окружающих, которые решили, что запирать его во время этого состояния — единственно правильный способ, и снова на самого себя — что в очередной раз приносит родному племени столько ненужной мороки. Он представляет лицо Ситлали, как обычно хмурое, которая недовольным, но все же мягким голосом повторяет ему — расслабься, прекрати думать и двигаться. Позволь мыслям приходить и уходить, не привязываясь к ним; наблюдай за ними как за проплывающими облаками.              Он пытается — правда пытается, но больше всего сейчас ему хочется выйти наружу, в ночную среду, наполненную родными запахами и вкусами.              Оророн снова делает глоток воды из чана, а потом дергается, и, сморщив нос, выливает воду на себя — прямо в доме, пропитав волосы и уши влагой насквозь и потушив из-за этого все свечи с благовониями. Под ногами у него становится мокро и склизко — словно он стоит на камне у подножия реки, целясь в проплывающих мимо рыб из лука, а рядом Ифа с удочкой, также стянувший сапоги и закатавший штаны до колен, смотрит на него с улыбкой, как на дурачка.              Мысль о друге сейчас совсем некстати — Оророн вспоминает его теплые шершавые руки и ямочки в уголках рта, и холодная вода, только что опорожненная сверху, будто сходит паром с его начинающей высыхать кожи. Оророн смотрит на штаны, которые облепили морщинистым слоем рептильей кожи ноги сверху; как через мокрую ткань становится видно практически фиолетовую головку его плоти.              Он страдальчески стонет и кидает пустой котел на пол. Тот с оглушительным звоном приземляется на каменную поверхность, отскочив от нее, и катится к стене, пока не сталкивается с ней и не падает наконец на свое дно.              Оророн в то же время стягивает с бедер мокрую тряпку, путаясь в своих непослушных от легкого тремора пальцах. Когда возбужденный член высвобождается из оков, он протяжно стонет, но знает, что если отвлечется, то все то доверие старейшин и шаманов, которое с таким трудом он выстраивал долгие годы, будет разрушено. А главное — ему это не поможет, а сделает только хуже, уж он знает.              Стиснув рот и стараясь не смотреть на возвышающийся орган снизу, он надевает на ноги выходные брюки, не менее мягкие, чем спальные, хоть и более плотные, и темную рубаху. Оророн прячет голову под таким же неброским капюшоном из платка, и, решив в эту ночь дать ногам то, чего они так желают, выходит босой из дома.              По правде говоря, он и сам не знает, чего хочет добиться, нарушив правило бабушки и оказавшись снаружи во время Ишкуинана. Он хаотично двигается вдоль редко встречающихся деревьев, цепляясь за ветви конечностями, скрываясь в тенях не только от зверей и монстров, пробудившихся в сонное для людей время, но и будто бы от самой ночи, пока еще стыдящийся своего состояния. Ему так не хочется, чтобы луна видела то, во что он превращается, но прямо сейчас его неестественно к ней тянет, и прятаться уже поздно — по крайней мере от нее. Он сам выбрал это.              Оророн чувствует, как опьяняющая свежесть и бескрайнее небо над головой, на фоне которого он видит себя особенно крошечным, ударяют в голову посильнее шаманских трав, и его ноги только охотнее погружаются в прохладную почву и траву, двигаясь по пикам скал, огибая человеческие тропы.              Кажется, будто все эти долгие годы ему лгали. Да, Ишкуинан все еще дает о себе знать — тело дрожит и наливается тяжестью, но вместе с тем инстинкты обостряются до предела, даря ощущения, которые он никогда прежде не испытывал. Теперь Оророн видит больше, слышит острее и ощущает то, что раньше было сокрыто от его восприятия. Он чувствует такую силу, которая до этого будто бы дремала в его теле, удушая его полный потенциал.              Обычно живая, но титанически спокойная почва под ногами теперь кажется отдельным организмом, а связь с миром духов будто становится еще теснее. Оророн слышит очень много — различные голоса, их пение сливается воедино, но ему не страшно и не плохо, звуки не оглушают его, как обычно, а лишь вознаграждают чувством наслаждения — за то, что он стал их свидетелем. Он воспринимает движение малейшей жизни в земле, любой взмах крыльев пролетающих на юге алебардовенечников, и этого всего становится даже чересчур много для него одного.              Но в одном Оророн уверен точно — сейчас он чувствует себя намного лучше и живее, чем тогда, когда прятался за каменными стенами, подавляя свою природу.              