Сансара

      Как и завещал ему Ифа, Оророн решает навестить бабушку на следующий же день — почти сразу, как восстает после непривычно глубокого и чистого сна. Он даже поднимается в дообеденную пору — тогда, когда и сама Ситлали не любит разлеплять веки, поэтому тратит время до похода на то, чтобы приготовить себе завтрак и поухаживать за садом.              Как только Оророн провожает Ифу домой, у него не остается ни малейших сил на то, чтобы восстановить зазоры в памяти — вопреки всем его вечерним ожиданиям. Он знает, что рано или поздно в голову полезут воспоминания — как одной ночью в виде сна к нему вернулись те, которые он потерял, когда впервые оказался на дубе. Перед глазами тогда пронеслось вихрем, как он очнулся от медитации на той же ветке — под деревом уже никого не было, как возвращался домой под покровом постепенно восходящего солнца, смотря на изливающихся своими брачными трелями иктомизавров, и как свалился на койку прямо в уличной одежде.              Но сейчас Оророн ясно осознает: не память его подводит, как раньше, — он сам старательно отодвигает мысли о случившемся, хотя воспоминания оседают на их с Ифой коже, а также на языке Оророна сладким шлейфом.              Он плохо помнит, что происходило, словно опьяненный всем разумом и телом, и яснее всего были те моменты, когда он просыпался — от пелены Ишкуинана или почти младенческого сна, обычно дыша Ифе в затылок, и руки сами лезли в те места, которых хотели коснуться больше всего. Оророну невыносимо стыдно признаваться самому себе в том, насколько сильно ему хотелось тогда притянуть к груди Ифу, навалиться сверху и доставить ему удовольствие в ответ, — подчинить себе. Стыдно, что это было кристально чистое желание его собственного подсознания, когда утихомирившееся звериное нутро давало его действиям волю.              В голове всплывали и моменты его вспышек — агрессии, самозащиты, и даже попытки убрать человека, вмешавшегося в его дикое пространство так беззастенчиво и грубо, словно это ничего не стоило. Не сразу, но Оророн заметил синяки на своих запястьях — точечные и яркие, почти угольные, как будто от пальцев, и вспомнил, как крепко его кисти прижимали к кровати и холодному полу. Воспоминания ощущались так явно, что ему скрутило живот, и он долго смотрел на следы перед тем, как уснуть, цепляясь за отголоски тех самых чувств, когда тяжелое тело придавливало его сверху.              Но с отметинами, которые украсили тело Ифы, их было просто невозможно сравнить — Оророн точно знает, что они свежие, и их не мог оставить никто, кроме него самого. Он помнит каждый шрам на теле Ифы — еще давно познакомился с ними, когда провел по каждому пальцами, словно пытаясь разгадать их историю и почувствовать то, что пережил его друг. Именно поэтому для него не оказалось трудным определить, какие из повреждений были новыми — оставленные непривычным для простых заврианов почерком.              Оророн будто пометил его кожу, заявляя о своем присутствии.              И хотя поначалу он, кажется, испытывал удовольствие, глядя на то, как туловище Ифы носило на себе доказательство случившейся между ними страсти, совсем скоро наступил стыд — удушающий и неприятный, пропитанный горечью вины.              Увидеть у Ифы кровь прямо на пальцах — этих драгоценных пальцах, таких ему нужных и полезных, способных на проявление теплой заботы и горячей любви — в чем Оророн не раз убеждался на собственном опыте, — было больно, словно в сердце ему вонзили иглу. А еще больнее ему было от того, что он сам его покалечил, лишив возможности использовать свой главный инструмент в полную силу — даже на столь короткое время.              Будто дав ему небольшую передышку в виде полноценного сна ночью, противоречивые мысли дождались возможности растечься в голове гудящим роем только сейчас, и Оророн одергивает руку с лейкой, замечая, что топит саженцы томатов в воде.              Он поправляет листья, стряхивая с них жемчужины капель, и переходит к другим посевам, стараясь отвлечься на физический труд. Это оказывается непросто — в голову то и дело лезут двойственные эмоции, желание повторить момент близости и в то же время свербящее чувство вины, и от накатившей тошноты Оророн хочет скукожиться где-то в тени дома, не желая двигаться и даже просто существовать — лишь бы голова перестала думать, а гнилостные мысли прекратили копошиться, подогреваемые солнечным палевом.              Естественный порыв проведать сейчас Ифу и узнать, как у него дела — будто они не виделись накануне — он стыдливо проглатывает вместе со слюной, ощущая, что не заслуживает — нет, просто не вправе отнимать у него еще время, когда забрал уже столько.              И, конечно, идти к внимательной Ситлали, знающей его как облупленного, сейчас хочется меньше всего, но Оророн вспоминает слова Ифы о бабушке и берет себя в руки. Кто, если не она, позаботился о нем больше всего, позвав друга на помощь, и сейчас не находит себе места из-за беспокойства?              Он отмахивается от порыва юношеского бунтарства и идет отмывать руки от земли, надеясь, что встреча с бабушкой поможет привести собственные мысли в порядок.              

***

      

      Когда Оророн сидит за чужим столом, ковыряясь в чаше злакофруктов деревянной ложкой — зачем-то сболтнул на вопрос Ситлали, что голоден, хотя в горло сейчас не лезет и кусок, — то чувствует, будто вот-вот расплавится под ее взглядом.              Первые секунды, когда бабушка видит его на пороге дома, она не сдерживает эмоций — хватает его за локти, осматривает со всех сторон, тараторит о том, как беспокоилась, и притягивает к себе в тесные объятия.              Несмотря на то, что с высоты своего роста Оророн может разглядеть ее макушку, он ощущает, как крепко ее маленькое тело сжимает его, и на мгновение это касание дарит ему спокойствие, погружая в самые приятные воспоминания из детства, когда он был куда более беззаботным, еще не так отчаянно нуждался в независимости, а их лица находились на одном уровне.              После нехарактерного для себя проявления нежности Ситлали все же отшатывается, и они оказываются за столом, где она немного неловко предлагает ему полакомиться.              И вот — он волочет ложкой на дне чаши, и, кажется, Ситлали, смотрящая на него то в упор, то наоборот — отводя глаза, как смущенная девчушка, до сих пор не задает ему вопросов лишь потому, что не знает, с какого начать.              Оророн, как ни странно, решает нарушить тишину первым — оглушительное молчание слишком сильно душит его своей неловкостью, а еще костяшки бабушки скоро побелеют от того, как сильно она сжимает лезвие, которым вырезает сердцевину у яблока.              — Ифа заходил вчера, да? — проговаривает он и все же засовывает в рот ложку, проглатывая с нее сладость плодов.              Ситлали будто оживляется, когда слышит Оророна, и освобождает руки.              — Да, ненадолго — такой уставший, замучил ты его совсем, по-видимому, — отвечает она, подкалывая его привычным образом, в уголках губ играет ухмылка, но Оророн чувствует, как от сказанного у него немного опускаются уши. Ситлали, заметив, как он почти что склоняется к чаше, быстро добавляет. — Но такой зазнайка — честное слово! Прямо видно, как он гордится тем, что утер нос нашим старейшинам.              Он почти подпрыгивает на табурете, когда слышит это, и в рот летит новая ложка злакофруктов — в этот раз даже охотнее, чем до.              — Правда?              — А то! Знал бы ты, как его допекли Кахолом и Чоган — ох, особенно первый. Все никак уразуметь не могут, что признать свое невежество — тоже мудрость, — она отрезает от яблока дольку и отправляет в рот, сочно хрустя фруктом, и Оророн опускает плечи, заметно расслабляясь от того, что Ситлали перехватывает нить разговора. — Так бы и травили тебя настойками Матлы — будто не понимают, что ты… особенный.              Она слегка заминается в конце фразы, но быстро возвращает себе былую уверенность, снисходительно пожимая плечами:              — Я и сама удивлена, что у него действительно получилось. Думала, по костям будем собирать.              Его или Ифу — она намеренно, судя по всему, не проговаривает вслух.              Оророн лишь тихо кряхтит, ощущая, как смущение щекочет ему нос, и тянется ложкой к содержимому чаши.              — Бабушка…              — Ну а что? Ты не на шутку разбушевался, — снова пожимает плечами Ситлали, бахнув локтем по столешнице и положив щеку на тыльную сторону ладони. — Не расскажешь-ка, из-за чего такое случилось?              