Сансара

      Обычный день Ифы проходит так, как день до, день после и другие дни в его жизни, сливаясь в поток монотонной рутины.              Его утренний ритуал прост и неизменен: он рано просыпается — скорее по привычке, чем по необходимости, пьет кофе, который варит с особой тщательностью, и обязательно обходит пациентов. В его скромной лечебнице иногда остаются на лечение заврианы, требующие особого ухода, и Ифа никогда не пренебрегает возможностью проверить их состояние. Какуку в это время кружит у него над головой, иногда пытаясь помочь, принося найденные ягоды или травинки или просто делясь своим хорошим настроением.              Впрочем, порядок этих действий порой меняется местами — случается, что первым делом после пробуждения Ифа спешит к своим пациентам, а уже потом, убедившись, что с ними все в порядке, переходит к заботе о себе.              После этого он готовит расходные материалы на день, погружаясь в аромат полевых трав, и проверяет оставленные на доске объявлений у его клиники заявки. Он неизменно обращается к своему старому справочнику — толстому, в темном кожаном переплете, покрытом царапинами, за которыми скрывается целая история, и вносит в расписание новых пациентов, которых ему нужно будет посетить. Сверившись с расписанием на текущий день, Ифа, если остается немного времени, скромно завтракает злакофруктами или яйцами, и после этого отправляется на приемы.              Практически всегда Какуку сопровождает Ифу в его путешествиях, оставаясь присматривать за лечебницей лишь в тех редких случаях, когда путь предстоит совсем недолгий. В остальном же во время его отсутствия заботу о клинике берет на себя либо Оророн, когда он не занят, либо Ксоко — молодая девушка из их племени, практикующаяся в завроветеринарии.              Она помогает ему уже почти целый год, хотя поначалу Ифа и категорически отказывался от того, чтобы кто-то брал на себя его труд. Однако с годами влияние Бездны казалось все сильнее, и все чаще он чувствовал, что его помощи не хватает всем. И только когда Ифа свалился с ног прямо у двери своего дома из-за того, что не спал четыре дня подряд, он понял, что нужно найти себе полноценного помощника — желательно, ходящего на двух человеческих ногах и спящего больше него самого.              Ему немного неловко называть Ксоко ученицей — он не чувствует, что обладает той долей мудрости, при которой имеет право обучать кого-то своему мастерству, однако девушка, слишком упорная и трудолюбивая для того, чтобы мириться со скромностью Ифы, сама так назвалась, когда ступила на порог его лечебницы. Она не попросила даже монетки моры за свою помощь, хотя Ифа, конечно, платит ей по сей день каждый месяц.              Ксоко успевает зарекомендовать себя в качестве ответственной помощницы и иногда даже принимает несложные инциденты — конечно же, только в случае отсутствия Ифы на месте. В оставшееся время она внимательно наблюдает за каждым его движением и изучает сделанные им записи, а также старые справочники, которые были составлены прошлыми поколениями его семейства.              Ифа ходит на вызовы ровно до полудня, после чего возвращается в родное племя, заполняет карты и делает всю оставшуюся работу в клинике, а также принимает на осмотры новых и старых пациентов. Где-то в перерывах он находит время на то, чтобы пропитать свое бренное тело какой-то пищей, а иногда даже выуживает минуту на то, чтобы побренчать под гитару, сочиняя аккорды.              Сегодняшний день не становится исключением — Ифа все также привычным образом встает с первыми лучами солнца и будит досыпающего свое Какуку, нахохлившегося и недовольного, словно пернатая тефтеля. Маленькая каменная печь, повидавшая больше него самого, на толстой подложке, уже трещит углями внутри, когда он ставит на нее котелок с кофе и выходит из дома — совсем ненадолго, проверить заявки, чтобы сократить время.              В последнее время в лечебнице были достаточно спокойные дни — атаки Бездны значительно уменьшились после войны, и теперь вся боевая сила Натлана была сосредоточена только на самых проблемных точках, а не защите всего региона. Благодаря этому заврианы, наконец, стали жить спокойнее — дружелюбнее вести себя с людьми, восстанавливать свою популяцию и меньше заражаться сверхъестественными недугами, от которых не всегда были лекарства.              Когда он открывает потрескавшуюся от времени дверь, из ее щелки выпадает наспех свернутое письмо — возможно, курьер побоялся его беспокоить, и Ифа с любопытством кладет то в карман своих штанов, заметив на ленте знамя Повелителей Ночного Ветра. Новых заявок, как и ожидалось по его прогнозам, не оказывается, и Ифа, нетерпеливо забежав по деревянным ступенькам обратно в дом, убирает кипящий с огня кофе и разворачивает письмо прямо там, стоя над печью в одних спальных штанах.              Письмо оказывается от великой шаманки — Ифа сразу узнает витиеватый почерк, напоминающий наскальные росписи древних цивилизаций, и с еще большим интересом погружается в чтение, зная, что Ситлали никогда не пишет просто так.              «Я буду краткой — жрецы Повелителей Ночного Ветра нуждаются в твоей помощи. Оророн столкнулся с редким случаем, который выбивается из нашей специализации, и даже советы старейшины Тлапо не смогли помочь в той мере, что помогали всегда. Проблема касается… более звериной части Оророна, поэтому, Ифа, ты нужен нам срочно, иначе, боюсь, мы не справимся с ним сами. Я расскажу тебе все подробности, когда ты прибудешь».              Ситлали действительно оказывается краткой — Ифа чувствует, в какой спешке составлялось письмо, и даже видит пару капель от чернил на плотной бумаге. Он тушит угли в печи водой и, не отрываясь от письма, тянется к деревянным полкам, на которых хранится часть его записей о пациентах, которая не влезла в миниатюрную лечебницу. Он тут же одергивает руку: ну конечно, карточка Оророна — хотя Ифа бы скорее назвал это писанием, — особенная, она точно не здесь, среди остальных.              Он тянется к нише в стене недалеко от кровати — в ней лежат иссохшие травы и потрепанные портреты родителей, строгие и тронутые временем. Там же оказывается карточка Оророна, которую Ифа однажды сентиментально спрятал, подумав, что будет неловко, если ее главное действующее лицо когда-то натолкнется на нее из-за своего любопытства. Он проводит пальцами по шершавому корешку и пропитывается воспоминаниями, связанными с предметом.              Оророн не был его пациентом — по крайней мере, сам Ифа так практически никогда не считал. Лет восемь назад, когда к нему, задержавшемуся в племени Повелителей Ночного Ветра по другому вызову, еще совсем юному и только в процессе обучения, обратилась сама бабушка Ицтли, всеми почитаемая великая шаманка, он опешил.              А потом понял, с каким случаем столкнулся.              Оророн был… уникальным — по многим причинам, не только из-за своей природы, но и из-за того, как мыслил и видел их мир. И Ифа, до этого скептично относившийся к потенциальному пациенту, с любопытством взялся за это интересное дело.              На тот момент они уже технически знали друг друга — когда-то Ифа удостоился чести познакомиться с Ситлали в неформальной обстановке, когда путешествовал по племенам Натлана. Тогда же он столкнулся с Оророном — совсем еще ребенком, маленьким и прытким, как попрыгунья. Ифа плохо помнил этот день — совсем давно это было, когда оба его родителя еще были живы, но уже тогда он зацепился на пару ушек на макушке у мальчика.              Поэтому в тот день Ситлали даже практически не застала его врасплох — по крайней мере, с ней они были знакомы, и для Ифы оказалось настоящим почетом принять просьбу о помощи от великой шаманки Повелителей Ночного Ветра.              Во время осмотра Ифа заметил много вещей — в частности, что человеческого в Оророне было столько же, сколько от иктомизавра, и последнего было намного больше, чем могло показаться на первый взгляд. Помимо острых клыков и пары длинных ушей, торчащих из волос, у него также наблюдался небольшой слой роговой кожи в местах, которые не были заметны при обычном взаимодействии, будто бы чешуйки на птичьих лапках, — на голенях и предплечьях, а также короткий, но довольно плотный кожаный хвост, лишь отдаленно напоминающий тот, что был у иктомизавров.              Оророн был очень тихим и глядел на него своими огромными разноцветными глазами, когда Ифа бережно осматривал его худощавые ноги — симптомы больше всего походили на чешуйчатый дерматит, который случался только у заврианов, и, сделав себе пометки, он с легкостью смог прописать Оророну нужные травы и мази, которые избавили его от недуга.              Тогда он немного посомневался, но все же завел карточку больного на мальчика — и, как оказалось в дальнейшем, совсем не зря, потому что после этого ему пришлось иметь дело с необычным пациентом еще много раз, ведь тот имел на удивление хрупкое здоровье.              Поначалу Ифу разбирало любопытство о том, откуда этот Оророн такой взялся и где его родители, но он учтиво молчал, отвлекая мальчишку забавными историями и шутками. Ситлали также не то чтобы охотно шла на контакт, лишь интересуясь процессом самого выздоровления внука и иногда влезая к ним в комнату прямо во время приема, чем заставляла ребенка как-то сконфуженно вжимать голову в плечи.              «Легко дается человеческая речь, однако умеет очень правдоподобно имитировать звуки иктомизавров», писал Ифа в карте Оророна. «Может вращать головой во все стороны — напугал, когда развернулся так в первый раз. Нуждается в прохладной температуре, а также заметно приободряется ночью, поэтому днем требуется сон. Ногти на ногах и руках растут быстрее человеческих — не любит их стричь и, судя по словам бабушки, даже кусается, если попробовать сделать это без спроса…».              Они достаточно быстро выстроили крепкую связь — несмотря на ощутимую тогда разницу в возрасте, и Оророн начал доверять ему намного больше. В один из приемов он так и открылся ему — легко и просто, рассказав свою жуткую историю таким же тоном, каким рассказывал про пойманного окуня сегодня утром.              Ифа тогда не нашел красивых слов, и лишь ответил, что рад, что сейчас Оророн с ними.              Видимо, мальчика тогда это удовлетворило, хотя Ифа иногда до сих пор задумывается о том, каково было простому ребенку жить с мыслью о том, что тебя не должно было быть с самого рождения. Он еще узнает об этом — позже, когда во время битвы за Натлан Оророн впутается в беды с Предвестником Фатуи, однако тогда — в тот самый момент признания, он старался не смотреть в глаза ребенку — слишком глубокие и осознанные для его возраста, отчего пугающие до дрожи.              Тогда же Ифа узнал про особую связь Оророна с человеческими душами и нашел объяснение всем странным фразам мальчика, которые он бросал во время их встреч, будто бы смотря не под одежду даже — под саму плоть и кости, туда, куда невозможно было добраться кому-то еще. Как истинный член племени Повелителей Ночного Ветра.              «Никаких аномалий в работе глаза не было замечено, однако Оророн утверждает, что видит им невидимые вещи лучше всего. Что бы это ни значило. Глаза — отражение нашей души, и Оророн является хорошим воплощением этой фразы…».              С возрастом, а также опытом самого Ифы, Оророн все сильнее креп и реже болел, и все чаще Ифа захаживал в дом Ситлали не для того, чтобы осмотреть своего приятеля-пациента, а чтобы угоститься племенным чудо-супом и обсудить с ними обоими последние новости.              А когда Оророну стукнуло пятнадцать, он принял важное решение — съехал от бабушки в дом, который возводил собственными руками последние несколько лет, не прибегая к чьей-либо помощи. Однажды, пригласив Ифу на новоселье, он заодно поделился своими тревогами о здоровье, и именно тогда Ифа осознал, что больше не может продолжать относиться к нему как к обычному пациенту-завриану. В парнишке он увидел слишком много того хрупкого человеческого, полного чувств и внутренних переживаний, что тот прятал все эти годы за слоем аккуратного недоверия.              А сам Оророн, похоже, либо намеренно юлил, либо действительно не осознавал, что обычная простуда, настигшая его накануне, — это повод обратиться к любому лекарю или шаману. Совсем необязательно было беспокоить именно Ифу.              В этот момент, как считает Ифа, и началась их дружба — с довольно странной предысторией, по-своему аномальная, когда он впервые посмотрел на него не как на причудливого звереныша с детским лицом и дикими повадками, а на юношу… со своим характером.              Иногда он продолжал вести записи — уже больше для себя, нежели для пользы, сохраняя любопытство к природе Оророна и вписывая в дневник свои случайные наблюдения и мысли. Но в какой-то момент совсем перестал — забот с возрастом заметно прибавилось, да и сам Оророн уже практически не вызывал столько вопросов, сколько когда-то раньше.              Сейчас, пробегая пальцами по желтоватым страницам, Ифа погружается в водоворот эмоций. К естественной тревоге и беспокойству за друга примешивается тень давно забытых чувств: то старое и когда-то практически забытое любопытство, жажда знаний и тяга к исконно научному… и немного животному — в лице Оророна. Кажется, именно так ощущается ностальгия, думает он.              — Кент, что за беготня? — Какуку, до этого клевавший корм в своем гнезде, приземляется Ифе на плечо — он, привыкший, почти не морщится, почувствовав острые коготки птенца на голой коже.              Ифа закрывает карту Оророна, словно его застали за чем-то постыдным, и, помусолив кончик пальца во рту, отпивает забытый на время и успевший немного остыть кофе.              — Все в порядке, кент. Присмотришь сегодня за лечебницей вместе с Ксоко? — Ифа убирает дневник на место в стене и поднимается из-за стола, и кукузавр взлетает с него, пересев на подоконник.              — Не вопрос, кент! Будет сделано, кент! — чирикает он, и Ифа аккуратно гладит пернатую голову.              