Неконтролируемо двигающиеся ноги продолжают вести его куда-то в сторону холма Уитцли, хотя Оророн знает их истинную цель, ведомый собственным нюхом и горящими в темноте глазами.              Тело кажется совсем невесомым, когда он, скользнув по резной скале, ловким движением запрыгивает на ветку белокаштанного дуба и приваливается к холодной коре спиной, дав себе передышку от скорости, распирающих чувств, ощущения свободы — вообще всего, что сейчас переполняет его грудь. Ветка под ним кажется обманчиво хрупкой, однако Оророн, укрытый алой листвой, знает, сколько силы таится в изящном дереве, и аккуратно сползает на свой зад, чтобы насладиться моментом чуть дольше.              Он смотрит на запад — туда, где в небе, подсвечиваемые фонарями, парят крупные шары, закрепленные у платформ крепкими канатами. Оророн любуется исполосанными узорами срезами скал, и даже поднявшаяся температура тела и спазм, закрутившийся в животе от долгого возбуждения, не мешают ему наслаждаться ночью.              Один небезразличный ему человек где-то там спит после тяжелого дня — или бодрствует, заботясь о ком-то более слабом и нуждающемся сейчас во внимании. Оророн ощущает какую-то дикую ревность в этот момент, сам не понимая ее природу, и прижимает к горячему лбу грязные от земли ладони.              Ровно в это же мгновение интимную тишину между ним и темным временем разрывает пока еще приглушенный женский смех, и Оророн чуть не наворачивается с широкой ветки дуба, вовремя вцепившись в древесину крепкими пальцами на ногах.              Скрытный по природе, Оророн, который сейчас был еще и наполовину в густых листьях, успешно притаивается в ночном мраке, практически сливаясь с деревом и аккуратно вжимаясь в ту ветку, на которой сидит, конечностями. Он смотрит вниз — на то, как на небольшом вытоптанном клочке земли прямо под ним появляются двое: юноша с девушкой.              Он узнает девушку почти сразу же, как видит на ней наряд Повелителей Ночного Ветра, но понимает, что даже не знает ее имени. У Оророна всегда были проблемы с такими… мирскими вещами, куда лучше он запоминал души — открытые и лучистые, они светились тем ярче, чем моложе были их носители.              — Уцыль, что за чушь!..              Она продолжает смеяться, и Оророн переводит взгляд на парня с собранными в пучок волосами, стянутыми в тугие косички. Его душа тянется к ее — это заметно даже невооруженным взглядом, и Оророну приходится отвести глаза на мгновение — сейчас он слишком чувствительный, чтобы переносить такую ослепительную страсть.              Его смуглую кожу и жилистое, словно у атлета, тело подчеркивает символический цвет Клана Цветочного Пера.              — Серьезно тебе говорю, самая красивая смотровая точка! А какой вид на океан открывается…              Оророн видит, как его сильная рука тянет за собой девушку, и они встают почти у самого края скалы, чуть поодаль от дерева, смотря вперед. Оророн прослеживает их маршрут мутными глазами и тоже смотрит на бескрайнюю синеву, кажущуюся сейчас еще более маняще темной.              — Голова не закружилась? — не всерьез, явно подкалывая, интересуется парень — Уцыль, и все еще безымянная для Оророна девушка закатывает глаза, слегка лягнув его ногой.              — Забыл, откуда я? Повелители Ночного Ветра не боятся высоты… — она звучит уверенно, почти самодовольно, но ее клубящаяся душа выдает сокрытый страх. — Но ты же меня поймаешь, если что?              Оророн вздрагивает. Он слышит их разговор предельно ясно, ведь они сейчас от него в нескольких шагах, но звук все равно будто проходит через толстый слой плотной глины. Куда сильнее его расширенные зрачки и нюх улавливают мелкие капли пота на коже у обоих и мурашки, разбросанные по их телам — от того, как наэлектризованные конечности едва касаются друг друга.              Пара говорит что-то еще — и в этот раз Оророн их уже точно не слышит, пытаясь вернуть мысли в относительный порядок и не выдать себя из укрытия.              Они несмело улыбаются друг другу, и Уцыль смущенно отводит взгляд.              — …Со мной тебе не нужно бояться ничего на этом свете, Ависура.              Это первое, что Оророну удается расслышать после небольшой заминки, и он пробует их имена на языке. А-ви-су-ра… и Уцыль.              Парень с девушкой стоят рядом, смотря на дальний пейзаж, и Оророн видит, как рука Уцыля аккуратно тянется к узкой ладони Ависуры. Она улыбается себе под нос и поддается ему, даже немного робея, и бережно переплетает их пальцы друг с другом.              