Злакофрукты почти что встают комом у Оророна в горле, когда он слышит чужой вопрос. Взяв в ладонь чашу с холодной водой, он прикладывает ее к губам и пытается смочить пересохшее горло, но на языке оседает терпковатый привкус вина, оставшегося на дне посуды. Оророн старается смотреть куда угодно — только не во внимательные глаза шаманки, по-хищному склонившей голову.              — Значит, точно что-то случилось. Так и думала! Оророн…              Чувствуя, как в ее интонации зарождается едва заметный намек на раздражение, Оророн поспешно отставляет от себя воду и неловко потирает руку, прижатую к боку, — надеясь, что выглядит достаточно зажато — насколько это было возможно, чтобы не выходить из образа жертвы ситуации.              — Да ничего такого не случилось… Это просто неловко обсуждать с тобой, бабушка.              Ситлали вопросительно гнет бровь, фыркая, но, по-видимому, принимает такой аргумент и немного сбавляет обороты. Ее черты смягчаются — лишь на самую малость.              — Как ты не поймешь, что я — да что я, все в племени беспокоимся о тебе!.. Просто будь осмотрительнее и не веди себя как дуралей, тебе ведь уже не тринадцать. Ты медитируешь?              Оророн старается не казаться совсем недовольным, все еще прижимая к себе руки в закрытом жесте, и нехотя кивает головой.              — Ну и что тогда? Не могло же это случиться без причины, — отрезает бабушка, и он еще сильнее замыкается, опуская хмурый взгляд на колени и незаметно пожимая плечами — быстрее, чем успел подумать, что не стоит это делать.              Ситлали реагирует на это молниеносно.              — Оророн. Ты же понимаешь, что я не смогу строчить Ифе письма каждый раз, как тебе будет нездоровиться? — она пока не кричит, но в голосе много тихой ярости, и Оророна, кажется, это все же задевает — достаточно, чтобы перебить ее, не желая слушать обвинения дальше:              — Ну хватит! — его голос звучит неожиданно твердо для него самого. — Я же не хотел этого…              Он замолкает, не зная, как закончить фразу, а главное — сам разговор, пока тот не зашел слишком далеко.              — Я правда медитирую, бабушка. Каждый раз, как это случается… — выдавливает все же Оророн.              Ситлали дергает головой, сдувая с лица волосы, и фыркает:              — Вот и славно. И лучше не прекращай, — она снова принимается за яблоко, отрезая себе новую дольку, и добавляет. — И не суйся в это время на улицу.              Ее безукоризненность выбивает из дыхалки Оророна остатки воздуха, и это становится чересчур даже для него. Он с шумом отодвигает табурет, на котором сидит, складывая руки на груди — будто желая увеличить и без того растущую дистанцию между ним и Ситлали, и упирается подошвой ботинка в ножку стола, из-за чего по тому проходится вибрация от давления.              Внутренней уверенности хватает лишь на этот рывок, но Ситлали этого достаточно, и теперь она смотрит на него так сердито, словно с нее вот-вот пойдет пар. И неясно, что злит ее больше: его несдержанный жест или то, как грубо табурет под ним прочерчивает борозду на ее мягком ковре, нарушая хрупкую гармонию пространства.              Ее губы сжимаются в тонкую линию, ноздри начинают заметно раздуваться, а в глазах вспыхивает недобрый огонек. Она встает, также громко отталкивая от себя табурет — видимо, дело все же не в ковре — и ударяет кулаками по столешнице, отчего стоящие на ней бутыли с остатками вина и водой брякают, а покромсанное ею яблоко скатывается на пол:              — Характер вздумал тут показывать?! Давно не получал?!              Оророн отворачивается, напряженно прикусывая внутренности щек, и нервно дергает свой наруч за его кромку. Он не любит такие моменты — когда верх над Ситлали берут ее эмоции, и почти что без исключения чувствует из-за этого вину, даже если уверен в том, что поступает правильно.              — Ну?! Чего притих?              Ситлали, все еще стоя, смотрит на него кукузавром, и Оророн поднимает на нее угрюмое лицо. Об этом не стоило говорить изначально — зря он только среагировал. Однако, кажется, течение эмоций уже уносит его за собой в водоворот, и он спрашивает — все еще с вызовом:              — Бабушка, я знаю, что ты обо мне заботишься... но скажи: откуда такая уверенность, что все эти ритуалы мне действительно помогают?              Чем ты лучше старейшин, которых воспринимаешь детьми, — хочется вставить Оророну в звенящую паузу после, но он не решается. Ситлали вскидывает руки в воздух и разводит ими, и Оророн чувствует: сиди он чуть ближе — точно бы прилетело по лицу.              — Потому что они помогали все эти годы! — восклицает она, и Оророн цыкает, понимая, что это правда, с которой ему не получится спорить… хоть и немного дырявая. — И не помогли только в этот раз! И одной Владычице ночи известно, что такое ты натворил, раз это случилось!..              Ситлали почти что осекается на полуслове, хотя и договаривает свои гневные мысли, и с этим в ней будто потухают остатки пламени. Она склоняется, когда ее осанка теряет всю свою ровность, и оседает обратно на табурет, складывая руки на груди в том же жесте, что и Оророн — невольно повторяя его позу.              — Возможно, это никогда не было выходом, — бормочет Оророн совсем тихо, и тяжелый воздух застывает между ними в безмолвии, пока Ситлали — натура отнюдь не мягкая, но все же умудренная опытом, — не решает, что стоит вернуться к зрелой роли, которую она занимает в этом доме.              Она шумно выдыхает, закрывает глаза и слегка дрожащим голосом произносит — все еще раздраженно, но Оророн чувствует: вот она — капитуляция.              — Я просто переживаю за тебя! Ты уже взрослый, Оророн, и я знаю, что для тебя чьи-то слова — давно не указ, — она берет бутыль, до этого подпиравшую открытую книгу в стоячем положении, и делает из нее глоток. Книга шлепается на бок с тихим шелестом, и Оророну остается лишь гадать о содержимом бутыли по глухому всплеску внутри. — Но что, если твоим состоянием воспользуются? Сделают тебе больно? Я не хочу тебя потерять, дурак ты глупый, вот и все!              Оророн сконфуживается еще сильнее и, выслушав Ситлали до конца, пытается сохранить самообладание и выдержать паузу, но быстро сдается, неуклюже придвигаясь на табурете обратно к столу. Обида все еще пульсирует в его конечностях и на кончике языка хмельной горечью, но для него невыносимо видеть грусть в глазах тех немногих, кого он называет семьей, а осознание собственной вины в их печали — самая тяжелая пытка.              — Извини, бабушка… — лепечет он, пока что неспособный собраться с мыслями, и Ситлали, слишком хорошо его знающая, в этот раз смягчается по-настоящему и дает ему время.              Оророн смотрит на растения и цветы в каменных горшках за спиной бабушки — единственное, кажется, о чем она заботится в своем доме должным образом, и слышит звон подвешенных над потолком колб, мерцающих содержимым.              Исходящий от флогистоновых ламп теплый свет, который наполняет жилище Ситлали, возвращает его в безмятежные годы, когда они также сидели вместе за этим самым столом, предварительно расчищенном от посуды, и бабушка помогала ему мастерить его первый ловец снов. Тот до сих пор висит у Оророна над кроватью — уже в его доме.              — Мне известно, насколько я не похож на остальных, — решает продолжить он после недолгого молчания. Ситлали поднимает на него уставшие глаза и тут же виновато опускает их обратно — кажется, его слова задевают в ней что-то личное. — Это не должно становиться твоей заботой — да и ничьей, если уж на то пошло… Но я не думал, что будет так трудно, когда в моем опустошенном сердце начнет все зеленеть от чувств. Как сильно мне захочется свободы — и как плохо будет взаперти.              Признание слетает с губ Оророна так естественно, хотя язык и жжется от того, как непривычно ему говорить столь откровенную правду о своих привязанностях бабушке. Теперь уже он старается не смотреть на нее — словно это какая-то причудливая игра, и лишь боковым зрением он замечает, как ее голова поднимается.              Хрупкая кисть, держащая бутыль, ставит сосуд обратно на столешницу после его слов, и Оророну остается только гадать, какое у Ситлали сейчас выражение лица — он чувствует почти что физическое жжение от ее взгляда на себе, но сам все еще боится заглянуть в чужие глаза.              