***

             Ифа чувствует, что немного ломает голову — сильнее обычного, когда собирает сумку с собой к Оророну. Ситлали, то ли действительно неведующая, чем страдает Оророн, то ли рассеянно забывшая упомянуть хотя бы какие-то детали в письме, не облегчает ему задачу, и Ифа складывает в мешок то, что обычно пригождается любым заврианам и людям, попавшим в беду — бинты, простые травы для настоев, охлаждающие и наоборот — согревающие, да смеси целебных порошков для приема внутрь, сделанные им самим или купленные у торговцев со всего Натлана.              Сумка оказывается довольно хилой, но Ифа почему-то чувствует, что случай предстоит непростой. Все дело в письме Ситлали — она почти никогда вот так ему не пишет, последний раз был только когда она попросила отдать Оророну сумку с талисманом — уже потом он узнал, что стал частью хитросплетенного замысла шаманки по спасению собственного внука и их родины.              А еще дело было в самом Оророне — давно ему требовалась помощь не только шаманов их племени и самого старейшины, а еще и Ифы. Это значит что-то серьезное, и беспокойное смятение разливается у него в груди, когда он думает, что могло приключиться с этим проказником в этот раз.              Ифа не раз думал о мрачных вещах, связанных с Оророном: о том, что такие необычные особи, как он, долго не живут, сколько проблем со здоровьем они имеют, как тяжело им иметь потомство… Он постоянно прокручивал эти мысли у себя в голове, готовил себя — с момента, как стал его лекарем, но немного расслабился на время, когда они подружились. И сейчас, несмотря на разумную мысль, втолковываемую в голову на протяжении долгих лет — что природа Оророна может сыграть с ним злую шутку, Ифа чувствует, как липкое ощущение тревоги двигается от самого затылка до поясницы.              Впервые ему совершенно не хочется думать о том, какая судьба может случиться с Оророном. По крайней мере — не в его отсутствие.              Когда Ифа отправляется в путь, Ксоко уже находится в лечебнице — свежая и жизнерадостная от того, что получается быть полезной. Она несет стог хрустящего сена в загончики, когда замечает его и машет в ответ.              — Хорошо тебе потрудиться, Ифа! — она взмахивает длинной чернявой косичкой на прощание, и Ифа желает ей удачи, отсалютовав перед этим одной рукой.              Он решает не утруждать Какуку и направляется к жилищу Оророна в одиночку, и сила Глаза Бога подгоняет его, помогая преодолеть расстояние за рекордно короткое время.              Путешествие требует от него немалых усилий. Хотя в его профессии экстренные ситуации — привычное дело, даже самый сложный путь к пациенту обычно кажется ему лишь разминкой перед настоящей работой. Но сейчас Ифа вынужден привлечь все свои силы, потому что без верного завриана ему приходится пройти сложный маршрут: карабкаться по отвесным скалам и огибать природные источники, которые бьют из-под земли, создавая дополнительные препятствия на пути, и лишь блестящий камень, вибрирующий теплом на спине, помогает ему не быть таким медленным, как простой человек.              Когда вдали начинает виднеться небольшая лачуга Оророна, Ифа все же замедляется, переводя дыхание и вытирая пот, струящийся по лбу, рукавом плаща. Он замечает Ситлали — та стоит рядом с высеченной из камня скамьей в окружении жрецов, в числе которых был старейшина иктомизавров Тлапо, крупной фигурой возвышающийся среди людей. Двое из них — Кахолом, верховный жрец, знакомый Ифе, и второй — помоложе, имени которого он не знает, о чем-то увлеченно спорят, и Ифа чувствует напряженную атмосферу, царящую в их кругу даже до того, как оказывается вблизи.              Они замечают его практически синхронно — сначала один, а потом остальные по цепочке, и Ифа почтенно кивает всем, когда наконец добирается до кострища.              — Спасибо, что добрался так быстро, — вместо приветствия кивает ему в ответ Ситлали — как всегда сварливая и слегка взлохмаченная, словно против своей воли поднятая из кровати, она смотрит на него знакомым птичьим взглядом, напоминающим тот же, что и у отпрыска.              — Не будем тянуть с этим. Шаманы Повелителей Ночного Ветра будут тебе очень благодарны за помощь, Ифа, — ему кивает второй жрец, что помоложе — на вид сверстник него самого, и в разговор вклинивается Кахолом, недовольно насупившись.              — …А я все равно настаиваю, что в священный ритуал Ишкуинана нельзя допускать посторонних, особенно чужаков из других племен… — продолжает он прерванную появлением Ифы речь.              Брови Ифы вопросительно взлетают вверх, и Кахолом, заметив этот жест, приподнимает свою смуглую ладонь, словно пытаясь смягчить обстановку, но его голос остается таким же жестким и непреклонным.              — Не стану отрицать выдающиеся способности нашего гостя, — продолжает он. — Но считаю, что это несколько выходит за рамки его… специализации.              — Но мы уже опускаем руки! Что предлагаешь с ним сделать, бросить на произвол?!..              Ситлали поднимает глаза на парочку и морщится, и Ифа видит, как утомленно она трет переносицу пальцами.              — А, может, мы прекратим уже перекрикивать друг друга и введем в курс дела человека, прибывшего из Клана Цветочного Пера специально ради этого?! — ее голос звучит низко и властно, а последние слова буквально вырываются наружу раскатами грома, холодя кожу. Спорящие жрецы замолкают, замявшись, и их лица выражают явное смущение — так же выглядят провинившиеся мальчишки, которых застали за шалостью.              Видимо, этот тон бабушка отточила за долгие годы на отлично.              Ифа ловит обрывки фраз. Ритуал, чужак… Он трет свободной от сумки рукой заднюю сторону влажной шеи и кашляет.              — Да, будет очень славно, если вы посвятите меня в подробности произошедшего, и уже потом мы будем решать, — он неловко откашливается, осматривая окружающих. — …Зря ли я тут.              Кахолом смеряет его нечитаемым взглядом, сердито хмыкнув, а молодой жрец виновато опускает глаза, будто бы извиняясь за поведение напарника. Ситлали, обведя взглядом их двоих, лишь закатывает глаза и громко цыкает, после чего встает и складывает руки на груди.              — Оророн рассказывал тебе про его особое состояние, в которое он входит примерно два раза в год? Иногда чаще.              Ифа тревожно переводит взгляд на запертую дверь дома, за которой не слышится ничего, и на все такие же насупившиеся лица жрецов. Погода соответствует их общему настроению, сгущаясь туманом у пиков гор и скрывая за плотной серой мглой солнце. Ему становится все больше не по себе, однако он никак не показывает это, спокойно покачав головой в стороны.              — Не рассказывал.              — Ох… — Ситлали берется за лоб, словно еще сильнее раздражаясь, и Ифа терпеливо смотрит на нее, выжидая, когда шаманка перетерпит очередной нервный приступ. Ее следующие слова жгут, словно жало. — Я думала, что вы близки. Какая мука, все объяснять… вам, мужчинам, проще понять друг друга в этом вопросе.              Из-за жрецов раздается верещание Тлапо, и все поворачивают в его сторону головы, на мгновение замолкая. Иктомизавр смотрит на Ифу, будто пробираясь своим лазурными зрачками сквозь плоть и кости, пытаясь добраться до самых потаенных уголков его души, и от этого пронзительного взгляда у него по спине пробегает холодок. Не в силах выдержать этот сверхъестественный осмотр, Ифа поспешно отводит глаза и ищет ими человека, в чьей адекватности он уверен — Ситлали.              Именно она вызвала его сюда, и сейчас он инстинктивно обращается к ней как к единственному надежному якорю в этом море неопределенности.              — У иктомизавров это считается… ну, брачным сезоном, так это называют? Но наши предки прозвали его Ишкуинаном, — Ситлали произносит это так равнодушно, процеживая каждый звук, будто ее слова ничего не значат, и Ифа чувствует, будто в горле начинает ощутимо першить. Он хочет откашляться.              Оророн ни о чем таком ему не рассказывал, и даже во время их вечных приемов он не замечал в мальчике подобных изменений. Хотя, возможно, тогда он был еще слишком мал, чтобы реагировать на подобные… вещи, и Ифа задумывается — а насколько рано вообще это могло случиться у такого, как Оророн — гибрида?..              — …Обычно поздней весной и перед зимой, но иногда он выбивается из своего календаря. Что же, мы — старшие племени — давно не следим за проходящим у него Ишкуинаном. Примерно с того момента, как он поселился в отдалении от племени. Должна сказать, что этот негодник не вызывал никаких проблем — ровно до сегодняшнего дня…              Верховный жрец, до этого молчавший, присоединяется к рассказу Ситлали, почтительно глянув на женщину:              — Прошу меня простить, что вмешиваюсь… однако хочу заметить, что симптомы эти случились ровно в тот момент, когда мы узнали, что юноша перестал принимать травяные настои. Он отчитывался нам о том, что пьет, долгие годы, но Матла сообщил, что Оророн давно не захаживал к нему по этому поводу.              Ситлали снова недовольно цокает и стреляет хмурыми глазами в жреца.              — А это тут причем? Оророн уже давно не принимает никакие травы без надобности — у него от них потом несварение. Коготь и я научили его правильным медитациям!              Иктомизавр снова верещит, немного тряся пернатой шеей, будто бы подтверждая слова Ситлали.              — При всем уважении, великая шаманка и старейшина… не думал, что соглашусь, однако, действительно, в свитках говорилось, что если принимать настои… — молодой жрец пытается аккуратно вклиниться, внезапно заняв сторону Кахолома, но Ситлали на него даже не смотрит, лишь дернув плечом.              — Цыц! Глупости!              Ифа фиксирует у себя в голове детали — какие бы то ни были, прорываясь через слой бессмысленных перебранок, и, откашлявшись, все же задумчиво произносит, используя привычные формулировки:              — Значит, все было хорошо — я бы хотел услышать немного более детальное описание этого состояния, чтобы понимать, с чего мне начинать диагностику… И также я бы хотел знать, что такого случилось сегодня, что оно уже недотягивает до этого определения «хорошо».              Он подходит ближе и встает в условный круг, образованный шаманами, в котором замечает следы усталости и потрепанности на всех троих. При таком близком контакте ему становится некомфортно, особенно учитывая то, как внимательно, будто бы оценивая, его оглядывает Кахолом, и за густыми усами видно, как он сжимает тонкие губы в линию.              — В нашем клане Ишкуинан — это не просто природное явление, а древний ритуал, передающийся из поколения в поколение… Давно в нем, однако, никто не участвовал — не на моем веку точно, — Ситлали снова берет на себя инициативу и отвечает Ифе, и тот благодарен, что из всех это делает именно она. — В эти дни Оророн уединяется у себя в доме, и духи оберегают его покой, пока он погружается в медитацию, соединяющую обе его природы.              Ифа запоминает каждую мелочь, пытаясь впитать в себя новые знания об Оророне, заставляющие его… ну, не то чтобы как-то иначе посмотреть на друга. Было бы скорее странно, если его особенности не сталкивались в родном племени с какими-то традициями.              Однако эта информация для него все еще новая, и Ифа на мгновение даже заминается, пытаясь понять, зачем им понадобился именно он, когда шаманка перебивает его мысли и продолжает свой монолог.              — …Обычно это длится не больше трех дней. Его дух крепнет. Каждый рассвет он встречает лицом к востоку, впитывая первые лучи восходящего солнца, и таким образом закрепляет связь между своим человеческим и звериным, беря под контроль животные… привычки.              