Оророн прикусывает губу — он чувствует все, от малейшего тепла нагретой кожи до робких вздохов, и с ужасом понимает, что в собственных штанах становится так невыносимо влажно, что пятна проступают на ткани.              — Это теперь будет наше место? — тянет Ависура, и Уцыль нежно улыбается ей, кивая.              — Да. Хочу видеться с тобой здесь каждую ночь…              Они не двигаются, пока любуются ночным небом, и только их ладони, сцепленные друг с другом, то разжимаются на секунду, то снова сжимаются — еще крепче, чем было до этого. Оророн знает, что скоро начнется следующая стадия Ишкуинана, и понимает, что его застали врасплох.              Он мог бы вспорхнуть ночной птицей с дуба, оставшись практически незамеченным и все же напугав до смерти пару, но не хочет рушить хрупкий момент зарождающейся между ними связи, недостойным свидетелем которой он становится.              Сейчас — или все сломается, думает он, когда понимает, что единственным спасением будет погрузиться в медитацию, и расслабляет свое тело, концентрируясь на тепле сплетающихся душ снизу как на горящих свечах в его лачуге.              Мелодия леса, которая до этого переполняла Оророна изнутри, возвращается на свое место, и Оророн снова тянется к ней, вслушиваясь в пение деревьев и звезд. Он все еще чувствует непозволительно много, но приказывает своей голове отрешиться, погружаясь в течение и выпуская из тела остатки духа, которые хранятся во фрагментах его души.              Как он и предполагал, свежий воздух и легкий ветерок, нежно перебирающий его лохматые волосы, в это символичное для Царства Ночи время помогают ему расслабиться. Даже не самая сподвижная поза на дереве не мешает ему погрузиться в медитацию, и постепенно Оророн отпускает руки, которыми держался за ствол дерева, полностью рассеиваясь в состоянии покоя.              Последнее, что он видит и чувствует перед тем, как отойти в другой мир, это яркие огни влюбленных внизу, а также сладость их невинных чувств.              

***

             Оророн приходит в себя далеко за полдень следующего дня, на удивление — в собственной кровати.              Голова ухает от боли, когда он пытается вспомнить, кто он такой, что было после его погружения в транс, и что в принципе произошло этой ночью. Да, он явно каким-то образом вышел из своего состояния и добрался до дома — сам, в этом он точно был уверен, глядя на грязную одежду, в которой так и завалился на кровать, но как это произошло?.. Ответов у него, к сожалению, на руках не было.              В остальном же, несмотря на ощущение сухой стянутости между ног, он чувствует себя просто прекрасно, словно и не было никакого Ишкуинана — только длительная прогулка и крепкий сон после нее.              Оророн осматривает себя в грязном осколке зеркала, подвешенном на стене, на наличие ссадин — ничего, кроме остатков земли в волосах и запекшегося пота, а также черноты на стопах, он не находит, и на этом решает не исследовать свое тело дальше, будто бы боясь разрушить приятную реальность, так сейчас похожую на сон.              Он лишь проводит длинным когтем, зазубрившимся на кончике, по краю своей ладони, обводя выпуклую косточку большого пальца, и вспоминает, как Ависура и Уцыль держались за руки, соприкасаясь своим внутренним миром друг с другом. Он чувствует странное удовлетворение и даже счастье, когда думает о том, как сильна их любовь, и что он, самое главное, смог лично полюбоваться этим.              Оророн знает, что это такое, за свою жизнь он прочитал слишком много книг, чтобы не знать. И хотя сначала его любопытных глаз касались только старые учебные рукописи и фолианты, со временем он стал обращаться даже к приключенческим сборникам и повестям, а уже потом научился незаметно утаскивать из бабушкиной коллекции легкие романы.              Изученные им книги, в которых он искал разгадку о своей истинной природе, дали ответы на те вопросы, которые он даже не задавал. Теперь, к собственному удивлению, Оророн чувствует себя почти экспертом в области любовных отношений, но, конечно, это ощущение несколько наивно — ведь такой замкнутый и неопытный человек, как он сам, который никогда не испытывал романтических чувств, ни за что не может называться экспертом.              