Бабушка какое-то время остается неподвижной, словно высеченная из камня статуя, и сохраняет почтительную дистанцию между ними, как того требуют обычаи — обычно нарушаемые ею же по жизни. Оророну слишком хорошо знакомо это чувство с самого детства.              Воздух почти что накаляется, когда Ситлали, натянутая и напряженная, как тетива его лука, смотрит ему прямо внутрь, готовая уловить малейшее движение расколотой души. Прямо так, как она научила делать его самого.              — Оророн… — начинает она осторожно, тщательно подбирая слова. — То, что ты говоришь… как-то связано с кем-то конкретным?              Связано ли? Он и сам не знает и колеблется с ответом, придавая своим чувствам слишком мало значения и одновременно — слишком много.              В его голове крутятся бесконечные «если». Что, если бы он не вышел освежиться в ту злополучную ночь, поведясь на инстинкты и нарушив заветы, если бы не встретился с Уцылем и Ависурой, навлекшими на него проклятие своей любви — как бы все сложилось? Сколько еще лет он бы потратил впустую, наивно полагая, что не нуждается в чужой близости?              Осталась бы его дружба с Ифой такой же, как прежде, не произойди та роковая встреча? Или судьба давно готовила им этот драгоценный момент, а случайность лишь ускорила неизбежное?              Оророн теряется в лабиринте собственных мыслей, не в силах найти выход. Он не знает, что было бы лучше — сохранить все как есть или получить это новое знание о себе.              Хотя нет, конечно, — врет.              Он знает, что было бы лучше — именно поэтому он сейчас здесь, у Ситлали, а душой и сердцем — рядом с человеком, чьи теплые руки до сих пор ощущает на своем теле. Кажется, только поэтому он не чувствует духовное присутствие шаманки — она просто не дотягивается до его внутренностей сейчас.              — Я не знаю, бабушка, — честно говорит Оророн. — Но знаю, что оплошал перед Ифой, и теперь мне надо как-то это исправить.              Тело Ситлали отмирает, и к ней будто возвращается жизнь. Она машет головой и цыкает, но ответ ее, по-видимому, устраивает. В конце-концов, никто лучше нее не знает, что души Повелителей Ночного Ветра — потемки, и лезть туда без спроса — себе дороже.              — Что же… и хотя мне не нравится, как быстро твоя пустая голова принимает решения, мне никогда не побывать в твоей шкуре, чтобы понять эти чувства. Лишь одному тебе известно, как будет лучше — не свиткам и точно не болванам из племени...              Табурет протяжно скрипит, когда Ситлали поднимается из-за стола, грациозно расправляя свою длинную юбку, и в этот момент ее силуэт выглядит даже величественно — не верится, что какие-то мгновения до этого она сидела, склонившись, будто желая слиться с мебелью.              Плавным шагом она направляется к стене с растениями, за которой находится ее кабинет, перешагивая препятствия в виде разбросанных по полу книг и свитков.              Оророн успевает заметить лишь изящную щиколотку, прежде чем Ситлали полностью скрывается за рыжей преградой, и спустя мгновение она возвращается, держа в руках небольшой льняной мешочек. Он совсем небольшой, но увесистый от содержимого, и по недвусмысленному звону становится ясно, что внутри него мора.              — Не знаю, что между вами, чудиками, случилось, но нервы ты кому угодно можешь изрядно потрепать. Помоги ему сегодня, чем можешь, и передай это, — бабушка брякает морой по столешнице рядом с Оророном и встает позади него — он чувствует тепло и мягкость ее кожи, пока не заталкивает под ее внимательным взглядом мешочек к себе в карман. Лишь тогда она отходит и прижимается к столу бедром, складывая на груди руки. — Скажи, что от меня, и что я надеру ему зад, если начнет отмахиваться. Только такой дуралей, как он, будет работать себе в убой без вознаграждения.              Кажется, бабушка больше не собирается поучать его или мучить дополнительными расспросами — и это так успокаивает Оророна, что он ощущает, как с сердца будто бы спадает песчаная лавина.              Он поднимается с табурета, перекладывает свою чашу с остатками злакофруктов к кипе грязных тарелок и лишь надеется, что Ситлали, смягченная его признанием, не станет задерживать его для мытья посуды.              — Спасибо, бабушка, — кивает он, все еще смущенный от внезапной честности с собственной стороны и неуверенный, как стоит относиться к чужой доброте. — За все.              Ситлали фыркает, но ее лицо выражает довольство высшей степени — кажется, Оророну удается потешить ее самолюбие. Однако эмоция тут же сменяется маской серьезности, и Оророн невольно выпрямляет спину под ее суровым взглядом.              — Я хочу тебе доверять, — произносит Ситлали, и в ее голосе звучит искренняя решимость. — И мне нужно, чтобы ты принимал решения, основываясь на собственной уверенности в них.              Она по-прежнему стоит, опираясь на стол, и хотя ее поза кажется расслабленной и даже вальяжной, в ее миниатюрной фигуре чувствуется непререкаемый авторитет. Оророн отчетливо понимает: бабушка его не запугивает.              Это то, что она отдает ему безвозмездно вместе с морой — свое последнее предупреждение.              — Если ты решил, что в твоей жизни нужно что-то менять, — продолжает она, внимательно глядя ему в глаза. — Так тому и быть. Но ты должен быть готов к любым последствиям.              Слова Ситлали повисают в воздухе тяжелым грузом ответственности, и Оророн чувствует, как внутри него что-то напрягается — возможно, понимание, что от его дальнейших действий будет зависеть очень многое.              Бабушка делает глубокий вдох — тема явно дается ей непросто, и переставляет грязные тарелки в пирамиду — бесцельное занятие, позволяющее сейчас увлечь ее руки.              — Если из-за этой тяги к свободе кто-то навредит тебе… — каждое слово выходит из нее все тяжелее, и она хмурится, сводя тонкие брови к переносице и будто бы что-то обдумывая. — …Или ты кому-то — то, Оророн, ты должен быть готов к тому, что будут приняты меры.              Она заканчивает твердо, ставя невидимую точку после произнесенного, и Оророн почти физически чувствует это встающим комом у себя в горле. Облегчение, только что распустившееся у него в груди, немного меркнет под тяжестью слов Ситлали, но именно за это он и ценит ее — за кристальную искренность и непоколебимость намерений.              Она никогда не пыталась приукрасить действительность и не притворялась добрее, чем есть на самом деле — только без обиняков говорила о том, что дальше может быть еще хуже. Возможно, именно из-за этого он вырос немного мрачным, но по крайней мере это помогло ему научиться смотреть на все трезвым взглядом.              Обдумав чужие слова, Оророн кивает, и на лице не мелькает и тени сомнения. «Вот так чувствуется взросление?» — звучит в его голове вопрос, который он хочет задать, но Ситлали, наверное, не оценит его игривость.              — Я даю слово, — он гордится тем, как мужественно звучит, когда произносит это, и на Ситлали, кажется, это тоже производит впечатление. Бабушка кивает, все еще серьезная, но после ее губы все же незаметно кривятся от веселья.              — А ведь в прошлый раз у нас с тобой был похожий разговор, а после этого ты чуть не выцарапал мне глаза, когда я пришла к тебе домой.              Вся твердость Оророна рассыпается в прах от ее слов, и кровь прилипает к его бледным щекам. Кажется, стоит уйти как можно скорее — пока бабушка не растоптала остатки его уверенности в себе.              — Я понимаю, что сейчас все иначе… — Оророн делает последнюю попытку объясниться, но Ситлали, словно сжалившись над ним, издает короткий смешок и отмахивается. Она наконец-то всерьез берется за посуду, методично собирая тарелки и чашки со стола, и это довольно необычное зрелище — видеть ее за домашними делами. Оророн догадывается, почему ее так переклинивает: она тоже переживает, как и он сам.              — Ну-ну… Ладно, шуруй давай, беда моя!              Оророн неуверенно улыбается, вскинув кисть в воздух, чтобы помахать, но, замявшись, все же делает пару шагов через комнату к бабушке и обнимает ее напоследок со спины, когда та взгромождает на стопку посуды разбросанные по дому кружки.              Ситлали не вырывается и почти что с родительской нежностью закидывает голову ему на плечо, но потом все же мягко отталкивает его, брякая тарелками.              — Все, не хватало еще уронить всю эту кучу… или помочь хочешь?              Она хитро стреляет глазами, и Оророн лишь откланивается — на губах играет глупая улыбка, и он шмыгает за дверь.              

