Сансара

      Когда Ифа касается колючей перины подушки головой, он еще долго не может уснуть, мучимый непривычно ярким для его скромного жилища ароматом цветов и немного — собственной совестью.              Натруженная за день поясница и горячие от мыслей виски ноют в унисон, и с тяжестью он наблюдает за тем, какие дивные тени отбрасывают вытянутые листья на стену его дома, подсвечиваемые лунным светом, пробивающимся через оконные щели.              Да, визит Оророна становится еще одной заботой — в череде тех, что уже теснятся в голове Ифы, и он мучительно обдумывает все возможные последствия — не только того, что произнес и совершил, но и того, о чем промолчал, чего не сделал… в который раз.              Почти сразу, как Ифа привязался к нескладному юнцу, как понял, что он — не просто причудливый случай, осевший гербарием среди страниц его толстого справочника, а цельная личность со своим внутренним миром, он принял твердое решение — стать для Оророна тем старшим товарищем, которого у того никогда не было. Той ответственной дружеской фигурой, с которой можно и порыбачить, перебрасываясь глупыми и где-то даже мальчишескими шутками, и к которой в любой момент возможно обратиться за серьезным жизненным советом.              Он правда пытался, хотя и всегда казалось, что недостаточно — и сердце разрывается от горечи осознания, что это действительно было так. Через какие дебри — не меньше — пришлось пройти Оророну, чтобы остаться в живых после войны за их родину, и как больно Ифе было от понимания, что он мог потерять его — вот так просто. Он старался помочь: звал на рыбалку, вовлекал в работу лечебницы — хотел отвлечь от мрачных раздумий, но все было тщетно. Насколько сломленным и одиноким он тогда оказался, что откликнулся на зов первого встречного?              Челюсть сводит от того, как крепко Ифа сжимает зубы — кажется, вот‑вот треснут. Он будто снова пропустил то, что очевидно зрело у него под носом. Но уже слишком поздно: перезревший плод чужих эмоций взорвался прямо на его глазах, а алый нектар внутри — прямо как кровь — пролил свои слезы на сесилии и розы, стоящие у него в горшке. Но Ифа даже не среагировал — уже давно был по локоть в этом, и следы въелись слишком глубоко, чтобы их можно было просто смыть.              Барабанящий по крыше дождь, кажется, только усиливается, и мирный звук, обычно успокаивающий Ифу, вселяет в него лишь бо́льшую тревогу. Он поворачивается на другой бок — простыня под голым ребром почему-то царапает, плетеное одеяло кажется липким, и он пытается расслабить тело, но разум не дает — мысли жужжат, словно мухи.              Он и подумать не мог, что все эти слова, взгляды, касания — что все это зайдет так далеко. Что Оророн убедит себя в чувствах к нему, как будто на одном Ифе закольцовывается его мир — куда более насыщенный и яркий, наполненный событиями, совершенно отличающимися от тех, что происходят в скромных буднях Ифы.              Да, не нужно быть провидцем или шаманом Повелителей Ночного Ветра, чтобы заметить, как сильно вздрагивает мальчишка, как его тело — куда более открытая книга, чем душа — льнет к Ифе с момента, как он разлепил веки в тот день. Его разум мог не помнить все то, что между ними произошло, но тело — тело помнило, от чего дрожало и жаждало, и Ифе, пропади он пропадом, было тяжело устоять — и он дал слабину, поддавшись на чужие обманчиво невинные чары.              Он готов поставить всю ту мору, хранящуюся в его тайнике, на то, что Оророн не ведал чужой ласки, и даже уста его наверняка не встречались с чужими — со стариками родного племени, разве что, но любовь к ним была такой неплотской и фамильной, что думать об этом как-то иначе было просто нелепо. И как, среди всего этого однообразия, Ифа упустил его влюбленность — вместе с самим Оророном, слишком быстро сменившим свой детский пух на настоящее оперение?              