Ифа дергает бровью и оживляется, ощутив, что рассказ Ситлали подходит к концу, и перебивать ее не будет откровенным хамством.              — Животные привычки? Можно поподробнее?              Ситлали переводит взгляд на жрецов, и оба отводят глаза — Кахолом все еще немного недовольно, а молодой — смущенно.              — Нет, ну право слово, как два дитя! Сначала было не заткнуть, а тут, смотрите — оба не при делах, — Ситлали небрежно фыркает, сдувая попавшую в глаза прядь волос, и складывает руки на груди — явно в защищающейся позе.              Кажется, ей также неловко продолжать отвечать на расспросы Ифы.              — Обычные такие привычки… как у любого здорового юноши или иктомизавра его возраста… если позволишь, то без подробностей, — буркает она.              Ифа недоуменно смотрит на всех троих, и молодой шаман, будто бы почувствовав, что сварливые соратники постарше не намерены растекаться мыслью по древу на такую неудобную тему, робко продолжает за Ситлали.              — Оророн черпает силу из земли и становится проводником между мирами. В такие моменты он немного теряет себя, плохо реагируя на человеческую речь и ревностно защищая свое личное пространство… ну и испытывает прочие симптомы, характерные для брачного сезона иктомизавров.              Обычно Ифа терпеть не может размытых формулировок в работе, но сейчас его привычная прямолинейность кажется не таким уж и верным подходом. Речь идет не о завриане-питомце, верно помогающем на грядке или в охоте, а об Оророне, который для них всех был сначала человеком и товарищем, а уже потом — гибридом. Кажется, последнее, чего хочется всем троим — это обсуждать, какие именно заврианские привычки юноша перенял у своих предков.              И хотя Ифа понимает, что в данном случае поднимается жизненно важный вопрос, он также видит, как эта жгучая неловкость отражается на чужих лицах, из-за чего утомленно выдыхает.              Ему тоже неловко, хотя он и чувствует рвение помочь другу во что бы то ни стало. Объяснения жрецов лишь сильнее его путают, и он сжимает сумку за плечом, решив занять руки хоть чем-то.              — Кажется, уловил… но старейшины, при всем уважении к традициям Повелителей Ночного Ветра — верно понимаю, что вы не пробовали относиться к Оророну в этот период как к обычному иктомизавру? Отпускать его на волю и давать пройти всем… натуральным процессам так, как было заложено в его природе?..              Верховный жрец оживляется и фыркает, покачав головой.              — Оророн — не обычный иктомизавр, уважаемый Ифа. И священные иктомизавры — все же не простые заврианы, с которыми вы привыкли иметь дело в своей работе, — высокомерно вставляет он, посмотрев на Тлапо и почтенно кивнув в его сторону. Завриан немигающе глядит на него в ответ, никак не отреагировав на лесть, и тот, кашлянув, продолжает. — В древних свитках нашего племени подробно рассказывается о процессе Ишкуинана у молодых гибридов, и сравнивать это с обычным периодом размножения слишком наивно.              Ифа чувствует, что начинает раздражаться — от немного бессмысленных разговоров с занудными старейшинами и их таких же обтекаемых формулировок, оттягивания встречи с Оророном и осуждения в его сторону за то, что он еще даже не успел сделать.              — Это, конечно, понятно, — кое-как сдерживая рвущуюся наружу ответную надменность, парирует он. — Но вы все еще зачем-то обратились ко мне — завроветеринару, лечащему «простых» заврианов.              Повисает неловкая тишина, которую нарушает молодой жрец, хмыкнув, явно довольный, что его оппонента задели.              — И не поспоришь.              Ифа вновь обращает взгляд на Ситлали. Ее лицо все также искажено раздражением, но теперь это раздражение иного порядка — глубоко личное, проросшее корнями в ее многолетнем опыте. Кажется, что это крушение целой системы личных убеждений, на которых строилась ее жизнь — да и не только ее, всего племени, кажется. Это как минимум задевает гордость.              Шаманка, видимо, почувствовав взгляд Ифы на себе, решает подвести их разговор к долгожданной кульминации:              — Все усложняется тем, что свиток, на самом деле, всего лишь один, — Кахолом закашливается, когда Ситлали топчет его гордость в землю суровой правдой. — И содержит весьма скудную информацию. Гибриды, подобные Оророну, жили в нашем племени так давно, что не осталось никаких более подробных рассказов об их среде. Все, что мы имеем — это ритуал Ишкуинана, который упоминается в древнем писании, в весьма сжатой формулировке.              Она звучит уставше — как обычная женщина, разочаровавшаяся в себе и своих силах. Ифа почти физически чувствует, как неприятно признавать ей собственную беспомощность так открыто. Ему неведомо и то, каково это, когда то, во что ты верил долгие годы, рассыпается на глазах, как песочный замок под натиском прибоя. Но он точно знает, что для спасения ближних нередко нужно шагать за рамки закоренелых традиций.              — Мы не можем выпустить парня из дома, — кажется, сдавшись, отвечает верховный жрец, и Ифа практически видит, как вместе с гордостью из него выходит последняя сила держать спину прямо. Перед ним показывается тот немолодой мужчина, каким он и является — умудренный и утомленный, как скривившийся ствол дерева. — Да и он сейчас этого хочет меньше всего. Мы пытались поднять его на ноги, но он слишком агрессивен. Мы смогли напоить его травами, и сейчас юноша спит, но старейшина Тлапо сообщил нам, что это продлится недолго.              Ифа чувствует, какое большое усилие прикладывают над собой старейшины, чтобы начать рассуждать с ним — «чужаком» — так открыто и прямо, без высокомерия, присущего их возрасту, однако у него не пропадает ощущение, будто они что-то все еще недоговаривают.              Ситлали, явно уловив его нахмуренный вид и задумчивое молчание, почему-то тише отвечает:              — На какое-то мгновение он пришел в себя. И позвал тебя, Ифа.              Все встает на свои места, и Ифа сначала тянет безэмоциональное «о», а потом расплывается в немного глупой улыбке. Ему, вообще-то, не особо весело, однако даже в такой ситуации Оророн умудряется его удивить и позабавить своей юношеской непосредственностью.              Практически сразу он понимает, что эта маленькая просьба приятеля не значит абсолютно ничего, кроме ударивших в голову гормонов, но ему не хочется подкидывать Кахолому новый повод побубнить в свою сторону. В конце концов, он уже прибыл сюда, и кажется, что Оророну и правда больше никто не сможет помочь — не в данной ситуации, по крайней мере.              — Старейшина Тлапо одобрил твою кандидатуру, — нетерпеливо тараторит второй жрец, явно желая внести свой вклад, до этого молча переминавшийся с носка на пятку.              Ифа снова смотрит на старого иктомизавра, и тот ухает, щелкнув клювом. Видимо, подтверждает чужие слова.              — Пафоса-то сколько, — наконец слабо улыбается Ситлали. Ей явно легчает оттого, что они все выкладывают начистоту. — Просто Коготь знает, что Ифа хороший парень.              Хоть Ифа и чувствует гордость от сказанных шаманкой слов, почему-то от этого факта ему самому не становится сильно легче — наоборот, он ощущает вес ответственности, который ложится на его плечи вместе с худощавой сумкой, все еще покоящейся там.              — Что же, по крайней мере теперь мне понятно, почему ты была так кратка в своем письме, Ситлали, — подшучивает он, решив разрядить обстановку.              Та хмыкает в ответ, и, кажется, на мгновение все становится так, как обычно — нормально.              

***

             Через полчаса после прихода Ифы затянувшийся разговор со старейшинами наконец завершается. Он узнает все прочие мелочи, с которыми ему понадобится работать в дальнейшем: какие травы Оророну нужно пить, чтобы держать свою звериную сущность под контролем (Ситлали недовольно ворчит касательно несварения, но Ифа все равно просит ее передать курьеру из Потомков Крон задание), а также то, не был ли Оророн каким-то странным в последнее время.              Он сам не может сказать точно. Они, конечно, виделись несколько дней назад, когда Оророн приходил помочь в лечебнице Ифы, но он тогда показался ему таким же, как и всегда — немного отстраненным, витающим в облаках, но включенным в процесс помощи заврятам, уверенно подавая Ифе инструменты и где-то даже вмешиваясь в попытке перехватить инициативу. Наверное, только это он и мог бы назвать странным — обычно Оророн все же не сует свой нос в лечение, пока Ифа его об этом не попросит напрямую, а тут ему пришлось даже прерваться, чтобы занять парнишку иным заданием.              От Ситлали также не получается узнать ничего принципиально нового — никто не замечал в поведении Оророна чего-то странного в эти дни. А учитывая, какой он затворник, это было тем более неудивительно.              — Скоро прибудет дежурный курьер, если понадобится помощь — передавай все ему, — Ситлали поглядывает в сторону дома внука, явно с неохотой собираясь отбывать обратно в племя. Жрецы уже покинули место вдвоем, и рядом с шаманкой оставался только старейшина иктомизавров, аккуратно копошащийся в своих крыльях. — Где носит этого дуралея, за что я ему платила?!..              Она ворчит, и Ифа усмехается, проверяя снаружи дома Оророна бытовые мелочи — достаточно ли в уличной бочке воды, хранится ли в погребе какая-то початая еда, и мельком пробегается взглядом по листьям на его огороде — не сидит ли нигде насекомых-вредителей. Ифа не то чтобы сильно в этом смыслит, но много раз наблюдал за тем, как это делает Оророн, и поэтому, думает он, будет неплохой идеей немного помочь ему во время Ишкуинана. Не ради «спасибо», а просто так.              Он также проверяет и гнездо с тлей — та прячется от утреннего тумана в дупле близрастущего деревца, которое из-за их присутствия чуть ли не плавится от флогистона, испуская приятное тепло.              Ифа чувствует, как Ситлали наблюдает за его действиями, чуть ли не насвистывающего — так безмятежно, будто он тут по другому заданию, однако он знает, что просто пытается занять руки — лишь бы не ощущать беспокойство.              — Ифа, я серьезно! — выпаливает она, и Тлапо ухает, чуть наклоняя голову в сторону и смотря на женщину. — Будешь в чем-то не уверен — сообщай дежурному. Я не допущу, чтобы случилось что-то… необратимое. Никто тебя не осудит, если ты не справишься.              Ифа фыркает, поправляя шляпу на голове и наконец ступая на порожек дома. Он не хочет этого показывать, но ее слова его задевают — в частности, гордость где-то глубоко в груди.              — Обижаешь, Ситлали, — бросает он ей беззлобно в ответ. — Доверься мне. С ним все будет в порядке.              — Я волнуюсь не за него. А за тебя, — тише отвечает Ситлали, и Ифа опускает лицо, смотря на носки своих сапог.              Волнуюсь за тебя, — отзывается эхом в его голове. Ну неужели там, право, так все плохо?              Вслух Ифа однако ничего не говорит, положив теплую руку на ее мягкое плечо и слегка сжав. Он переходит на шепот, не желая шуметь у самой двери дома виновника сего торжества:              — И не через такое проходили, — он говорит ей это, наклонившись к уху, и получается почти интимно, когда ее волосы попадают ему в нос. Ситлали будто обмякает и деликатно, но настойчиво скидывает его руку с себя, отворачиваясь и двигаясь в сторону тропы.              — Очень на то надеюсь, — отвечает она на прощание уже более мягким, сдавшимся тоном. — Ладно, ступай, время не ждет. Я буду неподалеку — до момента, пока не явится этот безалаберный курьер. Удачи тебе, Ифа.              