***

      

      За время, пока он сидел у Ситлали, солнце занимает высшую точку на небосводе, но Оророн решает не скрываться в тени, тянясь к лучам, как распустившийся цветок.              Осторожно проходя мимо журчащего водопада у дома шаманки, стараясь не спугнуть пасущихся возле него бурых оленей, он ступает вниз по склону, где ему открывается вид на обширную область — тренировочную площадку Огненного Вихря. Его лицо покрывается потом от одного взгляда на красочно одетых членов Цветочного Пера в самом низу, задорно снующих вдоль разбитых палаток их летной школы — кто только проверяет кукузавров перед тем, как оседлать, а кто уже взмывает ввысь, крепко держась за заврианий загривок.              С покатых гор поднимается едва заметный пар — это тепло флогистона струится внутри, подобно крови в жилах, и Оророну немного обжигает стопы через ботинки, когда он распускает плащ, слетая с края скалы. Он огибает площадку, стараясь не приближаться к кратерам в земле, у которых резвятся юноши и девушки из Пера — оттуда большими потоками бьет газообразный флогистон, и он подхватывает их, словно легкие листья на ветру. Звонкий смех доносится до Оророна, и он наблюдает, как они страхуют друг друга, успевая поймать тех, кто теряет равновесие в воздушном танце.              Оророн вспоминает, какое горячее у Ифы тело, когда он касается его после полетов — почти неестественно. Он сам сильно обожжется, если приблизится к такому потоку, и почему-то эта мысль заставляет что-то приятно сжаться в его нутре. Видимо, любое напоминание об Ифе сейчас способно поднять ему настроение.              Оророн воспаряет над потрепанной деревянной лесенкой, цепляясь за ее верхние перекладины и взбираясь на гору — там, чуть восточнее, открывается красивый вид на родное племя, но сейчас его путь лежит не туда. Он поднимается выше в гору, чувствуя, как его тело остывает от приближения к океану.              У самого берега в воде пасется целая стая кукузавров, и Оророн, зная об их склочном темпераменте, сходит с тропы, погружая ноги в траву, чтобы не попасться взору заврианов. Он любуется видами, пока бредет в Клан Цветочного Пера, бросая мечтательный взгляд на синеву океана по левую сторону от него — да, в такую жару хочется окунуться в воду с головой, но он знает, что сейчас у него есть задача намного важнее сиюминутного удовольствия.              Когда он наконец переходит через мост в племя, едва избегая схватки с агрессивно настроенным самцом кукузавра из-за того, что срывает растущий в траве злакофрукт, который тот, по-видимому, считает своей добычей, солнце еще и не думает начинать садиться.              Клан Цветочного Пера почти что вибрирует от гула разговоров со всех сторон, доносящейся откуда-то живой музыки и вскриков заврианов: здесь куда более оживленно, чем в его родном поселении, и чем выше Оророн поднимается, тем жарче ему становится.              Решив перевести дух, он приваливается к теплому камню спиной, пока по веревочной лестнице впереди него спускается девушка. Дождавшись своей очереди, Оророн цепляется за перекладину рукой и успевает понять, что случайно толкнул прохожую плечом.              — Ой, — выходит из его рта быстрее, чем он успевает подумать. Нечеловеческая скорость, которой обычно владеет его тело, куда-то прячется в бытовых ситуациях, и Оророн недолго собирается с силами, чтобы поднять глаза и извиниться перед девушкой за свою неловкость.              Девушка… Ависура — сразу понимает он, когда видит сначала голубой платок на ее поясе, а потом — знакомое лицо в обрамлении светлых волос. Она приподнимает брови, а потом хихикает, спрятав рот за кулаком              Лишь тогда он замечает ощутимо округлившийся с момента, как он видел ее последний раз, живот, и короткая блуза не скрывает этого. Девушка, словно подтверждая его мысли, прижимает аккуратную ладонь к голой коже, блестящей на солнце, и в его висках бьет набатом, когда он туда смотрит.              Только потом Оророн понимает, что это невежливо — вот так смотреть, и ведь он даже до сих пор ничего не сказал! Почувствовав его мысли, Ависура сама прерывает повисшую между ними тишину:              — Мы знакомы?              Конечно же, Ависура его не узнает — слишком погруженная в простые будни, она вряд ли знает одного из героев Натлана в лицо. Но девушка явно цепляется за родные узоры на одежде Оророна, отчего и решает не отчитывать его за невнимательность — видимо, проявляет какую-то снисходительность к соплеменнику.              — Эм… — Оророну как-то слишком неловко смотреть ей в лицо, и он снова опускает взгляд, заставляя себя не глазеть на чужой живот. Во второй руке Ависуры, прижатой вдоль ее тела, он замечает букет цветов — и даже отсюда Оророн чувствует незнакомый аромат, щекочущий ноздри чем-то освежающе-прохладным.              — Тебе понравились цветы? — снова предпринимает попытку разговорить Оророна девушка, явно цепляясь за его взгляд, и тот, решая, что немного подыграть своей собеседнице сейчас будет наилучшим исходом такой неловкой ситуации, кивает головой. — На стадионе остановился проезжий торговец — какой-то иностранец… У него целая… как же он сказал?.. оранжерея на колесах!              Оророн чувствует, как от облегчения узел в его горле раскручивается, и он незаметно сглатывает. Кажется, Ависура оказывается слишком увлеченной букетом в своих руках, чтобы приметить в жестах Оророна странность или ложь, либо же он действительно хорошо притворяется — так или иначе, сказанное заинтересовывает и его самого.              — Вот как… А что это за цветы? — с любопытством тянет он, слыша смех пробегающих сверху детей, а также отдаленные хлопки крыльев кукузавров. Где-то оттуда же доносятся звонкие команды наездников — некоторые из них даже знакомы Оророну от Ифы.              Ависура улыбается, на мгновение застенчиво опустив лицо и убрав за ухо прядь волос, и от этой улыбки — явно искренней и оттого неподконтрольной — Оророну хочется улыбнуться самому. Он прикусывает губу, сдерживая себя.              — Это сесилии. Встречаются только в Мондштадте, представляешь? Мой… жених подарил мне. «Спасибо, что остаешься свежим ветром в пламени моей любви», — так он сказал! Ох, зачем только я это рассказываю тебе?..              Жених… Слова Ависуры — не хвастовство, она говорит так, как есть, но Оророн чувствует, сколько гордости и очарования она вкладывает в эти предложения. Однако, это не все — он замечает, как глаза девушки серьезнеют, хотя губы все еще растянуты в довольной улыбке.              Кажется, так она еще и отваживает его самого — просто на всякий случай. Конечно же, ей неведомо, какое искреннее счастье Оророн испытывает от сказанного девушкой — и что он так задерживается рядом с ней совсем не из-за того личного интереса, о котором она думает.              — Ваши чувства также прекрасны, как эти цветы, а особенно — бутон, который вот-вот распустится внутри тебя, — тихо произносит Оророн, и мягкая улыбка трогает его губы. Он кивает и кладет руку на свою грудь — туда, где клубятся его собственные чувства, запутавшиеся в клочках души. — Спасибо, что поделилась, Ависура.              Ависура удивленно вскидывает брови, и ее лицо мгновенно теряет напряженность, наполняясь теплотой. В ее глазах нежность поблескивает хрусталем в уголках, когда она прижимает букет к беременному животу и кивает ему на прощание.              Когда Оророн уже начинает карабкаться по неустойчивой лестнице, цепляясь за канат слегка дрожащими конечностями, девушка окрикивает его:              — Постой! Ты ведь тоже из Повелителей Ночного Ветра, да? Как тебя зовут?              Оророн оборачивается — лесенка качается из стороны в сторону, но он удерживает равновесие, ловко упершись ногой в скалу напротив, и чуть громче обычного отвечает:              — Оророн!              — Счастливой тебе дороги, Оророн! Заходи, если будешь в Клане Цветочного Пера, — Ависура машет ему рукой и отходит к стоящему на утесе небольшому дому, присаживаясь прямо на ведущие к нему деревянные ступеньки, чтобы отдохнуть.              Его свободная рука взмывает в небо, и Оророн машет девушке в ответ, ощущая, как тепло ему становится на сердце. Когда он поднимается на верхний уровень чужого племени, где даже воздух немного другой, а обсидиановый тотем возвышается над округлыми жилищами, разрезая небесную лазурь, то бросает взгляд в сторону знакомой лечебницы неподалеку.              Ифы не видно снаружи — наверняка потеет над пациентами внутри, прячась от дневного зноя, и Оророн чувствует, как перед глазами мутнеет при одной мысли, что он сейчас заявится к нему — вот так просто, звеня в кармане морой, которую ему положила бабушка.              