Ему знакомы целые вымышленные миры, сотканные из красивых признаний в любви и подвигов героев, жертвенно превозносящих своих возлюбленных на пьедестал. Оророн знает, как нужно любить — чувственно, горячо и искренне, какими жестами надо радовать самых близких, осыпая их цветами, убивая ради них драконов и завоевывая целые земли. И он даже знает то, какой огонь распаляется в покоях влюбленных, когда загораются прикроватные свечи, а на телах остаются страстные следы от поцелуев и ласк.              Одного он не знал все это время — как это происходит по-настоящему. Какие искренние смешки и даже неловкие касания, оказывается, дарят друг другу возлюбленные, которые не сошли со страниц легких романов.              Размышляя об увиденном, Оророн понимает, что он не такой уж и бесчувственный, словно сухая корка хлеба, как он думал раньше, невольно впитывая в себя образ жизни воспитавшей его бабушки.              Он любит все, что его окружает, своей особенной любовью. Травинки и теплую почву, по которым ступает его нога, гудящие камни, блестящие звезды и любопытных заврианов. Лепестки плодов, которые он целует перед тем, как удобрить, флогистоновую тлю, за которой он с почтением наблюдает, и которая жертвует собой ради созревания урожая, а затем уходит в вечность. Он видит красоту в том, как люди наслаждаются плодами их общего труда, весь этот изумительный круговорот жизни и смерти — Оророн его любит.              Он задумчиво чешет голову и вспоминает Ифу. Как ему естественно легко с ним, сколько любопытства вызывает чужое нутро и как часто хочется проводить с ним время — неважно, в работе или веселье. Кажется, будто всегда было что-то такое в его отношении к Ифе, с самой первой их встречи, когда тот оказался в их краях — загадочной, но оттого лишь притягательной фигурой с непривычно широкой улыбкой.              Оророн помнит практически каждый их осмотр — бережный и аккуратный; как уважительно, но при этом совершенно легко относился к нему Ифа в процессе, не вызывая у него привычный стыд за то, кем он является на самом деле. Взрослый и солидный — на фоне Оророна, уже в таком юном возрасте нашедший то, что ему было по душе, он казался блестящим образцом, и Оророн не мог понять, чего хочет больше — быть на него похожим или просто быть с ним ближе.              Ситлали пробуждает в нем похожие чувства. Может ли Оророн так уверенно заявить, что хочет проводить с ней каждую минуту? Наверное, все-таки нет — как бы глубоко он ни уважал свою бабушку, стремление к свободе перевешивает на весах его решений. Почему-то ее уязвимости — Оророн не может назвать это изъянами, просто не имеет права судить такими категориями о ком-то, — не вызывают такое любопытство и желание расковырять сильнее, как у Ифы, забравшись в самую сердцевину воспаленной раны. Он думает о сморщенном лице и горечной складке между бровями у бабушки, и это скорее вызывает чистую грусть и жгучую вину.              О грустном Ифе Оророну думать еще страшнее — кажется, что такие моменты случаются намного реже, и оттого они выводят из привычного равновесия. Но потому они так прекрасны, и Оророн ловит себя на мысли, что хотел бы увидеть, как он плачет. Не потому что желает ему боли, а потому что наслаждается любым проявлением его чувств — даже если это утяжеляет его душу лишними тревогами.              В голове все путается, когда он пытается сопоставить эти чувства вместе: увиденное им под деревом, прочитанное в романах за долгие годы и такое теплое, но отчего-то колючее чувство, вызываемое окружающими, и особенно — Ифой. Кажется, ни один фолиант не способен дать ответ на любой его вопрос, и Оророн готов признаться без смущения — любовь ему незнакома и чужда, он сам все еще как открытая книга.              Но он ее не лишен.              Оророн думает о том, как мысленно перелистнул в себе очередную страницу, когда увидел то, что не должен был, под деревом. Его разбирает любопытство: как изменится его жизнь после этого, станет ли проходить Ишкуинан иначе или все вернется на круги своя с этого момента. Ему становится страшно, что больше он никогда не испытает ничего похожего.              Оророн смотрит на бардак у себя на полу: раскиданный пергамент, перевернутый котелок, утварь для медитации… Ловко и энергично, словно не проснулся несколько мгновений назад, он выуживает конечности из грязной одежды и начинает убирать свой дом, позволяя солнечным лучам, проникающим через распахнутые ставни, ласкать его обнаженное тело.              Хочу видеться с тобой каждую ночь, — крутится у него в голове чужая фраза, когда он немного даже слишком взволнованно хватается за прилипшую к полу восковую свечу, и в его голове растекается желание, которое становится невозможно игнорировать.              