Он ей подмигивает, провожая взглядом вместе с идущим следом Тлапо, загораживающим ее хрупкую фигуру своим массивным телом, и, коснувшись пальцами теплой древесины чужой двери, прикладывает к ней ухо.              Кажется, что дома ничего не происходит — по крайней мере поначалу Ифа ничего не слышит, и, подумав напоследок о том, как там Какуку справляется с Ксоко в клинике, отворяет дверь, тихонечко проходя внутрь.              Дом Оророна, и без того темный и таинственный, сейчас кажется совсем мрачным из-за плотно закрытых ставней и ни единого источника света внутри. Пока Ифа старается напрячь взгляд, не привыкший к мгле, чтобы увидеть хоть что-то, ему в нос ударяет запах — странноватый и незнакомый, в нем смешивается пот и аромат самого Оророна — немного речной, будто отдающий тиной и лилиями. Однако в нем есть что-то еще, и Ифа, пытаясь распознать его природу, кладет рядом с собой сумку и проходит внутрь, стараясь не шуметь.              За закрывшейся дверью он мигом ощущает нехватку свежего воздуха внутри и даже жалеет, что не подержал ее открытой еще немного, однако понимает, как важно сейчас сохранять комфортную для Оророна среду. Должно быть, он сойдет с ума, если почувствует свет или сторонние запахи с улицы — если, по крайней мере, описанные жрецами симптомы Ишкуинана действительно так похожи на более привычный для Ифы брачный сезон у иктомизавров.              Его глаза постепенно начинают привыкать к мраку, и этому помогают проникающие внутрь струйки света, едва заметно просачивающиеся через мелкие щели в крыше. Да и сама лачуга Оророна достаточно компактная, чтобы вслепую нащупать на столе свечу — по привычке. Однако Ифа ее не зажигает, лишь ориентируясь по знакомому расположению в чужом доме. Он заученным движением снимает с себя плащ и кидает его на родное кресло, и за ним следует и шляпа, за резинку отброшенная сверху.              В ворохе одеял на кровати он распознает Оророна — почти полностью сокрытого от его глаз, и лишь когтистая стопа с выглядывающим с щиколотки оперением выдает собой хозяина. Комок одеял равномерно двигается, и Ифа слышит из-под него тяжелое и низкое, практически сиплое дыхание.              Да, звучит как минимум неприятно, а как максимум — так, словно он сильно простудился или чего похуже. И в этом тоже было очень мало приятного.              Комок затихает в момент, когда Ифа не успевает даже ничего сделать, лишь стоя неподалеку от кровати и всматриваясь в темноту на ней. Хриплые вздохи прекращаются, и за ними следует один такой же, но сильно глубже остальных, преследуемый щекочущими мурашками кожу словами.              — Ты… пришел…              Ифа чувствует, как всего на мгновение опешил, но тут же берет себя обратно в руки, невесомо ступая ближе к чужой кровати и тихо отвечая:              — Да, кент, конечно, я пришел.              Одеяла снова затихают, и Ифа, воспользовавшись этим, присаживается на край кровати. Он аккуратно тянет руку к клубку, желая его распутать, как резко высунувшаяся оттуда же ладонь перехватывает его за запястье — так сильно, что на секунду ему спирает дыхание.              Ему кажется, или когти на ней стали в разы длиннее обычного?..              Когда Ифа чувствует один, впившийся в его перчатку, — как раз для таких случаев, чтобы заврианы, саблями на лапах распарывающие любой другой материал, не задевали его раненую руку, — то понимает — нет, не кажется.              Оророн его не отпускает вплоть до момента, пока Ифа, доверительно накрыв его влажную ладонь своей свободной, не начинает аккуратно отдирать пальцы от запястья. Он пока еще не знает, насколько Оророн соображает, чтобы нежно, почти родительски, но все же настойчиво попросить его так больше не делать, и он переводит тему:              — Как ты себя чувствуешь?.. Давно пил? Давай попьем?              Ифа тянется к сумке, оставленной у порога, слегка привстав с кровати, и за этот короткий миг из вороха одеял вылезает фигура — слишком юрко для больного, и он чувствует, как обвившие талию жилистые руки тянут его обратно на колючую подстилку.              — Нет! Не уходи…              Его голос все еще шипяще-сиплый, будто из самых недр груди, и он звучит даже агрессивно, но еще — совсем немного — напуганно.              По спине Ифы проползает что-то большое и горячее, проводя влажным носом дорожку по рубашке, и он поворачивает голову, чтобы взглянуть за плечо на новоявленного пациента, когда в ухо утыкается тот же нос. Внезапное ощущение обдает его ворохом щекотки от самой мочки до поясницы, и он фыркает, машинально дернув головой, из-за чего чужое лицо нехотя сползает к шее, ближе к его кудрявому загривку, и глубоко вдыхает.              — Оророн!.. Соскучился? — Ифа пытается шутить, параллельно обдумывая, как отцепить от себя заинтересованного парня, когда тот, пройдясь носом по шее вниз, к воротнику его рубашки, вдыхает и там, и Ифа почти что чувствует, что ему неловко.              — Да, — абсолютно серьезно выходит из его гортани, и Ифа, на секунду приподняв брови, возвращает себе самообладание. Оророн, явно слишком увлеченный… его обнюхиванием, немного ослабляет хватку на талии, и Ифа одним рывком выпутывается из чужих объятий, не отпуская чужие запястья, и ловко разворачивается.              Оророн под ним чуть ли не шипит, и Ифа разглядывает его выражение лица — одичалое, с широко раскрытыми глазами, и без того большими, а сейчас — особенно, и ему становится даже немного жутко от того, как сильно те сейчас выпирают из его орбит. Над верхней губой блестят бусины пота, и Ифа задумывается, так ли Оророну приятно сейчас быть под слоем плотных одеял, но течение его мысли прерывается.              Его отталкивают — причем сильно, ударив босыми стопами по ногам выше колен, и Ифа благодарен, что Оророн не прицелился чуть ниже. Он бы с легкостью выбил ему колено, если захотел.              — Пахнет так сильно… я сейчас задохнусь, — рычит он, и Ифа не успевает разогнуться от удара, когда в него снова впиваются конечностями, притянув к себе ближе.              Превозмогая боль, он хватает Оророна на руки — тот сопротивляется, но довольно легкая конституция его тела позволяет Ифе потянуть парня за собой.              Он все еще тяжелый — тяжелее детеныша любого завриана, и своим сопротивлением, — то ли желая остаться на кровати, то ли боясь отпустить Ифу, — не делает лучше, и Ифа с трудом переступает в сторону своей сумки за флягой, падая вконец с ним на пол. Оророн рвется из-под его тела, но Ифа пришпиливает его обратно собственными бедрами, садясь сверху и дав оплеуху — чисто воспитательную, в попытках вразумить.              — Оророн, успокойся! — выпаливает он, и тот на миг и правда замирает, но Ифа понимает, что каждая секунда сейчас у него на счету.              Он быстро, не слезая с чужих бедер, дотягивается до сумки и достает оттуда воду. Ифа замечает, как чужие клыки блестят всполохом, когда Оророн пытается его, — подумать только, — укусить, и успевает всунуть в чужой рот пальцы. К сожалению, достается более раздетой ладони, и Ифа морщится, ощущая, насколько не по-человечески зазубренные у Оророна зубы. Он откупоривает флягу и в открытый рот, по пальцам в котором проходится сухой шершавый язык, начинает хлестать вода.              — Пей, — через сжатые зубы твердит Ифа, глядя на то, как излишки бегут мимо, огибая щеки и впитываясь в волосы.              И Оророн пьет — шумно глотает, двигая горлом, когда фляга почти полностью пустеет.              Ифа затыкает ее пробкой и отбрасывает поближе к кровати, после чего наконец вытаскивает мокрые пальцы изо рта и дает Оророну прокашляться. Один слабо кровит, и он незаметно утирает его о штаны.              — У тебя кровь, — от Оророна не остается незамеченным его жест, и Ифа, все еще сидящий на нем сверху, только сейчас начинает чувствовать, как твердо упирается ему чужой пах в зад.              Аккуратно подняв ногу, он перешагивает парня и встает, стараясь больше не задевать чужие бедра. Оророн, оказавшийся на свободе, вмиг собирается в комок и прижимает к себе колени, продолжая смотреть на Ифу своими распахнутыми очами и слабо двигая ушами.              — Ничего такого, — устало выдыхает он, стараясь не морщиться от все еще ноющих от удара мышц над коленями. — Сейчас я тебе помогу, хорошо?              Оророн, кажется, на мгновение успокаивается, и Ифа понимает, что это его шанс. Он достает из сумки припарку из ромашки, цинсиня и хризантемы, уже готово завернутую в плотную марлю, и быстро разжигает свечу. Самое главное сейчас — снять острое возбуждение, расслабить Оророна. Остатки воды из фляги утекают в небольшую чашу, стоящую рядом, и Ифа опускает в нее марлю, поставив конструкцию на горелку сверху свечи, чтобы припарка как следует нагрелась.              — Я помогу, — повторяет он и оборачивается, и чаша практически падает из его рук на стол. Капли воды, все же выплеснувшиеся оттуда, чуть не тушат свечу.              Оророна не было на полу. Не было и на кровати. Ифа не видел, чтобы дверь открывалась, этого просто не могло произойти — они друг у друга чуть ли по головам не ходили внутри, и за то мгновение, в которое он отвлекся, мальчишка просто не мог никуда деться.              Чувство, отчетливо напоминающее страх, липко начинает ныть в задней стороне его шеи, когда Ифа вращает головой во все стороны, замечая краем глаза какое-то движение вне его зоны видимости.              — Оророн? Бросай играться, — его голос звучит прерывисто и хрипло, когда он это произносит.              Дом отзывается ему тишиной, и Ифа, ощущая себя тем еще болваном, все же догадывается посмотреть наверх, где с ужасом замечает Оророна, висящего вниз головой. Его ноги цепляются за выступающую подпорку под крышей, и он выглядит так, словно смеется, но в полумраке дома тени на его лице создают жуткую гримасу. Ифа резко разрывает зрительный контакт и опускает голову, едва успевая среагировать на внезапный жар. Его пальцы пронзает острая боль — чаша с водой обжигает ладони, заставляя сосредоточиться на том, чтобы ее не выронить, и он шикает от боли.              — Кончай валять дурака, — произносит он, потушив свечу. — Мне нужно, чтобы ты прилег. Тебе ведь и самому не хочется здесь торчать, да? Чем быстрее вылечим тебя, тем быстрее можно будет выйти на улицу… и поиграть.              Ифа сам не верит, что общается с Оророном как с ребенком или своим очередным звериным пациентом, но, кажется, это работает. Он также безмолвно и бесшумно, словно ветерок, спускается с потолка, ловким движением приземлившись на ноги, и садится на кровать. Привыкшими глазами Ифа теперь может рассмотреть его во весь рост, особо замедляясь на чужих штанах, заметно оттопыренных в районе паха и пропитавших ткань там темной влагой.              Ифа начинает сомневаться, так ли сильно сейчас простая припарка поможет ему, но все же берет в ладони теплую чашу и присаживается перед Оророном на кровать.              Тот смотрит на него снизу вверх любопытным взглядом, и Ифа понимает, насколько неестественно у него расширены сейчас зрачки и двигается от дыхания голая грудь.              Стараясь не отвлекаться, Ифа протягивает Оророну чашу с горячей марлей.              — Здесь просто травы, ничего больше. Мне нужно, чтобы ты взял и положил их себе на низ живота… хорошо?              — Почему ты не хочешь… лечить меня сам? — все еще немного неестественно, но уже более знакомо капризно звучит Оророн. Ифа прикрывает глаза и хмыкает. Конечно, это не будет так просто.              