Он передаст ему монеты — Ифа наверняка будет отнекиваться, но все же не до абсурдности, и примет вознаграждение. Тем не менее, в ответ он пообещает отработать средства еще большим трудом — возможно, не вслух, чтобы не волновать Оророна. Но он-то и без этого точно знает, что Ифа не падок на мору.              После этого они немного поговорят ни о чем и обо всем одновременно, и Ифа, если Оророн поймает его в перерыве между пациентами, предложит ему шокоатль, а потом уйдет работать, и Оророн, как и всегда, будет виться вокруг него хвостом, подавая инструменты и травы, а где-то помогая натянуть на особо своенравных заврианов намордники.              Так пройдет их день — очень похоже на остальные. Ифа, возможно, даже не вымыв руки — как бывает после особенно тяжелых рабочих смен — крепко и уверенно пожмет ему ладонь, как своему самому верному напарнику — после Какуку, конечно, и поблагодарит за совместную работу.              И то тонкое и невесомое, почти неощутимое чувство, начавшее пускать корни в Оророне, распадется на частицы, растворяясь в суете их будней.              И вот — будто совсем не было той страсти, которую они разделили вдвоем, и непривычная неловкость между ними тем утром, отсутствие подходящих слов у Ифы — не самое приятное, но такое освежающее в их отношениях — забудется так же, как какая-то незначительная ссора.              Его ноги, упершись в землю, вторят голосу внутри, почти вибрируя от желания пуститься с места.              Я не хочу. Не хочу идти сейчас.              Как будто между ними ничего не изменилось.              Оророн вдыхает теплый воздух через нос и смотрит на окружающих — он словно под толщей воды, и день превращается в обычный сон, где слишком много красок, но все отчего-то беззвучные и медленные, словно птицы течения.              Он оседает на стоящем неподалеку от края площадки ящике, опуская голову между коленями, зажимает уши ладонями, и теперь все точно погружается в безмолвие.              Почему-то первой на его ум приходит Ависура, оставшаяся где-то позади него в племени и чертогах его разума, их только начавшаяся история с Уцылем, к которой Оророн больше никогда не будет причастен. Он сможет наблюдать за отблесками чужого союза издалека, однако настает время протаптывать собственную дорогу, и он никогда не узнает, что последует за горячей юношеской страстью, которая все еще искрится между ними двоими. Не узнает — да и сейчас не знает, всегда ли любить — так легко и при том болезненно, однако зреющий в нутре Ависуры плод лишает его всех беспокойств.              Если любовь, замеченная им когда-то, действительно способна сотворять столь прекрасные вещи, то Оророн ничего не боится.              Букет в ее руках, этот горящий символ их любви — такой же цветущий, как она сама, становится для Оророна прямым направлением. Вот оно — то, что вытянет их с Ифой из череды повторяющихся дней и покажет его настоящие намерения — куда красноречивее не дающихся рядом с другом слов.              Если для того, чтобы пережить эту нежность снова — почувствовать такое горячее и податливое тело в своих руках, услышать низкий смех и вздохи, увидеть настоящее, сокрытое за глиняной маской учтивости, — Оророну придется перешагнуть через собственную гордость, то он готов рискнуть всеми остатками себя.              Оророн проскальзывает мимо лечебницы, сам не помня, как, и ноги ведут его на стадион — быстро и отточено, боясь, что не успеет застать торговца цветами. Его компасом оказывается интуиция, а картой — ледяной аромат, который он почувствовал на руках Ависуры.              В рыжем мареве заката стадион смотрится так, как и должен — магически и притягательно, сливаясь пламенем факелов на его сводах с небесной палитрой. И не заметить на одной из троп, ведущей к нему, крупную телегу, поблескивающую на солнце витиеватыми узорами, высеченными из чужестранного материала, сейчас слишком тяжело, особенно когда в ее открытой пасти виднеются пестрящие клубы цветов.              Сидящий на раскладной скамье торговец, судя по пышным манжетам белоснежной блузы — из далекого Фонтейна, вскидывает на него блестящее от пота лицо, и Оророн сочувственно улыбается, глядя на расстегнутые на груди пуговицы. Он немолод — над верхней губой красуются кудрявые усы, подернутые сединой, а на носу сидят причудливо миниатюрные очки, — и, завидев его, торговец заметно приободряется. Он тут же соскакивает, словно и не клевал носом до этого, отталкивая скамью под телегу ногой, и Оророн ощущает руку на своем плече — жест вежливый и даже сухой, но быстро сближающий их друг с другом.              — Доброго вам вечера, господин! Вы так вовремя — с закатом мы собирались отправиться в дальнейший путь, так что говорю вам честно — сейчас или никогда, последняя возможность подобрать букет для себя… или для кого-то еще, — он хитро улыбается, и Оророн не успевает вставить и слова, как тот продолжает тараторить. — Держу пари: уже приглянулось что-то?              Деликатная, но опытная хватка дельца уводит Оророна за собой к кузову телеги, и тот позволяет этому случиться, оказавшись наконец вблизи великолепия, замеченного издалека ранее.              В нос ударяет множество ароматов — настолько густых, что Оророн, особенно чувствительный к такому, на миг теряет ориентацию. Перед ним распускаются необыкновенные цветы: разной высоты, с пышными соцветиями, каждые — прекрасные по-своему и невиданные ранее. Только присмотревшись, Оророн углядывает тянущиеся земляные бороздки под ними, по волшебству слившиеся с телегой — как будто крошечный сад на колесах.              На бортах телеги то тут, то там виднеются странные приспособления: лампы, металлические трубки. Оророн никогда не видел ничего подобного — должно быть, это какие‑то системы для ухода за растениями.              — Новейшее изобретение Института — вы ведь слышали про Исследовательский Институт, господин?.. Это наша маленькая лаборатория, способная взрастить даже самые капризные цветы — падисары из самих садов Сумеру, инадзумовский кровоцвет…              Слова льются медом из уст торговца, но Оророн даже не вслушивается, любуясь яркими бутонами, едва касаясь кончиками пальцев крупных листьев — слегка влажных, словно от утренней росы. В таком дивном многообразии он сначала даже не замечает те самые цветы, которые так привлекли его внимание в чужих руках, но нос сам ведет его к морозным сесилиям.              — Эти, — перебивает он цветочника, и тот, прервавшись на полуслове, даже не меняется в лице — лишь слегка уставшая улыбка мелькает в морщинках уголков его глаз.              — Сегодня заходил юноша до вас — брал букет сесилий для суженной. Неужто и вы?..              Оророн чувствует, как смущается от чужого комментария — не нужно долго думать, чтобы понять, о ком ему толкует торговец.              — Можно и так сказать, — пожимает плечами он, не уверенный, намекает ли ему мужчина на что-то или нет, и тот посмеивается, доставая из нагрудного кармана угловатый садовый нож, похожий на столовый прибор с его родины. На мгновение торговец все же замедляется перед тем, как протянуть к клумбе руки.              — Сесилии — прекрасные создания, не жалуют знойный климат — мне понятен ваш выбор, господин, — он снова оказывается где-то сбоку от Оророна, и жилистые пальцы проходятся по остроконечным листьям, смахивая с них влагу. Оророн любуется блестящими каплями в сердцевинах, словно драгоценными камнями. — Не пытаюсь умалить ваш вкус — цветы изящные и нежные, но неужели во всем этом многообразии вас привлекли только они?..              Оророн не отрывает взгляда от торговца, который с трепетной осторожностью — точно лекарь у колыбели новорожденного — прикасается к соцветиям, проводя ладонью по лепесткам. Он проходится по всем рядам, замедляясь на особенно красочных и выразительных — таких, какие Оророн, наверное, никогда больше и не увидит.              Маркоты, сумерская гармония цвета, глазурные лилии, катализатор пламени…              Названия пролетают словно насквозь, влетая в одно его ухо и вылетая из другого, и Оророн, чувствуя, как солнце непрерывно клонится за горизонт, вежливо мотает головой из стороны в сторону.              — Это самые красивые цветы, что я только видел в своей жизни, — честно признается он, и мужчина навостряет уши, смотря на него исподлобья — внимательно и заинтересованно, кажется, даже непритворно. — Но я хочу сесилии.              Плечи цветочника смягчаются, и Оророн наблюдает за тем, как он трет переносицу под очками — жест, кажется, утомленный, но на лице играет старческая улыбка.              — Что же, — протерев заодно и стекла своих очков светлым платком, вытянутом из другого переднего кармана, отвечает ему после он и снова выуживает откуда-то ножичек. — Не могу спорить с любовью.              