***

      

      В этот же день Оророн приходит к дубу — примерно в то же самое время, когда он смог поймать там Ависуру и Уцыля.              А потом на следующий день. И на следующий.              Что-то его туда тянет и впоследствии пленит — не считая того, что именно здесь он увидел зарождающуюся любовь, конечно же. Оророн чувствует особую энергетику, сидя на ветви дерева и опустив ноги в его огненную листву, и вспоминает, как легко его тело, словно сосуд, подчинилось атмосфере, впустив в себя что-то столь непривычное.              Под дубом, по-видимому, раньше был небольшой лагерь или даже дом, но сейчас об этом напоминают лишь деревянные доски, наполовину втоптанные в почву, да зубчатые обломки со всполохами рисунков на них. Бездна беспощадно рушит все, что видит на своем пути, однако, несмотря на это, место остается каким-то особенным, — скорее всего, из-за того, что бесконечная война наконец прекратилась, и на ее руинах начала зарождаться новая жизнь.              Он верит — или скорее надеется, что Уцыль с Ависурой все же покажутся на их месте, и даже выбирается однажды в племя, обычно не желая мелькать там в самые людные часы днем.              У него занимает немного времени, чтобы найти Ависуру: та ходит на уроки рисования в ассоциацию, где же, судя по всему, и подрабатывает — тем, что очень старательно отмывает красивые горшки от краски; после она закупается овощным соком с пряностями у Янтасар на стадионе и идет домой. Ее дни похожи на другие, и она пользуется всеми плодами юности, беззаботно проводя свое свободное время.              Оророн хочет поприветствовать девушку, но тут же осознает, насколько странно это будет выглядеть. Теперь, когда он стал героем Натлана, молодежь в племени начала обращать на него чуть больше внимания, однако он понимает, что все еще слишком отличается от них, чтобы стать настоящим примером для подражания или близким товарищем. Он не держит на них из-за этого зла.              Мысли Оророна возвращаются к его сверстникам, которые находят время для свиданий в укромных местах. Он размышляет о том, сколько трогательных историй скрывается за их душами, покалеченными войной, но все еще жаждущими жизни. В груди разливается непривычное теплое чувство, похожее на мед, когда Оророн робко представляет себя на их месте. Это ощущение настолько инородно для него, что даже немного пугает.              В одну из ночей, когда его особое чутье решает подсказать о грядущем событии, Ависура и Уцыль все же встречаются. Оророн, уже привыкший проводить время на своем наблюдательном посту среди ветвей, застает их, и эмоции, которые он при этом испытывает, сродни тем, что чувствуют при встрече со старым другом после очень долгой разлуки.              Это входит в их привычку — и привычку Оророна, когда они оговаривают день для следующего свидания, и он туда в очередной раз заявляется как нежеланный свидетель. Он задумывается о том, насколько этично — чересчур человеческое понятие почему-то звучит в голове голосом Ифы — наблюдать за ними вот так, без разрешения, но не может себя остановить.              Какая-то неведомая сила притягивает Оророна к этой паре. Он сам не может понять, что именно влечет его: то ли само место, где расцветает их любовь, словно цветы под сенью дерева, то ли особая аура, которой пронизаны их объятия и взгляды. Возможно, дело в том, как переплетаются их души, создавая узор, подобный древним рисункам на стенах святилищ Натлана.              Погруженный в эти размышления, он теряет счет времени, и часы, проведенные втроем, незаметно сменяются днями — с того самого момента, как он впервые увидел их под раскидистыми ветвями дерева.              Пара устраивает тихие трапезы с бутылью пульке, сочными фруктами, созревшими под жарким солнцем, и вяленым мясом, пропитанным ароматами трав. Они играют в карты, любуются небом, лежа на сваленных под деревом обломках, и делятся друг с другом историями из жизни, — тем, как огонь войны коснулся каждого уголка их земель. Оророн, наблюдавший за ними из тени, постепенно раскрывает тайны их душ. Он узнает о страхах, что терзают их сердца, о долгах перед родными кланами и самим Натланом, а также пропитывается их взаимным желанием, как намасленный брусок.              