Он опускает пальцы в горячую воду и достает оттуда марлю, выжав из нее основную влагу, но не слишком сильно, чтобы теплая тяжесть оставалась внутри. Он подносит припарку к месту чуть ниже пупка Оророна и замечает, как часто его живот начинает вздыматься.              Да. Именно поэтому.              — Я и лечу… но мне нужно, чтобы ты помог, — настойчиво повторяет он и, убрав чашу с водой подальше, тянет на себя ладонь Оророна, перекладывая в ту марлю. Оророн нехотя шлепает сверток на загорелую кожу и шикает, когда Ифа все же опускает сверху его руки собственную.              Оророн не отводит взгляда, продолжая пристально смотреть Ифе в глаза. Его дыхание становится все более прерывистым, словно он борется с чем-то внутри себя, и Ифа чувствует, как напряжение между ними нарастает с каждой секундой. Он осознает, что впереди его могут ждать серьезные последствия, и они могут наступить гораздо раньше, чем хотелось бы. Но отступать было уже слишком поздно.              Юноша, будто почувствовав его мысли, начинает тихо хныкать — если низкие звуки из самой гортани можно так назвать, когда его бедра дергаются вверх, встречаясь с тяжелой ладонью Ифы, придавливающей его к поверхности кровати.              — Я понимаю… сейчас пройдет, — успокаивающе шепчет он, и Оророн, прикусив губу, впивается свободной рукой в его рубашку на спине, притянув Ифу ближе к своему лицу и все же вынудив посмотреть себе в глаза снова.              Он улыбается — немного безумно, но в его голосе слышны проблески разума, когда он начинает говорить:              — Ты не понимаешь, Ифа… сегодня особенный Ишкуинан. Боюсь, мне уже не помогут ни медитации, — он шумно вдыхает воздух перед собой носом, и Ифа отшатывается, но когтистая рука за спиной притягивает его к себе обратно. — Ни травы…              Бедра под ним начинают толкаться все чаще — насколько это позволяет положение сидя, и Оророн ахает, зажмурившись и сморщив нос. Ифа не успевает отшатнуться, и его колени дрогнут, когда он замечает, как штаны, прикрывающие непотребство Оророна, сильнее влажнеют в том же самом месте.              Да, как он и думал, — предполагать, что простая припарка поможет Оророну в таком состоянии, было немного наивно, но, кажется, это помогает ему облегчиться — хотя бы немного.              Ладонь за спиной слабеет, и Оророн в его руках снова обмякает, становясь почти что игрушечным. Ифа убирает успевающую слишком быстро остыть марлю с влажной кожи, и Оророн лишь всхлипывает, когда он это делает. В чужих штанах ничего не меняется — ни в положительную, ни в отрицательную сторону, и Ифа, воспользовавшись вернувшимся к парню сознанием, аккуратно спрашивает:              — Почему он особенный?              Оророн снова улыбается и накрывает ладонями лицо, и Ифа больше не видит его глаз — это немного облегчает задачу, но одновременно с тем и усложняет.              — Я стал другим… мне теперь нужно больше.              Ифа пытается сопоставить увиденное с услышанным, и выводы напрашиваются самые простые. Неясно, что стало катализатором такого позднего созревания Оророна — возможно, увиденное или прочитанное им что-то вовне, но решать остается одно — последствия, которые с этого имеет он сам, явно не наученный старшими, что стоит делать в такие моменты, должным образом.              — Ты пробовал… трогать себя? — аккуратно шепчет Ифа интимный вопрос, стараясь не смутить Оророна, но тому, кажется, как и всегда неведом стыд, и он убирает руки с лица, снова смотря на Ифу.              Он недолго молчит, прежде чем отвечает:              — Больно… и мало, — выдыхает он, и Ифа понимает, что он снова звереет.              Его разум лихорадочно работает, перебирая возможные варианты дальнейших действий. Каждая секунда кажется вечностью, пока он пытается собраться с мыслями.              В это время Оророн резко запрокидывает голову назад и сворачивается на кровати, принимая позу эмбриона. Из его горла вырываются приглушенные утробные звуки — смесь мычания и постанывания, и в порыве движения он сбрасывает с себя одеяло, которое бесформенной кучей падает на пол, прямо к сапогам Ифы.              Он смотрит на корчащегося Оророна на кровати и думает-думает-думает, путаясь в своих мыслях в страхе, что не успеет до того, как тот опять решит что-то устроить.              Что же, на самый крайний случай у дома будет курьер, который по его просьбе доставит племенные травы для отвара, но Ифа понимает, что это не выход. Да и, тем более, игнорировать слова Ситлали о том, что они плохо усваиваются в организме Оророна, он также не может.              Он пришел, чтобы помочь, и его цель — не прибить парня насильно к койке сильнодействующими смесями для обрядов. Ифа смотрит на хвост Оророна, виднеющийся на его пояснице, и пытается залезть в чужую бедовую голову.              Ему совсем недавно стукнуло двадцать, и за те недолгие, но все же ощутимые годы, что Ифа его осматривал, а позже — становился другом, он не замечал в парне признаков названного жрецами Ишкуинана. Хотя, говоря честно, он в целом не замечал у Оророна никаких признаков любого здорового юноши его возраста, заинтересованного в противоположном поле.              Ифа напрягает голову, стараясь вспомнить, спрашивал ли тот у него хоть что-то на эту тему — хотя бы когда был сильно младше. Ох… вопросов, заданных им Ифе, было так много, и каждый был незауряднее другого, что вспомнить из этого что-то столь конкретное он, к сожалению, не может.              В памяти всплывает лишь тот давний разговор, когда юный Оророн, вдохновленный сказками, решился задать ему личный вопрос. Его интересовало, есть ли в жизни Ифы настоящая любовь, и когда он искренне ответил ему про любовь к пациентам, родителям и жизни, которая дает ему силы каждый день, Оророн внимательно выслушал, но в конце нахмурился, сказав лишь, что имел в виду другое. Тогда Ифа отшутился о том, что любит всех на свете, — сам еще слишком юный, чтобы уметь правильно отвечать на такие вопросы.              «А меня, Ифа, ты любишь?», — спросил он тогда. Ифа замялся, удивленный такому вопросу, и утвердительно кивнул: «Конечно, люблю».              Вот и все. Больше никаких вопросов — по крайней мере тех, что помнил сейчас Ифа. Никаких не то что девочек — даже простых парней того же возраста подле Оророна, заинтересованного своей грядкой больше, чем кем-либо другим.              — Ифа…              Его вырывает из мыслительного потока, и Оророн замирает, смотря сейчас из-под челки так, словно не мучился до этого, — хищно и опасно.              — Да? — Ифа поворачивает в его сторону лицо, все еще сидя на краю кровати и боясь подвинуться ближе.              — …А ты себя… трогаешь?              Оророн больше не оглядывает его своими глазами — проникает, скорее, и Ифа замечает, как за его клыками двигается почти фиолетовый язык, лишь после осознавая смысл сказанного.              В яблочко, думает Ифа. Примерно такой вопрос от Оророна он и пытался раскопать в своих воспоминаниях, но тот, кажется, немного с ним опоздал. На много лет.              Он втягивает носом воздух, не выдавая нервозность, и отвечает настолько невозмутимо, насколько сейчас ему позволяет тело:              — Да.              Оророн, лежащий до этого свернувшимся, словно змея, и поглядывавший на Ифу через растопыренные пальцы на ладонях, снова распрямляется — одним ловким движением, и подтягивает к нему ближе голову, уперевшись подбородком в ногу — туда, куда совсем недавно ударил. Его пальцы цепко проникают в петли кожаной шнуровки на чапах Ифы, пытаясь придвинуть того к себе поближе.              Там, на внутренней стороне бедер, кожа ощущается особо чувствительной, и Ифа, понимая, что контакт чужого лица и собственного паха сейчас непозволительно близкий, настойчиво перехватывает руки Оророна — останавливая, но не отталкивая.              Он не успевает бросить колкую просьбу прекратить распускать руки, когда Оророн выбивает из него все остатки дыхания своим следующим вопросом:              — А меня… потрогаешь?              Его ладони не прекращают попытки притянуть Ифу к себе, и он замечает, как сильно тот впивается пальцами на ногах в настил на кровати. Ифа перехватывает тонкие запястья — Оророн в его руках дергается с такой силой, что сейчас либо сломает кровать, либо уронит его самого, — кажется, так он проявляет свое нетерпение.              Его вопрос поначалу кажется Ифе глупостью, подброшенной воспаленной головой, ничего не соображающей от жгучего возбуждения. Он хочет улыбнуться — да не может, слишком увлеченный мелкой перепалкой с Оророном, — мрак каким сейчас непослушным, хуже любых его других пациентов.              У него снова загораются глаза и появляется хриплая одышка — нездоровая и раскаленная, из самых ребер, и Ифа понимает, что прохлопал свой шанс угомонить его хотя бы на короткое время.              Он снова думает над тем, что тот у него спросил, и прокручивает в голове все возможные причины, по которым в Оророне могло распуститься такое желание. Вспоминает встревоженных жрецов, Ситлали с ее тяжелым нравом, не дающую внуку спуска, и снова то, каким тот казался ему одиноким с самого детства, погруженный в книги и растения, а не выстраивание связей с живыми душами.              Ифу озаряет подобно свету Священного Пламени, и он, вернув контроль в свои руки, прилагает немного силы, огревая Оророна по шее, и укладывает того на кровать навзничь. Тот шипит, оголяя клыки, и слюна брызгает на разгоряченную кожу рук Ифы, когда рядом приземляются острые резцы, но он стоически терпит, вновь дергая Оророна за голую шею и прибивая к подушке.              — Оророн! — он впервые повышает голос, и звучит так громогласно, что тот, среагировав на чужую демонстрацию силы, широко выпучивает глаза, замерев на полпути к локтю Ифы. Он ведь совсем ребенок, думает Ифа — неопытный и глупый, оттого такой любопытный и нетерпеливый.              От него так долго прятали самого себя, что он извелся и начал есть себя изнутри.              — Я тебя потрогаю. Сделаю хорошо, — тише отвечает Ифа. «А взамен ты…», — хочется добавить ему условие для противоположной стороны, но смысла в этом будет столько же, сколько от просьбы не кусаться к любому другому завренку во время осмотра.              Он сейчас точно не соображает — смотрит на него своими не по-человечески большущими глазами, его грудь с темными сосками, исчерченная татуировками, быстро вздымается, и, кажется, только незамутненные инстинкты сейчас правят в его теле.              Прямо как у простого завриана. Ишкуинан, пф…              Ифе хочется цыкнуть, но Оророн снова начинает ерзать на кровати — уже от нетерпения, пытаясь то ли вырваться, то ли забраться на Ифу, словно зверек на дерево. Тот отфыркивает попавшие ему в рот волосы и стягивает с себя перчатки — осознавая, что рискует обожженной рукой. Однако сейчас ему понадобятся все пять пальцев его правой руки, и без риска это просто не удастся сделать.              — Тише, тише, — тверже добавляет Ифа, прижимаясь сверху к Оророну всем своим немалым весом и удерживая локтем подвижные руки. Хорошо, что он оставил сумку неподалеку от кровати, думает он, когда тянется туда свободной клешней и вычерпывает из кармана простой флакон с увлажняющей мазью.              Он не чувствует себя странно — в этот момент его сознанием целиком и полностью овладевает привычный профессионализм — сухой и обезличенный, практически бесчувственный, с деловитым видом обдумывающий свои дальнейшие действия, невзирая на угрожающее рычание снизу.              