Оророн немного мнется — возможно, не стоило так упорно отметать все предложения просвещенного иностранца, и он делает робкий шаг вперед, подглядывая за тем, как тот делает свежий срез на стеблях цветов, отделяя их от почвы.               — Знаете… — начинает он, и торговец, не подавая виду, лишь тихо мычит вопросительно, продолжая срезать для Оророна сесилии. — Может быть, на вашей прекрасной грядке найдется такой цветок, которым получится разбавить мой букет, не приглушая красоты сесилий?..              Начиная совсем неуверенно, Оророн также и заканчивает свой вопрос, однако он убеждается в его правильности после того, как замолкает. Какой бы красивой ни казалась ему любовь Уцыля и Ависуры, какой правильной — и увиденное заставляет его поверить в то, что ее сила и в самом деле способна на чудеса, — Оророн впервые чувствует желание построить что-то свое.              Ему еще предстоит научиться показывать свою любовь так, как другие — прямо и нетривиально, по-человечески, но он хочет сохранить то, что было дано ему от рождения.              — Я рад, что вы предложили сами, господин, — отвечает ему торговец, окончательно срезав сесилии, которые после складывает на блестящую бумагу, похожую на обертку от сладостей, и Оророн смущенно потирает нос. — Вы звучали весьма неуверенно, когда я поинтересовался, кому предназначен ваш букет… Не поймите неправильно — это не мое дело, вы совсем не обязаны посвящать старого меня в такие интимные вопросы…              Он продолжает копошиться с цветами, и Оророн даже не думает прерывать чужой монолог — ему слишком любопытно и совсем не оскорбительно слушать то, что о нем думает пытливый фонтейнец.              — Но позвольте предложить разбавить ваш букет радужными розами. Они прекрасно дополнят сесилии своей романтикой — возможно, это тот жест уверенности, который вам требуется?              Мужчина указывает на цветы морщинистой рукой, расположенные чуть выше, и Оророну приходится прищуриться, чтобы разглядеть их. И вот он видит: нежные, розово‑перламутровые, вовсе не столь помпезные, как он воображал, услышав одно название. Недораспустившиеся бутоны напоминают тончайший шелк, и, приблизившись, Оророн улавливает их аромат — свежий, словно дыхание водной глади.              — Они словно морские, — честно произносит он первое, что приходит ему в голову, но цветочник и не думает хмуриться от странных сравнений, наоборот — воодушевленно улыбается и смотрит на Оророна даже с каким-то уважением.              — Вы очень проницательны! Да, эти цветы принято называть розами из-за старой легенды — да и они прекрасно уживаются среди фонтейнских клумб, однако по природе их ближайшими родственниками являются лилии.              Оророн смотрит на нежные лепестки и представляет, как они сольются в объятиях с сесилиями, и голова начинает немного кружиться от собственного воображения — хотя, возможно, это от силы цветочных ароматов, бьющих ему в нос.              — Да. Это будет прекрасный букет, — шепчет он, и торговец кивает, принявшись за сбор цветов.              Оророн смотрит на небо — туда, где вдали летит целый караван из птиц, направляясь на запад — к далекому океану, и радуется скорейшему наступлению вечера. Все же ему намного приятнее находиться под луной.              Когда мужчина заканчивает срезать цветы, они утверждают с Оророном количество, хотя тот скорее отмахивается, доверившись чужой душе. После этого, стянув стебли тесьмой между собой, цветочник принимается аккуратно заворачивать букет в блестящую бумагу, и Оророн быстро вклинивается:              — Не стоит, — произносит он, и торговец послушно останавливается, лишь хмыкнув — беззлобно, беря после этого слегка влажные цветы в руки и демонстрируя Оророну.              Букет выходит действительно просто потрясающий. Сесилии напоминают застывшие капли молока — безупречные, дышащие прохладой; кажется, прикоснись — пальцы озябнут, и среди них, как робкие всполохи рассвета, пробиваются радужные розы. Они напоминают Оророну слишком много всего одновременно, и он одергивает руки, вспомнив об оплате.              — Сколько с меня? — почти шепчет он, пристыженный такой красотой — словно недостойный.              Торговец любуется букетом и тихо произносит, вторя Оророну:              — Две тысячи моры за каждый цветок, — бубнит он, и Оророн, подсчитывая цветы в букете, сбивается, вспомнив, что не взял с собой кошель. Он успевает ощутить панику, защекотавшую затылок, как тут же нащупывает мешочек от Ситлали — тот самый, что она положила для Ифы. — Однако… я готов сделать вам скидку и скосить с общей цены… скажем, тридцать процентов.              У Оророна округляются глаза: скидка на заморские цветы, которые он, должно быть, видит в первый и последний раз в своей жизни! Сразу после этого в голову приходит более разумная мысль — о том, что так все дельцы и поступают, хитря с наивными клиентами, вроде него. Оророн бы мог проверить это, заглянув в чужую душу — практически нащупав ее собственной, но он впервые решает этого не делать, отставляя природную бдительность.              Он достает из кармана бабушкину мору и смотрит на сетчатый мешок, через который слегка просвечивают позолоченные монеты. Испытывает ли он угрызения совести, тратя ее на цветы для Ифы? Самую малость…              Но, в конце концов, это же цветы для самого Ифы. И Оророн ему обязательно вернет — просто оставит монеты там, куда тот не догадается заглянуть после их встречи.              — Спасибо вам за щедрость, — произносит он и начинает отсчитывать получившуюся сумму, звякая морой, и мужчина лишь ведет плечом, все еще держа получившийся у него букет.              — Вы знаете… Забавно, как Фонтейн сочетает в себе два мира: с одной стороны — передовые технологии и бурлящая культурная жизнь, а с другой — воры и обормоты, теряющие совесть там, где не слышен голос верховного судьи, — он задумывается о чем-то своем, перекладывая мору Оророна в резной сундучок, лежащий среди ярких обрывков необычной бумаги, и отдает ему букет.              Оророн с интересом прислушивается к чужим рассуждениям и принимает цветы в руки, и перегревшееся за день тело словно впитывает в себя прохладу от их лепестков. Он надеется, что цветы сохранят свою свежесть также и для Ифы.              — Эх, старческое — все норовлю порассуждать. Смысл прост: не судите о нас по тем, кто сбился с пути. В Фонтейне хватает честных душ, просто они не так заметны.              — Я это запомню, — кивает Оророн, на самом деле не сильно вникая в смысл сказанных мужчиной слов — растя в самом по праву признанном закрытым племени Натлана — и даже от него почти всегда находясь на дистанции, он редко встречал туристов. — Хорошей вам дороги!              Торговец делает движение, напоминающее полупоклон, и Оророн отходит на прыгучих от радости ногах от телеги, оставляя за спиной закат и аромат далеких краев.       Пальцы быстро намокают от влаги, стекающей со стеблей и листьев, и вода оседает на подоле его рубахи, но Оророн игнорирует это ощущение, наслаждаясь свежими цветами в своих объятиях. Не скрываясь среди деревьев, как прежде, он идет и срывает растущие в земле мелкие астры, которые, недолго думая, всаживает между изысканными цветами. Он не уверен, что слишком сведущ в подобном искусстве, однако букет ему нравится — он выглядит ярко, приятно пахнет и много значит для Оророна. Кажется, из простого интереса и симпатии к словам Ависуры, обращенным к цветам, он действительно выстраивает что-то свое, думая о том, как вручить такой подарок Ифе.              На своем пути он не торопится, иногда задерживаясь, чтобы понаблюдать за птицами или заврианами и полакомиться плодами ягод. Этого, конечно, не хватает, чтобы насытиться, учитывая, что его последняя трапеза была далеким полуднем, и по пути Оророн решает вернуться домой, чтобы потушить на огне оставшуюся в погребе оленину.              Ифа все равно сейчас наверняка трудится, и Оророн принимает решение заявиться к другу в то время, когда он уже будет готовиться ко сну — возможно, немного уставший после рабочего дня, но зато абсолютно свободный. И ничьи любопытные глаза (возможно, кроме одного завриана) не помешают их встрече.              Во время готовки он много размышляет — о том, какое у Ифы будет настроение, когда Оророн придет, и сможет ли он его сгладить, если тот вдруг будет совсем хмурым из-за навалившихся привычным образом на душу тяжестей. Он думает о том, понравится ли ему букет, поймет ли он смысл, заложенный в этом подарке, а главное — том жесте, с которым Оророн его вручит.              Конечно, он никогда не дарил Ифе цветы. Все его дары другу были куда более простыми и даже практичными — такими, которые он ценил больше всего: удобная сумка для трав, пошитая на заказ, большая самодельная кружка с красивыми узорами, не сильно увесистый том популярного романа, овощи, в конце концов, — лишь часть из них.              