Их первый поцелуй случается также под звездным небом — словно пламя, между ними вспыхивает искра чувств. Все происходит легко и естественно, будто древний ритуал, ведомый самой судьбой, и Оророн, скрытый ветками, чуть не роняет свое тело, вмиг потеряв контроль над конечностями, когда застает это. Парень с девушкой оказываются так увлечены друг другом, что не замечают шуршания с дерева — либо же принимают его за шум ветра или зверей.              Их теплые — Оророн в этом уверен — губы соприкасаются, будто заново знакомясь друг с другом, и он невольно трогает пальцами собственные, влажно облизывая их сухость и задевая языком пальцы.              Он никогда не видел, как целуются другие, и не целовал никого сам.              Оророн никогда не находил в этом проблемы: его умудренная для своих лет голова всегда была поглощена другим — более духовным и древним, пропитанным горечью долга, и в ней было слишком мало пространства для таких юношеских игр, как любовная привязанность и выражение своих чувств.              Но он соврет, если скажет, что не пытается сравнить увиденное с прочитанным в книгах. И настоящая картина оказывается в разы ярче и лучше — такой, какой он никогда не мог ее себе даже позволить представить. Ровно в этот момент Оророну начинает казаться, будто все эти годы ему чего-то сильно не хватало, словно он прожил с завязанными глазами и заткнутыми ушами, а теперь один из его органов чувств наконец пробудился.              Он вспоминает, как коммуницируют заврианы со своими возлюбленными, прижимаясь и потираясь носами, а иногда, уткнувшись ими друг в друга, сидят так много времени, не двигаясь и дыша воздухом друг друга. У всех свои повадки и привычки, посаженные в них семенем предков, и Оророну остается лишь наблюдать, запоминая и внимая, чувствуя искрящееся тепло в груди при мысли о том, как много любви царит в окружающем его мире.              Ему всегда нравилось наблюдать за животными, находя их повадки где-то отдаленно похожими на человеческие, а где-то — совсем нет, и сейчас он испытывает схожие эмоции, однако все же что-то в них отличается. Дело наверняка в том, что Оророн слишком связан с этими двоими — и он сам виноват, что вклинился в их тесный тандем. Вина и внезапный стыд из-за того, что любопытство довело его до такого, начавшие было растекаться кровью под кожей, оказываются, однако, быстро прерванными.              То, как искренне и нежно переплетаются тела этих двоих, как светятся глаза Ависуры в отблесках звезд, как трепетно Уцыль обнимает ее — все это внезапно заставляет его забыть о собственных терзаниях. В их движениях нет ни тени притворства, ни намека на вину — только чистая, незамутненная радость соединения двух душ. И это настолько прекрасно, настолько чисто, что все его внутренние упреки растворяются в этом сиянии искренности.              С каждым движением губ Уцыль и Ависура оказываются все ближе друг к другу, и Оророн продолжает за ними наблюдать, но теперь его внимание поглощено не попыткой утопить себя в стыду, а красотой момента, свидетелем которого он невольно становится. Он скользит свободной рукой по своей груди, замедляясь на ребрах и останавливаясь на животе в попытке обнять свою талию, и смущенно представляет, так ли похоже ощущается это с тем, что делает пара снизу.              Он никогда не чувствовал потребности в том, чем занимались влюбленные, но сейчас — после всего, что он пережил с ними, застав это в свой Ишкуинан, — Оророн будто становится связанным с ними по крови, и все их увесистые чувства застревают паутиной в его груди.              Почему-то на ум приходит Ифа — добрый и мягкий, терпеливо отвечающий на все вопросы Оророна. Ему становится интересно, как много раз он так же, как эти двое, мог лежать под деревом, делясь нежностью с кем-то другим. Сколько любви и тепла вкладывал он в свои прикосновения? Делал ли это с пылкой страстью, как Уцыль, или с такой гостеприимной нежностью, как Ависура? И кто же стал тем счастливчиком, которому довелось увидеть Ифу в такой момент?              Оророн думает о том, что стоит спросить об этом напрямую, но почему-то эта мысль отзывается неприятным звоном в голове.              Так ли он хочет знать?..              