Судя по всему, Оророн себя практически никогда не ублажал, а если и занимался этим, то в секрете от старых жрецов из-за племенных запретов, но ему всегда было мало. Ифа перебирает в голове похожие симптомы, размышляя, как сильно должны быть воспалены его мочевые каналы, и насколько силен застой секрета внутри.              У лица раздается громкий клац чужих зубов, когда Ифа скользит пальцами вниз живота, к пояску просторных штанов, прощупывая тот на наличие болезненных уплотнений. Оророн не дается — ерзает, подкидывая при этом бедра, и Ифа раздраженно тянет:              — Спокойнее, ну же, — он сдувает упавшую на глаза волнистую прядь и настойчиво просовывает пальцы еще ниже, во влажную горячку, и Оророн задыхается, когда Ифа изучающе проводит подушечками по набухшей головке и залазит под семенники.              — На тебя я посмотрю чуть позже, — сопит он, надавливая на мошонку и вызывая сверху искренний и незамутненный смущением вскрик. — Ну конечно…              Как и ожидалось, Оророн оказывается по-настоящему воспаленным — и снаружи, и изнутри, пылая от кончиков пальцев до головки своего члена. В нем застаивается слишком много жидкости, скопившейся, по-видимому, за все те ритуалы, которые переживали он и его бренное тело, не имея возможности, а главное — знания, как ее из себя выпустить. Ифа не берется судить, сколько точно это длилось, но собственные догадки указывают ему на срок от трех лет, и это — еще мягкое предположение.              — Никто о тебе не заботился, да?.. — шепчет Ифа, и Оророн в его руках испуганно подрагивает, когда он, воспользовавшись шансом, вытягивает его худые бедра из штанов и снимает их через пятки.              Ифа осознает всю патовость ситуации, когда сталкивается с обнаженным телом Оророна напрямую. Он отталкивает от себя стыдящие его мысли — за то, что раздел мальчишку без спроса, сделал ему больно и не показал всю красоту занятия любовью как следует, омрачив самый первый раз. Он не знает, откуда его дурная голова желает взять на себя такую ответственность — провести Оророну инициацию в мужчины, но он чувствует всю важность этого момента, когда глядит на его пенис.              Странности, которые Ифа на секунду ощупал в штанах мгновениями ранее, являются его взору во всей красе. Член Оророна не похож ни на чей — ни на человечий, ни на иктомизаврий, слившись, как и он сам, в причудливую фигуру, вобравшую в себя от обоих видов. Он оказывается длинным — длиннее, чем у Ифы, но тоньше, изворачиваясь будто бы плавной спиралью к месту, где должна быть головка.              Ифа не замечает на нем и намека на крайнюю плоть — вместо этого, иссиня-фиолетовый, почти сливовый цвет, покрывающий конец пениса, который он поначалу принял за отек, оказывается, по-видимому, природным. Вся плоть, словно заживающая гематома, покрытая голубоватым пигментом, рассеивающимся ближе к лобку в естественный розовый, выглядит так инородно и нежно, что у Ифы на секунду сводит дыхание.              Кажется, что он — один оголенный нерв, не прикрытый слоем хотя бы самой тонкой кожи, и Ифа, сидящий у него на коленях, перекладывает мазь в другую руку.              Оророн, почувствовавший свободу по крайней мере верхней части тела, — совершенно обнаженный и напуганный, словно ребенок, — пытается машинально прикрыться. Жест, вызванный не пробуждением чужого стыда, а, скорее, попыткой защититься, спрятать такое болезненное и нежное место, наполнен животным страхом, и Ифа, почувствовав его, слишком быстро говорит:              — Не бойся, — он кладет мазь рядом с собой, освобождая кисти, и начинает расстегивать свою рубашку, оголяя загорелую грудь. Оророн останавливается, убирая руки по бокам, и следит за каждым движением Ифы — только густые и длинные, словно девичьи, ресницы дергаются, когда он напрягает взгляд на его теле. Ифа, наспех расстегнув пуговицы слегка трясущимися пальцами, скидывает рубашку на пол, расставляя руки в примирительном жесте. — Я не сделаю тебе больно. Я тоже раздет.              Он не уверен, что это действует, но Оророн, кажется, заводится сильнее, и это перебивает все его попытки прикрыть себя между ног. Он шипит, дергая бедрами, и смотрит вниз — туда, где из уретры выступает мутная капля, склизкой дорожкой сбежав по всей длине вниз к лобку. Оророн снова хнычет, дергая бедрами, и рвет под собой пуховую подушку.              — И так каждый раз, да? — сочувствующе улюлюкает Ифа, откручивая пробку от мази и выдавливая содержимое себе на руки. Оророн сейчас перед ним такой обесчеловеченный — беспомощный и напуганный, что он чувствует, будто теряет последние капли своего стыда. — Сейчас я помогу…              Ифа обволакивает бархатом его дергающиеся уши, когда, хорошо разогрев мазь в ладонях, сжимает правую в кулак и аккуратно погружает спиралевидный пенис в его углубление.              — А!.. — вырывается из Оророна первый, лишь отдаленно напоминающий человеческий звук, и Ифа видит, как его глаза наполняются хрустальными слезами.              Он позволяет мальчишке самому толкнуться вверх и вниз, растягивая скользкое от мази кольцо из пальцев, подстраиваясь под свои габариты и формы, и почти сразу, как только Ифа чуть плотнее смыкает то в районе головки, он изливается ему в кулак.              Сперма густым всплеском пачкает ему ладонь, но член и не думает падать, и Оророн продолжает проникать в ее отверстие, не желая расставаться с таким непривычным удовольствием. От скорости и усердия семя, попавшее внутрь, начинает пузыриться и стекать по всей длине вниз, но Ифа никак не останавливает Оророна, позволяя тому снимать первичное возбуждение.              Он больно цепляется когтями на руках за его шею, прижимая к себе — снова будто бы боясь, что Ифа от него уйдет, и тот, шипя от жгучей боли, начинает помогать Оророну, водя кулаком по всему пенису. Мазь смешивается с семенем и покрывает нежную кожу, но это делает его движения только более скользкими, а ощущения — сладостными, и Оророн шумно дышит через открытый рот, надавливая на затылок Ифы острыми ногтями.              Тот, поддавшийся воле юноши, послушно опускает голову, и Оророн утыкается носом ему в шею, проводя языком по горячей коже и сцеживая ее вкус. Он его не кусает — хотя телодвижения зубами очень похожи на то, но Ифа быстрее сжимает свой кулак, ускорив мастурбацию, чем увлекает Оророна в пучину болезненного удовольствия, заставляя захлебнуться звериными звуками из горла.              Он выплескивается ему в ладонь еще много раз, пока наконец не выпускает из тела первую волну боли. Ифа, размяв запястье, аккуратно убирает его с немного обмякшего и уже не такого стоячего, но все еще твердого пениса, и Оророн подрывается, захныкав. Ифа начинает массировать ему плечи.              — Чш-ш… сейчас боль пройдет.              Оророн, кажется, утихомирившись, прикрывает веки и уходит из реальности, погружаясь в дремоту, и Ифа понимает, что у него есть совсем немного времени.              Он быстро выскакивает на улицу, держа подмышками флягу и ведра, ослепленный дневным светом после кромешного дома. Тяжелый ящик с садовыми инструментами, который стоит неподалеку, с трудом поддается, когда Ифа толкает его ногой к хлипкой двери. Конечно, в случае чего Оророна это не удержит, но так он по крайней мере не сможет сбежать незамеченным.              Молодой парень, — курьер, быстро пролетает в голове у Ифы голосом Ситлали, — сидящий на скамье неподалеку и копошащийся веткой в кострище, роняет ту и соскакивает со своего места, словно задетый молнией, когда замечает его.              Только потом до Ифы доходит, что он, наверное, напугал его, выбежав на улицу в одних штанах.              — Здравствуй, — он кивает ему, и связки ноют с непривычки от попытки в нормальный разговор не шепотом. Вода из бочки быстро заполняет сначала флягу, а потом первое ведро, и парень робко подносит к нему кулек.              — Здравствуйте! Травы… великая шаманка сказала, что вы заказывали, — лепечет он, и Ифа, осмотрев душистый сверток в его руках, кивает, улыбнувшись.              — Спасибо. Оставь это здесь, — он одним кивком указывает на деревянную столешницу рядом с умывальником, и парень шлепает туда доставленное, отступив на свое место обратно. Ифа, брякнув наполненное ведро рядом с собой, зачерпывает воду в следующее. — Слушай… не знаю, сколько часов здесь тебе оплатили. Можешь посидеть еще полчасика, а потом — иди.              У курьера загораются глаза, но он запинается на полуслове, посмотрев на свои носки:              — А как же великая шаманка?              Ифа, заполнив все нужные емкости, направляется к двери, перекладывая ведра поближе к ней, и машет рукой.              — Скажешь великой шаманке, что твоя помощь больше не нужна. А все ее расходы, — он, держа под подбородком флягу, берет в обе руки ведра и подходит к двери, готовый открыть ее ногой. — Покрою, если что, я.              — Спасибо вам, Ифа! Ваша щедрость не знает границ!.. — доносится ему вслед, и Ифа, отмахнувшись чем-то вроде «не стоит», вносит ведра в приоткрытую дверь…              …и оказывается чуть ли не сбитым с ног.              Оророн — все еще обнаженный, взвинченный и дикошарый, в пару движений вжимает его в захлопнувшуюся дверь. Нос проходится от шеи до груди, задерживаясь на затвердевших сосках, и острый кончик языка касается плоти, когда Ифа, наученный опытом, ориентируется быстрее, снова перехватив того практически за шкирку.              Тонкая, но сильная длинная шея, выпирающая ему в ладонь позвонками, почти не дергается, когда Ифа оттаскивает его лицо от своей груди.              — Не… уходи… — выходит из Оророна еле различимое, хриплое и низкое, похожее на имитацию человеческой речи.              — Я всего лишь набирал воду, — снисходительно отвечает ему Ифа, ухмыльнувшись, и прикрывает ладонью грудь, фантомно ощущая на ней чужой язык и оттирая мокрый след, приятно холодящий кожу.              Он перекладывает ведра под стол — подальше от чужих беспокойных ног, и, набрав из одного воду в ковш, смачивает висящее на спинке стула полотенце. После этого он скандирует:              — Ложись на кровать.              Оророн, словно они говорят на разных языках, непонимающе смотрит на него, все еще ходя следом с псиной верностью, и норовит то ли ткнуться носом в поясницу, то ли прижаться сзади. Ифа стоически его игнорирует, и, взяв в руку ковш, повторяет свои слова — уже жестче, указав пальцем на кровать:              — Ложись, кому говорю. Я иду с тобой.              Оророн, наклонив голову набок, оголяет зубы в подобии ухмылки, а после все происходит слишком быстро. Он молниеносно бросается на Ифу — со скоростью, не присущей человеческой, и тот почти успевает его перехватить, но его движения слишком скованы рядом с прытким Оророном.              Ковш с водой оказывается благополучно выбитым из рук, и вся вода выплескивается на Ифу, окропив его штаны. Он чувствует, как ткань брюк тяжелеет, и с нее, словно с горных водопадов, бежит сильный поток, растекаясь по полу в доме в грязную лужу.              Ифа почти что не злится — чувствовал, что это рано или поздно произойдет, и Оророн не будет таким легкоподчиняемым все время. Он отряхивает влажные руки, брызгая во все стороны, и переводит глаза на виновника совершенного. Оророн, словно и не боится, смотрит на Ифу — с вызовом, блестя клыками и дикими глазами. Его колени полусогнуты, а руки подобраны — так, будто в любой момент он может скакануть на него, готовый к атаке.              Ифа сдувает с лица волосы и смотрит ему в глаза, пытаясь поймать хотя бы остатки человеческой совести. Может быть, Ситлали права, и он не так прост, каким любит казаться. Может быть, он обдурил всех — не только старейшин, но и самого Ифу, разыграв спектакль.              