Чаще всего Ифа сам прямо сообщает Оророну, что был бы рад получить в подарок, и тот не противится, хотя иногда и любит удивлять приятеля реликвиями из своего племени или самодельными украшениями для Какуку — всеми теми вещами, которые заставляют Ифу задумчиво чесать затылок, но все равно сердечно благодарить Оророна с улыбкой.              Но то, что происходит сейчас — совершенно другое.              Сейчас нет никакого праздника, чтобы одаривать Ифу, и поэтому Оророн совсем не может представить себе чужую реакцию. Это ощущение его одновременно пугает и заставляет все внутренности сжаться в нетерпении. Будет ли он благодарен? Может быть, смутится, сразу поняв намерения Оророна?              Намерения… Оророн и сам не уверен, какие они у него — так и не определился с тем, какие слова выйдут из его уст к букету в придачу. Его никогда не нужно было особо дергать за язык, но сейчас все лезущие на ум слова кажутся бессмысленным звуком — тяжелым и при этом пустым, словно не успевшая созреть жеода.              Последнее, о чем он хочет думать — это то, как подаст Ифе свои чувства. Слова очень важны, и в этом Оророн убеждается каждый раз, пытаясь выстроить контакт с другими людьми — как бы досадно и тяжело это иногда ни было. Его пленяет искренность Ависуры и пыл Уцыля, но он никогда не сможет быть таким, как они — как Ифа: простым, откровенным, цельным. И хотя та оценка, которую Оророн смеет давать им внутри, кажется почти пренебрежительной, в ней кроется вся сила его восхищения и горечь зависти.              Невозможно описать простыми словами ту бурю чувств, что хлещет в его груди, и он уверен — Ифа никогда с таким не сталкивался. Он слишком мудр и отточен, чтобы знать подобные метания.              Из-за невеселых мыслей уверенность Оророна немного угасает, окончательно померкнув в углях под котлом, в котором шкварчит его мясо в пряностях, и он трапезничает без особого удовольствия, инстинктивно пережевывая куски и нехотя запивая их соком.              К моменту, когда он заливает посуду водой из умывальника, тонкая граница между ночным мраком и медным закатом окончательно размывается, впуская в небесные владения сумерки. Скрывшееся солнце, а также сытный ужин немного помогают Оророну освободить голову от странных мыслей и расслабиться, и сейчас, когда до полуночи остается совсем немного, он решает, что пора выдвигаться.              Кажется, не так уж и важно, что он скажет, ведь главное — это действия, как любит говорить ему сам Ифа. Но отчего в груди так колотится сердце, а ноги невольно срываются на бег, будто желая скрыться от Клана Цветочного Пера подальше, когда все, чего хотел Оророн — это привычным образом дать природе успокоить свою душу?..              Но все же он доходит до своей конечной точки — хоть и петляя и сильно нервничая. И сейчас он как никогда проклинает то, что совмещенный с лечебницей дом Ифы находится практически в самом центре племени — по вполне справедливым и понятным на то причинам.              Конечно, в столь позднее время на улице оказывается не так много натланцев — среди домов царит тишина, и даже крики изредка пролетающих кукузавров сходят на нет — весь клан погружается в сон. Но даже тогда Оророн ощущает на себе любопытные взгляды завозившихся на улице зевак, и потому немного раздраженно распахивает полы плаща, пряча в нем букет. Тот успевает слегка помяться во время дороги, и Оророн чувствует, что расстраивается от этого сильнее, чем стоило бы — в конце-концов, все живое хрупко и подвержено изменению, и кому, как не ему, об этом знать.              Когда на деревянной платформе неподалеку от клиники он замечает еще одно до иронии знакомое лицо — Уцыля, его сердце окончательно уходит в пятки, и судьбоносная встреча днем сейчас уже кажется злым роком. Тот обводит его равнодушно-внимательным взглядом, задерживаясь на сокрытом плащом букете, и, видимо, все же не примечая для себя ничего подозрительного — а стоило бы, — думает Оророн, — продолжает обходить племя, явно находясь на ночном дежурстве.              Художница и страж… Почти как в песне какого-нибудь мондштадтского менестреля, — проносится в голове у Оророна одна единственная немного глупая мысль.              В данный момент встречи хочется не с ним — особенно из-за того, как по-варварски выглядит букет с сесилиями, задумку о котором позаимствовал у юноши Оророн.              Собравшись с силами, он наконец заглядывает в клинику — там, на небольшой лужайке, уже лежит собранная в большую стяжку пшеница, приготовленная для завтрака некоторым оставшимся на ночлег заврианам. Из самой лечебницы до Оророна доносятся лишь звериные похрапывания и вздохи.              Значит, с работой у Ифы уже было покончено — хоть это радует его в суматохе вечера. Но паническое и непонятно откуда взявшееся вторит внутренним голосом: с работой у Ифы было покончено. Сейчас он действительно сделает это.              Оророн чувствует, как в центре его ладони слегка пульсирует, словно от удара, когда он еще даже не стучит по двери чужого жилища.              Его не заставляют ждать слишком долго — старая дверь, звякая болтающейся внутри щеколдой, открывается почти сразу, являя лунному свету Ифу. На нем нет ничего, кроме простых штанов, а привычно хмурое лицо, обычным образом не выражающее особой дружелюбности, сменяется удивлением, и Оророн смотрит, как светлые брови взмывают вверх.              Он позволяет себе насладиться растерянным видом друга — или, скорее, дает передышку самому себе.              — Оророн? — все также удивленно звучит Ифа, и Оророн лишь отмечает про себя, как отрастают чужие волосы — светлые волны соломой лезут в глаза, и даже шляпа, приминавшая его голову весь день, не помогает сбавить объем его волос. — Что-то случилось?              — Все в порядке, — быстрее нужного отвечает Оророн, чувствуя знакомое беспокойство в голосе приятеля и обрывая его на корню. Ифа любит волноваться — особенно, если дело касается Оророна, и ему не хочется давать тому лишние поводы для этого. — Просто хотел тебя проведать.              Брови Ифы опускаются к переносице — теперь уже недоверчиво хмурятся, но по крайней мере в его тоне больше нет той паники, зарождавшейся до. Он отходит от проема, возвращаясь вглубь дома, и машет за собой рукой — Оророн немного застревает, глядя на то, как крепкое плечо двигается с этим жестом.              — Что же… Не стой тогда в проходе. Хотя время ты и позднее выбрал, кент, — его голос смягчается, но Оророн распознает легкое недовольство — вполне объяснимое, ведь, судя по расправленной кровати в углу, Ифа совсем скоро собирался пойти спать. В доме он не замечает Какуку и хмыкает своим догадкам — он не понаслышке знает, как тот любит ночевать в лечебнице — поближе к маленьким заврианам и их лакомствам.              — Какуку дежурит? — интересуется Оророн, на самом деле лишь давая себе время на то, чтобы поудобнее сжать вспотевшую ладонь на скользких стеблях цветов. Он просто надеется, что букет не слишком помялся под его плащом.              — Да. Чай? — Ифа отходит к тумбе и начинает возиться на ней с посудой, и по всплеску воды Оророн понимает, что он наполняет небольшой чугунный чайник.              Конечно, чай. Ифа любит говорить о том, что шокоатль слишком нагружает желудок перед сном, а кофе — нарушает внутренние часы организма, и потому заваривает травы — успокаивающие, по его словам. Оророн не знает, насколько они работают, но терпеть не может этот горький вкус, напоминающий все его несчастья и обиды.              — Нет, спасибо. Я ненадолго.              Тот пожимает плечами и все равно поджигает огнивом печь, и Оророну становится немного совестно — Ифа собирался отдыхать, и по-хорошему он уже мог бы выставить его за дверь, но все равно решил поинтересоваться его удобством. Погостеприимничать. В этом — весь Ифа.              Оставив позади тепло печи, он шагает к рабочему столу и, развернувшись, прилегает к нему низом, и острый край мебели впивается в его бедра, лишь подчеркивая их рельеф. Оророн старается не засматриваться.              — Ну и?.. — аккуратно спрашивает Ифа — его голос не выражает особой эмоциональности, и, вероятно, он уже не злится на него из-за внезапного визита — в конце-концов, друзья и созданы для того, чтобы уметь подставить плечо друг другу в любой момент. Это он тоже любит говорить. — Ты ведь не просто так решил меня проведать?              Оророн мотает головой, и, шумно вдохнув, переступает с носков на пятки. Он уже здесь — нет смысла оттягивать момент, только больше надоедая Ифе.              — Я… — Оророн шуршит плащом, вытаскивая руку с букетом, до этого скрытую под плотной тканью, наружу, и вопреки его опасениям цветы не теряют и доли своего очарования, проникая во все уголки чужого дома своим морозным ароматом. — Вот. Это… тебе.              