Поцелуй становится более страстным, и Оророн возвращается мыслями туда, где находился до этого. Ависура, толкнув Уцыля к дереву, — опасно близко к тяжело дышащему Оророну, заставив того напугано сжать ноги вокруг ветки посильнее, — упирает руки в ствол рядом с его плечами и продолжает касаться его рта своими губами — поедать, думает Оророн, которому теперь были видны все детали. Он сжимает ткань жилета кулаком, когда видит, словно на ладони, как язык Уцыля заползает ей в рот влажной змеей, а сильные руки развязывают голубой платок на ее поясе.              Страсть, словно искры от трущихся друг об друга камней, рассыпается во все стороны, обжигая Оророну кончики волос, когда ладонь парня скользит ей в широкие штаны, прижимаясь между ног. Ависура расслабляется — дает слабину, уступая сильному, и Уцыль нетерпеливо меняет их местами, теперь уже проходясь губами по тонкой женской шее.              Оророн не может отвести от них своих глаз, одновременно с этим взволнованно следя за тем, чтобы откинувшая назад голову Ависура не посмотрела наверх — туда, где в своем пока что надежном укрытии сидит он. Однако, этого не происходит — Уцыль делает что-то необычное своей рукой, и она, схватившись ладонями за его широкую шею, гибко подбрасывает бедра и высоко стонет.              — Я так тебя хочу… — тихо, на выдохе произносит Ависура — так откровенно, отчего у Оророна дергаются кончики ушей. — Выпей меня до дна…              — Ты сводишь меня с ума, — полурычит ей в ответ Уцыль, и развязанный платок приземляется голубым пятном на землю под ними, когда он опускается перед девушкой на колени, стянув с бедер той струящуюся ткань.              Он ныкается лицом в место, покрытое темными волосами, и Ависура издает очень высокий стон — такой, от которого Оророну становится физически плохо. Он мутными глазами смотрит на то, как руки Уцыля скользят по смуглым бедрам, гладят плоский живот под рубашкой и забираются под нее, сжимая ее груди. Собственные ладони Оророна чуть не рвут жилет на себе — он не ожидал, что страсть двоих знакомцев так сильно повлияет на его состояние, сбив все самообладание.              То, что он сейчас испытывает, тяжело назвать возбуждением — по крайней мере Оророн не чувствует тягостные симптомы Ишкуинана. Но держать голову холодной становится все сложнее и сложнее, когда парень с девушкой оказываются все ближе — куда еще, казалось бы, — падая прямо на доски на земле, и Уцыль, приспустив собственные брюки, входит в ее лоно.              Их движения рваные и быстрые — такие, словно они ждали этого момента очень долго. Оророн смотрит на сведенные на переносице брови Ависуры — так, будто ей больно, однако ее тело ведет себя иначе, танцуя в объятиях юноши, и Оророн понимает, что знает слишком мало об удивительных сторонах человеческого удовольствия. Капля пота скатывается с виска Уцыля и падает на волосы девушки, пропитанные собственной влагой, и отсюда видно, как сильно напрягаются его ягодицы, когда он толкается вперед и сдавленно скулит, отчаянно и непохоже на себя.              В один момент сильные руки Уцыля, блестящие от пота, начинают трястись, и он практически накрывает Ависуру собой, когда задерживается внутри и почти что плачет, уткнув лицо куда-то под ее линию челюсти, и она сцеловывает с его губ стоны, подхватывая те своим голосом.              Они тяжело дышат, находясь в собственном блаженстве, и Оророн осознает в полной мере, чего, настолько особенного, он становится свидетелем. Только он — и бескрайнее звездное небо Натлана, от которого нет никаких тайн.              В его душе теплится гордость от секрета, которым поделилась с ним ночь, но вместе с тем он отчетливо чувствует: пришло время отпустить их. Подглядывать за чужой любовью, пусть даже такой прекрасной, — значит нарушать священные границы доверия. Как бы ни манило его это место, как бы ни тянуло остаться еще хоть на миг, — эта история принадлежит только Ависуре и Уцылю, и он не имеет права быть ее незваным свидетелем дальше.              Сейчас — лучший момент, чтобы уйти, не развеяв магию момента, и Оророн аккуратно спрыгивает с ветки, позаботившись о том, чтобы это произошло настолько тихо и незаметно, насколько способно его наученное тело. Хотя он верит — Ависура и Уцыль сейчас слишком увлечены друг другом, чтобы заметить изменения вне зоны тепла их тел.              Когда ноги Оророна касаются каменистой земли, он тут же скрывается под скалой, на краю которой растет дуб.              