Он не знает. Кажется, мозг подкидывает ему самые случайные додумки, пытаясь рационализировать увиденное, и Ифа щелкает суставами, разминая шею.              — Значит, вот как ты хочешь, чтобы все было, да?              Он звучит спокойно, но в голос забираются привычные стальные нотки, и Оророн как-то уж чересчур приободряется: Ифа замечает, как бледный хвост шевелится за спиной, заинтересованно метаясь из стороны в сторону, а ноздри увлеченно дергаются, будто в попытках вынюхать что-то. Член между ног, теперь уже неприкрытый никаким тряпьем, задорно стоит — снова, как прежде, и его хозяин начинает красться — не прямо на Ифу, а обходя его, будто в попытке наброситься откуда-то сбоку.              Оророн, хоть и снова заводится, — неясно, из-за чего больше: игры, которую он себе выдумал, или природных инстинктов, — ощущает в нем угрозу. И, что же, в этот раз Ифа решает, что не собирается нарушать чужую картину мира, разгоревшуюся в звериной голове. Раз уж так ему понятнее.              — Ничего, парень… и не таких строптивых укрощал, — последнее, что проговаривает Ифа — скорее, себе, чем Оророну, и кубарем бросается на тощее тело.              Они заваливаются на пол, и Ифа чувствует, как чужие когти мигом впиваются ему в бедро, распарывая ткань брюк. Он отбивает руки парня коленом, пытаясь перехватить те привычным движением, но Оророн, быстрее и ловчее, кусает его за ухо — больно, проклятье, — и вжимается стоящим членом в дырку на штанах. Мокрая головка проникает внутрь, и парень под Ифой трясется, продолжая держать зубы опасно близко к артерии на шее.              Ифа, дернув его за ухо в ответ, — настолько мягко, насколько позволяла ситуация, стараясь не ранить пронизанное нервами заврианское место, — пользуется шипением Оророна и успевает просунуть ладонь между своей шеей и чужой пастью. Его пальцы тут же кусают — в этот раз сильно больнее, чем до этого, мгновенно разрывая кожу, но он в ответ проталкивает их еще глубже. Оророн под ним давится, растерявшись, и Ифа нажимает на корень языка, из-за чего тот разжимает свою челюсть, а вместе с тем — клыки.              Мокрые от слюней и крови пальцы вылетают из его рта, и Ифа дает Оророну сильную пощечину — такую, что голову того отбрасывает назад, и лезет второй рукой вниз — туда, где из дырки выскальзывает чужой пенис, не удержавшись внутри во время их перепалки.              Он знает, что имеет над ним власть. И, возможно, этого мальчишка и добивается.              Ифа вцепляется в чужое плечо раненой рукой, пачкая кожу кровью, и сильно сдавливает, удерживая Оророна под собой. Его длинные волосы разлетаются по полу, собирая собой всю пыль, когда Ифа опускает свободную ладонь на стоящий член — такой же ненастный и капризно требующий ласки.              В этот раз он действует жестче, быстро отдрачивая сухой рукой чувствительную плоть, пережимая ее то у головки, то у основания. Оророн под ним истерично бьется и кривится, изо рта вырывается вой — болезненный, и он становится даже громче, когда Ифа на секунду прерывается, убирая руку с его тела. Когда он перестает тянуть свои клешни в его сторону, перейдя на каменную поверхность под собой, царапая ее зазубрившимися ногтями, Ифа, убрав окровавленную ладонь с его плеча, перемещает ту под яйца — туда, где сжимается сморщенное анальное отверстие. Он нажимает на плоть — совсем рядом, не касаясь входа, прощупывая под яйцами простату. Вовсе необязательно пихать в него пальцы — сейчас, по крайней мере, когда воспаленная железа и без того очень чувствительная, реагируя на любое малейшее давление вовне.              Оророн подтверждает мысли Ифы, выгибаясь и запрокидывая голову назад — становится видно лишь острый кадык да раскосые ключицы. Он перебирает голыми пятками по полу, густо кончая ему на руку — снова, и немного пачкая собственный живот. Жемчужные капли попадают в пупок, когда Ифа, не переставая двигать липким кулаком, снова нажимает на местечко под семенниками, и Оророн неверяще на него смотрит, взвизгнув и попытавшись вырваться.              — Сейчас будет еще лучше, — вырыкивает он сам, невольно переняв у Оророна манеру, и тот, вжав в плечи голову, испуганно наблюдает за тем, как из его все еще воспаленного члена выдаивают остатки. Ифа проминает простату снаружи, нажимая где-то костяшками — покусанные пальцы ноют, но сейчас это неважно — сейчас, когда Оророн так жалко трясет плечами, словно бабочка под стеклом, слишком чувствительный от наслаждения.              Вместе с остатками спермы из него выходит секрет, и Ифа, утерев собственным плечом текущий градом с виска пот, улыбается.              — Вот так, родной, — он замедляет кулак на головке, сжав его со всей силы, и Оророн сам толкается, сокращаясь мышцами и практически рыдая — сухо и без слез. Из головки брызгают новые капли мутного секрета, и Ифа накрывает изнеженную уретру горячей ладонью, позволяя Оророну самому выжать себя досуха.              Пенис опадает, и Оророн — вместе с ним. Ифа не уверен, всегда ли он выглядит таким эрегированным, или все еще каким-то образом сохраняет стойкость, но сейчас это не сильно его волнует, ведь он также был готов и к тому, что из Оророна придется вытянуть еще очень и очень много соков.              Юноша под ним снова теряет сознание — выпустивший очередную вспышку агрессии и энергии, и Ифа, все еще полулежащий сверху, скатывается с его тела и валится рядом, лишь сейчас ощущая, как сильно он устал за эти… час? Пару часов? Кажется, с Оророном он утерял любой счет времени.              Он дает себе небольшую отсрочку, отдышавшись и снова размяв запястья. Найдя в ящиках какое-то тряпье неясного происхождения, Ифа кидает его на пол, впитав разлитую воду в ткань, и набирает чистую в перевернутый ковш.              Первым делом он берет новое полотенце из сумки и промывает раненую руку, покрытую ссадинами от клыков, а также липкие пальцы от семени. Ифа не забывает и про проблеск голой кожи в дырке на штанах и остаточные царапины, которыми Оророн, кажется, покрыл весь его торс. Он вспоминает про ухо, когда то начинает щипать, и, прополоскав полотенце, зажимает то у мочки. Кровит оно, к счастью, намного меньше кисти, и Ифа переключается на бездыханное тело на полу.              Тяжело было охарактеризовать состояние, в которое Оророн впадал после оргазма. Это было похоже на сон — своеобразный и животный, будто ему ничего не могло помешать в этот момент, но он выходил из него слишком быстро — не так, как если бы спал, а уж Ифа точно знает, как выглядит помятое после сна лицо Оророна.              Он настороженно убирает ковш с полотенцем в сторону — в этот раз подальше от своего маршрута, пряча его от Оророна, когда подходит к нему, и, готовясь к чему угодно, подхватывает парня на руки. Без сознания, он кажется еще тяжелее, и Ифа, крякнув, удерживает его под ягодицами, после чего как можно мягче перекладывает на взбаламученную кровать.              У Оророна не дергается даже мускул, когда он оказывается на перине, и Ифа, сев рядом, снова переводит дыхание — даже не от усталости, а больше от нервов. Он знает, что ему нельзя расслабляться, и, всполоснув полотенце в мутноватой от крови воде, начинает вытирать Оророна, проходясь от пупка к груди, стирая с него следы их перепалки и недавнего срама.              Когда он подбирается к голубоватой плоти, то немного заминается, но стоически перехватывает мокрое полотенце другой ладонью и начинает протирать пенис, похожий на заморский плод. Тот безвольно вливается в руку Ифе — уже даже привычно, и мягко шлепается обратно между ног, когда он бегло проходится по яйцам и под ними, стирая остатки спермы.              К счастью, Оророн все еще не приходит в себя, и Ифа, утерев рукой лоб, кладет локти на колени и сидит так, согнувшись, какое-то время, не веря в то, что его пронесло.              Он обдумывает свои дальнейшие действия — более далекие и перспективные, не считая тех, что сейчас ему нужно залезть в погреб Оророна и достать оттуда фруктовую нарезку, которой тот наверняка захочет полакомиться. Это скорее естественно — позаботиться о всех низменных потребностях парня, пока тот и два слова связать не может.              Куда больше Ифе хочется понять, что он будет делать потом-потом, и хватит ли его на то, чтобы выдоить из Оророна все скопившееся за долгие годы воспаленное напряжение.              Не то чтобы у него есть выбор — он сам его себе не оставил, решившись идти до конца.              Передохнув еще немного с флягой воды в руках, Ифа наспех заштопывает дырку в штанах найденными нитями, оставшимися у Оророна после неудавшихся попыток обучиться плетению свитков, и выходит из дома.              У него есть считанные секунды — Оророн очень не любит оставаться один.              

***

             Следующие часы проходят как в тумане.              Когда Ифа возвращается из погреба в дом, Оророн снова бодрствует, но в этот раз он, кажется, выплескивает из себя всю звериную агрессию, и начинает с ним ласкаться.              Человеческого в этих движениях столько же, сколько в ушах Оророна, и Ифа воодушевленно чешет его во всех приятных местах, проходясь в том числе по спине, но осторожно, не задевая чувствительную поясницу. Не то чтобы это помогает ему как-то избежать дальнейшего развития событий, и Ифа снова ему мастурбирует — в этот раз так нежно и чувственно, как любовнику, что даже невольно вжимается губами в тонкую шею. Оророн под ним послушный, почти глиняный, когда кончает, и Ифа ощущает, как в собственных штанах становится немного теснее от того, чем они занимаются.              Это всего лишь реакция тела на ласку, повторяет себе он. У него очень давно никого не было.              Прильнув, Оророн нащупывает чужое напряжение, и прижимается к нему ближе в тяге к большему. Когда Ифа чувствует, как на собственные ягодицы заползают тонкие ладони, то понимает, что к кое-кому, кажется, возвращается более человеческое сознание.              — Оророн? — он фыркает, постаравшись перехватить его ладони, но Оророн успевает сжать пальцы на крепких мышцах. Ифа, сдавшись, лишь щелкает его по костяшкам, после чего парень все же убирает руки к себе на живот, и на губах появляется слабая улыбка.              — Ифа… рад, что ты здесь, — повторяясь, Оророн тянет это с такой слабостью, что в любой другой ситуации Ифа бы отправил его к обычному шаману-лекарю проверять легкие.              Кровать кажется слишком узкой, когда Ифа пододвигается ближе к парню, а после хмыкает и подкладывает руку под щеку.              — Полегчало? Не голоден? — тянет он, и Оророн, помотав головой, смотрит на свой обнаженный низ. Он либо все еще не до конца осознает происходящее, словно отходя от анестезирующих трав, либо у него нет сил прикрываться, и он лишь слабо вращает головой на подушке.              — Хорошо… когда ты рядом, — выдыхает он, и Ифа подставляет к его губам флягу с водой, готово лежащую за пазухой. Оророн пьет — так же жадно, как и прежде, и в этот раз из его рта не выпадает практически ни одной капли. Он причмокивает губами, явно наслаждаясь ушедшей сухостью, и снова смотрит на Ифу. — Но это не все. Ты же знаешь?..              Ифа смиренно прикрывает глаза, пожав плечами — не отрицая, но и не соглашаясь со словами парня.              — Иначе было бы слишком просто, не так ли? — хмыкает он, и Оророн отворачивает лицо. Его сознание снова рассеивается, но в этот раз больше похоже на дремоту, и Ифа смотрит, как мерно двигается его грудь, а под веками активно вращаются глаза.              Он борется со всей силы, но его утомленное тело сдается, когда Оророн под ухом начинается сладко сопеть. Ифа погружается в сон следом.              