Этот косноязычный ужас — хуже всего, что он перебирал за ужином, думает Оророн, но все же надеется, что красота цветов сгладит бедность его речи. Он робко поднимает глаза, и Ифа, все еще стоящий напротив, не меняет позы, но его голова удивленно дергается, наклоняясь вперед, а руки, до этого сжимавшие столешницу, опускаются вдоль туловища.              — Цветы?.. — он рассеянно тянет, и его голос звучит так искренне удивленно, что Оророну на мгновение даже становится неудобно. — Это… почему? Эм…              Что же, по крайней мере Ифа не находит слов также, как и Оророн, и тот увереннее делает шаг вперед, предлагая другу взять букет.              Ифа его перехватывает — немного неловко, будто все еще не воспринимая это как подарок себе, и в его крепких руках и на фоне смуглой кожи цветы смотрятся именно так, как себе и представлял Оророн — божественно.              — Нужна ваза, да… погоди, — сказка длится недолго — он быстро убирает букет на стол, отходит от него к той же тумбе и начинает звенеть посудой, явно ища подходящую.              Легкое напряжение, до этого предвкушающе-острое, врывается в тело с новой силой — теперь уже будто ударяя чем-то тупым внутри Оророна, и он переплетает влажные от пота пальцы между собой, белея их сгибами.              Как-то все складывается совсем не так, как Оророн себе представлял, и из-за неопытности он пока еще не знает, плохо это или хорошо.              Ифа наконец выуживает с верхней полки старый горшок, слегка потрескавшийся по краям, и набирает в него воду — точно также, как до этого в чайник, одним заученным движением, словно бессознательно.              Импровизированная ваза оказывается на столе, и он погружает букет в воду — несколько полевых цветов, что Оророн собрал по пути, выпадают оттуда, и Ифа поднимает их с деревянной поверхности, втыкая обратно между листьями. Его действия, вроде бы, наполнены смыслом, но по своей сути — такие пустые, что лишь тогда Оророн догадывается, что Ифа просто оттягивает момент перед тем, как посмотреть ему в глаза.              — Выглядят так, словно не с наших краев… Умеешь делать сюрпризы, кент, — Ифа посмеивается — и вот снова, Оророн слышит, как это неискренне, и ему хочется закричать: посмотри на меня; спроси, в конце концов, почему такие цветы — а не валяй дурака. — Я пропустил какой-то праздник?..              Оророн сжимает губы в тонкую полоску и мотает головой. Кажется, если он не заговорит сам, то Ифа просто уйдет к печке — следить за закипающей водой в чайнике, как будто ничего такого сейчас не произошло.              Ничего...              — Ифа.              Оророн слышит, как хрипло из него выходит чужое имя, но ему не хочется кашлять — будто это сделает растянувшийся момент еще более необъяснимо тягучим и болезненным. Поймав, наконец, чужой взгляд — такой же бездонно холодный, как мондштадтские сесилии, он продолжает:              — Эти белые — сесилии, — он слегка кивает в сторону букета, и Ифа переводит взгляд на цветы, стоящие рядом с ним — сейчас, кажется, впервые взглянув на них по-настоящему. — Сотканные из холодных ветров, но нежные, словно сливки.              Оророн делает аккуратный шаг вперед, приближаясь к Ифе, и тот, кажется, сдерживает порыв отпрянуть — было бы куда, учитывая размер его жилища. Словно это он — напуганный зверь, каким совсем недавно был Оророн.              — И радужные розы. Перламутровые, словно робкий отблеск зари на воде, — Оророн ставит ладонь рядом с чужим бедром на стол, перегораживая Ифе проход — замыкая их круг. Аромат цветов — нежный и уже привычный, пропитавший одежду Оророна насквозь вместе с брызгами росы, сливается воедино с терпким запахом чужого тела, заставляя Оророна потерять голову. Он подносит нос ближе к манящему уху, пока не нарушая чужие границы, и Ифа каменеет под его движением.              Удержавшись от соблазна, Оророн втягивает шею обратно, снова оказываясь с Ифой с глазу на глаз.              — Знаешь, добавить именно их к букету поначалу показалось мне слишком прямым жестом, однако я влюбился в эту идею почти сразу. Ведь, возможно, без них были бы не так ясны мои намерения?..              Оророн чувствует, как с каждым словом, льющимся из него речным потоком, он словно набирает силы, и Ифа, все еще не предпринимающий попыток перебить его или вырваться из непрямых объятий, лишь отводит взгляд в сторону букета. Всегда было непросто понять, что он чувствует, по одному его нечитаемому лицу, но Оророн боится, что если прислушается к чужой душе прямо сейчас, то утонет в ней также, как в глубине его светлых глаз.              — Не уверен, что полностью вспомнил события прошедших дней, — признается Оророн, и Ифа, как будто зацепившись за более понятные ему слова, снова смотрит ему в глаза — в этот раз куда более очевидно растерянно. — Но я помню свои чувства — это главное. И я думаю, что в том, как все сложилось, виновен не только Ишкуинан.              Вне зоны его видимости раздается тонкий писк — чайник начинает свистеть, не находя прохода для выходящего пара, и крышка дребезжит, ходя ходуном от кипящей воды.              Ифу, кажется, это отвлекает, и, бросив быстрый взгляд на печь, он делает шаг от стола, но Оророн его перехватывает за запястье — сжимая кисть так крепко, словно сейчас Ифа испарится вместе с бурлящей водой.              — Дослушай же меня! — не выдержав, рыкает он, и Ифа, дернув бровями, все же дотягивается до плиты, чтобы сдвинуть посуду — никак не реагируя на собственное сжатое запястье.              — Чайник, Оророн, — отвечает он — ровно и почти безэмоционально, остужая Оророна с такой силой, что, кажется, им не поможет никакой чай. — Я слушаю тебя.              Стыд заливает Оророну веки, и он хочет закрыть глаза и уши, чтобы не видеть и слышать то, как жалко ведет себя его тело.              Почему-то слова Ифы — не упрек, — по крайней мере, на первый взгляд, — ощущаются именно так, и как будто назло у Оророна пустеет голова. Он смиренно проглатывает язык — сотрясать воздух и дальше, пытаясь продолжить раскручиваемую спираль его мыслей, не остается никаких сил.              — Кажется, для меня в твоем дне сейчас нет места, — обиженно шепчет он и раздосадованно ведет плечами, и Ифа выдыхает — тяжело и звучно, почти болезненно. Но не отрицает — и это ранит даже сильнее.              — Я знаю, — произносит он нехотя, и Оророн прикусывает внутренности щек клыками, ощущая железо на языке. — Знаю, что дело не только в Ишкуинане.              Ему явно даются тяжело эти слова — нечасто из Ифы можно выбить всю его говорливость, и Оророн чувствует — будь у него возможность, он бы избежал этот разговор всеми силами.              — Твое тело… проходит через интересные стадии. Оно меняется. И это влияет на то, что ты чувствуешь.              Нет, нет, нет…              — Я ценю искренность твоих поступков. И твои чувства правильные, совершенно естественные, — Оророн не хочет слушать, ведь сейчас слова Ифы словно сахар в горьком отваре, но не может не делать этого, и лишь зажмуривает глаза. — Я просто хочу сказать, что они… краткосрочные. Конечно, твоему телу было хорошо, но оттого оно немного лукаво…              Нет-нет-нет!              — Все должно быть не так! — перебивает его Оророн, и Ифа, нахмурившись, качает головой. — Почему ты так осторожничаешь?              Ифа подходит к нему и берет его лицо в ладони, но жест кажется совсем не полюбовным, а материнским — так же бы его обхватила бабушка, и Оророн отворачивает голову, не желая чувствовать его касания сейчас.              — Оророн… брось эти глупости.              Чужие слова ошпаривают больнее углей в печи, и Оророн отшатывается, стараясь не смотреть ни на что в этом доме, но все же ловя взглядом болезненно яркий всполох красок на столе в вазе.       Ему хочется спрятать трясущиеся руки в карманах плаща, но он нащупывает кончиками пальцев шершавый мешок, наполненный морой. Точно.              — Этого стоило ожидать… Ты даже не видишь во мне мужчину, чтобы принять сказанное всерьез и хоть немного задуматься, — тихо произносит он и выуживает из кармана монеты от Ситлали, опуская их рядом с вазой. — Это всего лишь работа.              Ему не отвечают — лишь тяжелое молчание наполняет хижину, и сейчас в ней, несмотря на печь, так холодно, что Оророн в самом деле чувствует, как сильно продрог.              Здесь самое место таким цветам, как сесилии. Жаль, но он не так уверен касательно роз — вряд ли те доживут даже до завтрашней ночи.              — Это было эгоистично. Прости, что отнял у тебя время, — Оророн кивает, почти что почтенно кланяясь, и разинувшаяся входная дверь являет ему ночное небо.              Оно словно скорбит вместе с ним, оставляя темные следы на древесине от редких дождевых капель, когда Оророн уходит в темноту.