***

             После того, что Оророн впустил в свое сердце той ночью, он чувствует, будто старательно выстраиваемая, но хрупкая реальность неожиданно дает трещины.              Он долго размышляет о том, как меняет людей близость, что она им отдает и как влияет на их обычную жизнь, однако все ответы рассеиваются в воспоминаниях под деревом, и больше никакие ценные озарения не вспыхивают у него в разуме. Это печалит, но Оророн понимает, что такова цена его любопытства.              Белокаштанный дуб неподалеку от племени Цветочного Пера Оророн теперь обходит стороной, и лишь время от времени его туда приводят ноги, но он намеренно избегает место во время своих ночных прогулок.              Он старается не пересекаться с Ависурой. Это не составляет особого труда — их жизни текут в совершенно разных ритмах, однако, когда он все же случайно видит девушку в толпе, то неизменно отводит смущенный взгляд при ее виде. Хотя, конечно, его внимательность всегда оказывается быстрее, и он замечает малейшие изменения в ее внешности, анализируя, как именно преображает человека любовь.              Словно исследователь, Оророн фиксирует эти изменения, пытаясь разгадать тайну чувств, все еще не поддающихся ему самому, и ощущение, что он получил ценное знание, которое невозможно было купить ни за какие богатства, делится с растекшейся внутренней пустотой — такой, будто из его души вырвали еще один кусок.              Оророн думает о том, как повлияет это вмешательство на течение его следующего Ишкуинана и на него самого. Теперь ему категорически не хочется запирать себя в стенах дома, мучая медитациями — неискренними, дающимися тяжело, нацеленными будто бы не на то, чтобы помочь, а на то, чтобы упокоить излишне строптивое тело.              Может быть, об этом говорила бабушка Ситлали, когда настрого запрещала ему взаимодействовать с внешним миром во время Ишкуинана. Оророн не чувствует, что жалеет — как можно жалеть о целом новом мире, который теперь открылся для него, до этого неразумного и огражденного? Чувство, которое он испытывает, не похоже на жалость.              Он вожделеет, находясь в предвкушении от следующего Ишкуинана. Кажется, будто теперь он слишком много знает, чтобы просто не думать об этом, и он не собирается больше сдерживать себя — не тогда, когда он успевает заскучать по тому чувству, которое ему подарили двое влюбленных. В голове уже проносится, как он выбежит на улицу, скинет с себя одежду и погрузится в холодную родниковую воду, где его тело будет ласкать сама природа — наедине с серебристой луной.              Да, наверное, это все еще не восполнит его тягу к чужой близости, однако Оророн знает, что чувство свободы оправдает все его годы воздержания до.              Для окружающих, кажется, Оророн остается таким же, каким был раньше, но внутри него распаляется целый огонь. Только Ситлали, знающая и мудрая, процеживает его через свой острый и недоверчивый взгляд.              Когда они остаются наедине в ее доме, и Оророн, пришедший помочь ей с уборкой после похода в лечебницу Ифы, слишком воодушевленно напевает себе под нос, пока протирает пыльные книги тряпкой, она громко приземляет рядом табурет, на который становится, чтобы достать горшки с верхних полок стеллажа.              — Ты ведь знаешь, что я надеру тебе уши, если ты учудил что-то, — едко выдавливает она — не спрашивает, — утверждает, — и Оророн перекладывает тряпку в другую руку, обходя бабушку и начиная протирать полки по другую сторону от нее. — Опять этот дуралей тебе подыгрывает?              «Ифа тут не причем», — хочется сказать Оророну, но вместо этого он лишь улыбается и отрицательно мотает головой.              — Ну что ты, бабушка. Думаешь, меня ничему жизнь не учит?              Ситлали сжимает губы в узкую полоску.              — Сдается мне, что ничему.              Оророн отводит глаза и опускает тряпку в ведро с водой, полоща ту и старательно выжимая мутную воду. Наверное, если он скажет что-то еще, до выдаст себя с головой, и липкое чувство страха пробирается с его поясницы к шее.              Он не может разрушить это доверие — не сейчас, когда накануне было долгожданное чувство высвобождения. Поэтому лишь послушно кивает и серьезно смотрит на Ситлали, коротко бросая:              — Я не подведу.