***

             Его вырывает из дремоты ощущение холодных пальцев.              Оророн прижимается к нему сзади, елозя кистями в расстегнутых штанах и толкаясь в его голую поясницу — куда-то туда, где плотно смыкается кожаный ремень. Ифа чувствует, как там горячо, когда острые когти больно дергают его за волосок на лобке, и кубарем скатывается с кровати.              По-видимому, не ожидавший, что тот так быстро проснется, Оророн даже не успевает сжать на его талии руки, а Ифа, ругаясь себе под нос, застегивает брюки и чуть ли не сплевывает от досады.              Ему пока нельзя расслабляться. Он расслабился — и вот, что случилось.              Пользуясь заминкой Оророна, — знакомое рычание выдает в нем проснувшееся дикое нутро, — Ифа быстро приоткрывает ставню у окна, пытаясь понять приблизительное время суток. С кровати раздается едкое шипение, когда он это делает, и Ифа быстро бормочет:              — Ну сейчас, сейчас, не ругайся…              Солнце уже миновало зенит и неспешно клонилось к западу, но багряные всполохи еще не успели затопить все небо своим пламенным сиянием — значит, до вечера еще было какое-то время.              — Тебе надо поесть, — первое, что произносит после этого Ифа, и смотрит на стол, где он оставил блюдо из фруктов. Тарелка, на которой до этого покоились неаккуратно порезанные хозяином дома плоды, теперь пустует, поблескивая своим глиняным дном на солнце, и Ифа, хмыкнув, захлопывает ставню обратно. — О, молодец. Самостоятельный мальчик.              Оророн все же поднимается за ним следом на ноги, снова требовательно вжимаясь сзади, и Ифа чувствует, как мокрый член толкается в него — в этот раз, из-за их разницы в росте, проходясь по промежности под ягодицами, и он разворачивается к юноше лицом, выставляя перед собой руки.              — Нет, Оророн, так нельзя… Знаю, как хочется, но ты сейчас не соображаешь, — он успокаивающе шепчет, и Оророн угрожающе собачится в ответ, огрызаясь на него. Ифа чувствует, будто они проходят это уже по какому — десятому кругу? — и решает, что пора начать предпринимать более решительные действия. Он садится на колени, притворно склонив голову в жесте покорности, и нащупывает мазь, упавшую после их недавней перепалки на пол. — Тебе не очень понравится то, что будет дальше… но потом я сделаю приятно.              Он произносит это с обманчиво ласковой интонацией, даже немного соблазнительно придыхая, и начинает гладить Оророну, стоящему напротив, колени. Тот, видимо, немного расслабляется, и Ифа ощущает, как он сдирает с него шкуру одним своим взглядом, желая полакомиться тем, что не только под одеждой — под самой кожей.              Ифа перекладывает мазь в передний карман, перемещает руки себе за спину, облокачиваясь на них, и широко расставляет ноги. Он нетерпеливо расстегивает ремень на брюках, брякая тяжелой металлической пряжкой, и вытягивает его из шлевок со свистящим звуком, сжимая тот в кулаке, словно песчаную змею.              Он понимает, что все еще немного напряженный после чужих касаний, а также и то, что Оророн сейчас особенно чувствителен к любым натуральным запахам. И всего этого — в сочетании с призывными движениями и позой, кажется, хватает, чтобы тот хищно пригнулся, упав на руки, словно на передние лапы, и наклонил голову, приникнув носом к его паху.              Горячее дыхание и любопытное лицо оказываются убийственным сочетанием, и Ифа действует быстро, вмяв Оророна за лопатки в пол, и перескакивает ему на поясницу, словно наездник.              Парень под ним начинает дрыгаться, почти что вереща, — таким обиженным тоном, что Ифе на мгновение становится даже стыдно, когда он, ловко развернувшись, одним движением вытаскивает у себя из-под колен бьющиеся руки и стягивает их запястья между собой собственным ремнем.              Нет, он слишком доволен проделанной работой, чтобы жалеть. Он наклоняет к шее Оророна лицо, чмокнув того в затылок — сухо и неэротично, словно младшего брата.              — Это тебе же на благо, парень, — выдыхает он ему туда же, после чего снова разворачивается и садится прямо на его поясницу, лицом к ногам. Скрепленные ладони сзади бьются птицами в клетке, пытаясь вцепиться и поцарапать его через рубашку, но в подобной позе — ничком и под тяжелым телом Ифы, — от этих действий слишком мало выхлопа. Он слышит кряхтение и скрип кожи, когда Оророн хочет порвать его ремень, и разворачивает голову за плечо, искоса глядя на прижатую к полу щеку и горящие злобой глаза. — Даже не пытайся. Чепрак не так прост, как тебе кажется.              Это действительно так, но Оророн все еще немного безумен, поэтому Ифа решает поторопиться. В конце концов, ему не хочется, чтобы у Оророна слишком сильно затекли кисти, и его любимый ремень от этого пострадал.              Он ловко уворачивается, когда Оророн пытается огреть его стопой по лбу, и, взяв обе ноги за голени, сгибает те в колени. Все еще заведенный, Оророн послушнее ожидаемого становится в позу, но теперь такой — с оттопыренной задницей, вжатый лицом в пол и с сидящим на его спине Ифой, он, кажется, чувствует себя еще уязвимее, от чего начинает сдавленно выть и подбрасывать вверх бедра — то ли догадавшись, что с ним будут делать, и поторапливая Ифу, то ли все еще безнадежно пытаясь вырваться и восстановить свою звериную гордость.              Ифа смотрит на метающийся хвост над бледными ягодицами и уверенно сжимает тот у основания, заставив Оророна послушно замереть. Он льет мазь прямо из флакона между ягодиц, и та стекает густой слизью в ложбинку, скатываясь к мошонке и семенникам.              Сам себя одергивая, Ифа поначалу не слишком всматривался в чужие половые органы — не считая изучения самого пениса на наличие дефектов, но еще тогда он обратил внимание на отсутствие волос на чужой коже. Сейчас он отчетливее видит, что кожа Оророна такая практически везде — неестественно нежная и розовая, словно у недавно родившегося птенца, покрытая лишь легким голубоватым пухом, почти что незаметным с такого расстояния. Он боится представить, какой тот, должно быть, чувствительный — не только во время Ишкуинана, и это все достраивает в его представлении картину болезни Оророна.              Объясняет, почему в итоге с ним случилось то, что случилось.              — Не бойся. Я не пораню… — Ифа продолжает сжимать хвост, фиксируя Оророна на одном месте, и второй ладонью начинает размазывать мазь по промежности, проходясь от нервно сжимающегося анального отверстия до пениса. Прокушенные пальцы слегка жжет, когда она забирается в свежие раны, но он стискивает зубы, не выпуская из себя и звука.              Постепенно мазь нагревается под его касаниями, как и плоть самого Оророна, и его ягодицы, до этого напряженно сокращавшиеся, становятся более податливыми и мягкими, словно тесто.              Аккуратно Ифа разжимает кулак на хвосте и переходит им туда же, где орудует вторая ладонь, выдавив на чистую кожу остатки из тюбика. Он ласкает Оророна у головки и возле семенников — тот, уже более искушенный, чем до этого, не доходит до кульминации так быстро, и Ифе удается разогреть его достаточно, чтобы скользнуть свободными пальцами к промежности.              Он бережно надавливает на вход указательным пальцем, вклинивая тот всего лишь на кончик, и Оророн под ним вздрагивает, но Ифа утешительно проводит кулаком по головке.              — Ну, ну, — от усердия он чуть не высовывает язык, когда практически ложится щекой Оророну на копчик.              Из-за нетривиальной позы ему приходится наклониться настолько, насколько позволяет его ноющее после всего произошедшего тело, чтобы рука могла согнуться в локте — ему нужно, чтобы пальцы смогли как можно быстрее и легче нащупать простату. Оророн, до этого сжимавшийся каменными мышцами вокруг чужого пальца, снова расслабляется, отвлекшись на касания к его взбудораженному пенису, и Ифа аккуратно шевелит кончиком внутри, вклинивая его внутрь еще немного — в этот раз, почти на всю фалангу.              Поясница Оророна под ним снова ходит ходуном, как у шипящей кошки, и Ифа горько размышляет о том, что был бы мягче, будь они не скованы суровой реальностью. Он одергивает себя — его воспаленная голова, кажется, уже не соображает, о чем думает, когда он, лаская чужой член и стараясь перебить этим всю боль и собственные мысли, вкручивает палец дальше в чужое тепло.              Оророн глухо постанывает под ним, все еще непослушно сжимаясь, но, кажется, все больше вливается в происходящее, переставая контролировать свое тело из-за перевозбуждения и заталкивая боль обратно в горло, сглатывая ту вместе с густой слюной.              — Прости, — Ифа кротко бросает и снова целует его — в этот раз в мягкую ягодицу, уже не так целомудренно, задержавшись на бледной плоти. Член в его руке все такой же болезненно твердый, когда он чуть замедляется, оттягивая вспышку всеми силами и слегка пережимая его у начала, и Оророн, отвлекшись на это, капризно канючит, не замечая, как Ифа проникает пальцем еще глубже — уже на две фаланги.              Горячее и плотное кольцо мышц вокруг обволакивает его, словно лава, и Ифа шипит. Он игнорирует давление, аккуратно шевеля пальцем внутри и нащупывая бугристый комок под его кончиком. Благо длины пальцев Ифы хватает, чтобы остановить свое недобровольное пальпирование на этом, и он начинает массировать чужую простату круговыми движениями, отчего Оророн под ним оживает, поддаваясь движениям и проникая в кулак самостоятельно, расшевеливая вторую кисть Ифы, задержавшуюся на основании.              — Хорошо, да, маленький?..              Он колыхает пальцем, лаская Оророна, и из его головки вместе с естественной смазкой начинает выходить секрет — даже обильнее, чем до этого.              Ифа ликует — на воспаление, до этого разгоравшееся внутри его тела, находится управа. Внутри все такое набухшее — прямо как до недавних пор снаружи, и Ифа снова расстраивается от мысли о том, сколько боли Оророну пришлось пережить из-за закоренелых традиций его племени.              Он смотрит на чужие дрожащие колени, прислушивается к приглушенным звукам сзади и немного успокаивается от того, что, кажется, жгучие ощущения, сменившиеся удовольствием, заполоняют всю голову Оророна в данный момент. Ифе даже не приходится особо изворачивать запястье на его возбужденном пенисе — тот сам вколачивается туда с новыми силами.              Его кисти, скрепленные друг с другом ремнем, перестают давать о себе знать совсем — Оророн слишком увлекается удовольствием, утробно выстанывая звуки своей услады, и Ифа терпеливо сопровождает его в процессе всего этого пути.              Он кончает в его руках несколько раз — Ифа сбивается со счета, когда ненастный мальчишка, уже слишком чувствительный для внутреннего массажа, но все еще неудовлетворенный, в очередной раз изливается на пол.              В нем не остается спермы, и из уретры капает прозрачное и жидкое, похожее на мочевину. Он вскрикивает — не то от боли, не то от перенасыщения, и обмякает в его руках, когда Ифа покорно впитывает в себя весь его тремор.              Лишь потом он аккуратно вытаскивает палец сначала из покрасневшего ануса, а после убирает перепачканную ладонь с члена и, поцеловав Оророна в поясницу, поднимается с него.              Его колени ухают, и тот оступается — слишком долго просидел сверху, а Оророн снизу и подавно кажется раздавленным — в прямом и переносном смысле.              Ифа вихрем наклоняется к нему, игнорируя ноющую поясницу и онемевшие запястья, и расстегивает ремень на чужих скрещенных руках. Оророн даже не двигается — только кисти шлепаются на пол рядом с его телом, когда кожаная змейка вклинивается обратно в брюки Ифе, и тот снова приподнимает его на руки.              Носить его — скорее привычка, чем исключение из правил, размышляет он, когда, держа парня подмышками, уже не в силах поднять его целиком, аккуратно приволакивает того на кровать. Он хочет свалиться рядом, но терпеливо достает убранный за подножие кровати ковш с водой и подходит с тем к окну.              За распахнутыми им ставнями показывается темно-фиолетовое небо — они достаточно долго провозились на полу, и Ифа утомленно поворачивает голову в сторону кровати, на которой мирно спит — да, кажется, именно спит — Оророн.              Грязная вода выливается в окно, и трава под ним шуршит, впитывая в себя неожиданную влагу. Ифа чувствует, как у него немного кружится голова — от тяжелого дня, голода и жажды, но он упорно возвращается с пустым ковшом к ведрам с водой, решив оставить окно открытым ненамного — проветрить душное помещение, пропахшее их потом и другими… естественными жидкостями.              Набрав воды и хорошо выстирав в ней полотенце, Ифа снова протирает Оророна, бережно смывая с его кожи пот и успевшие подсохнуть слои семени. Он вытирает того между ягодицами от жирной мази и пробегается взглядом по оставшимся на запястьях вмятинам от его ремня. Ифа протирает и их и наносит на рубцы другую мазь, вытащенную из сумки, пачкая маслянистыми следами флакон.              Он выходит на свежий воздух и тяжело опускается на скамью. За это время небо успевает потемнеть, и теперь его глубокая синева словно сама врачует его головную боль и измотанное тело.              Ифа позволяет себе короткую передышку, давая организму немного восстановиться, но вскоре, как и планировал с самого утра, поднимается на ноги и отправляется вдоль чужих грядок. Он внимательно осматривает каждое растение, проверяя, все ли в порядке.              В темноте особенно заметно, как трудится флогистоновая тля — их светящиеся брюшки мягко озаряют рыхлую землю, пока они методично обрабатывают посевы. Это мирное зрелище успокаивает Ифу и помогает ему немного отвлечься.              После он поливает культуры, которые, как Оророн рассказывал, нуждаются в особом внимании, и искренне надеется, что ничего не напутал. Из последних сил он срывает с яблони плод, который протирает о свои штаны и вгрызается в его алый бок.              — Нужно будет приготовить яичницу, когда он проснется… — бормочет Ифа себе под нос и срывает еще парочку спелых яблок для Оророна. Он вспоминает, что видел в чужом погребе яйца и мясную нарезку, и думает о том, что нужно будет приготовить им обоим, а особенно — Оророну, такому ослабшему после всего пережитого, что-то более питательное. — И сварить шокоатль…              Обязательно надо будет… да. Он повторяет это у себя в голове, словно молитву, когда входит обратно в дом, скидывает с ног сапоги и валится на кровать к Оророну.              Яблоки выпадают из его ладони и катятся по полу, стукнувшись о ножку стола. Когда из распахнутого окна раздается уханье ночных хищников и стрекот сверчков, Ифа думает о том, что забыл закрыть ставни, но тут же смыкает веки, проваливаясь в Царство Ночи.