Ифа, конечно, помнит себя в его возрасте и даже намного раньше — тогда, когда он сам впервые поверил в любовь. Тогда перед глазами рассыпались звезды от мягкой ладони соседской девчонки в его штанах, но он был так юн, что имя прекрасного воспоминания рассеялось в пыли времени. Думать о том, что нечто похожее сейчас происходит в сумасбродной голове Оророна — уже достаточного взрослого и способного проткнуть своей стрелой несколько порождений Бездны за один выстрел — на первый взгляд дико, но вполне реально.              Конечно, Ифе остается только усмехнуться над самим собой: пройти через столько постелей и сердец — все это, чтобы потом удивляться, что приласканный зверь мнит тебя своим хозяином? Как это простодушно с его стороны. Еще глупее это кажется из-за того, что он и сам — уже давно, — да и не раз! — ловил себя на неуместных мыслях, смотря на вытянувшегося Оророна, который недавно был еще совсем цыпленком.              И была ли его легкомысленность, в таком случае, опрометчивой рядом с тем, кто звался учеником Великой Шаманки, и мог не просто залезть к тебе внутрь, а вывернуть при желании целую душу наизнанку? Он затрудняется с ответом.              И что же это получается: и впрямь виноват?              Ну… В чем-то, возможно, и да. А именно в том, что пустил Оророна на порог дома, когда тот явно был не в себе после пережитого за последнюю неделю потрясения; в мягкости и в неправильном подборе слов. Под конец дня все тело совершенно отказывается слушаться, скорость реакций страдает, и даже язык — его главное оружие, — или все же тупой щит? — заплетается об обыденные мысли.              Жгучее раздражение — из-за суждений, неизменно приводящих его к неутешительным выводам; из-за того, как внезапно Оророн ворвался к нему на ночь глядя, оставив за собой шлейф цветов и сырой земли, который впитал с букета, и также резко исчез, не дав Ифе даже обдумать произошдшее, — все еще пульсирует в конечностях, и он накрывает подушкой голову, пытаясь подавить любые мысли, влетающие в уши со звуками спящей улицы.              Но напоследок — как назло — совсем чуждая ему острая обида, что даже сейчас, после всего пройденного, Оророн будто скинул на него свои проблемы, пискляво вскрикивает внутри. Ифа лишь сдавливает подушку вокруг головы сильнее. Выбившееся из внутренностей перо жалит его в шею — туда, где в следе на коже еще угадываются чужие зубы, и дрожащая ладонь накрывает укус.              Слишком уставший после трудового дня, он все же сдается, замирая в кровати, и веки тяжелеют — строго выдрессированный с возрастом организм готовится ко сну. Ифа засыпает, запоминая перламутровое пятно цветов на столе перед тем, как целиком закрыть глаза и погрузиться во тьму.              Сон его, как и следует ожидать, оказывается беспокойным, и Ифа часто встает, мучимый жаждой, к утру почти полностью осушая ведро в доме.              Однако будит его Какуку — и это почти до иронии обидно, ведь именно в это утро он решает понежиться в объятиях сна подольше, позволяя наконец отдохнуть себе после всей насыщенной недели.              У маленького завренка в лечебнице начинается лихорадка, и Какуку, влетев в приоткрытое окно и чуть не сбив злополучную вазу со стола, шумно хлопает крыльями, чирикая наперебой. Подъем дается очень тяжело, и Ифа, словно по нему проехались колесницей, с трудом накидывает плащ на голые плечи и запрыгивает в сапоги — на улице все еще моросит дождь. Удивительно только.              Его руки почему-то трясутся, когда он берет в них шприц и вводит завриану сыворотку, необходимую для того, чтобы побороть очаг инфекции. Слишком горячее по меркам вида тело маленького татанказавра в какой-то момент обмякает у него в объятиях, и Ифа аккуратно укладывает его на соломенную подстилку обратно, проверяя перед уходом поилки и кормушки в лечебнице. Какуку остается в стойле, решая присмотреть за малышом, и Ифа благодарно чешет его под клювом, думая о том, чем вкусненьким можно будет его потом угостить за хорошую работу.              Сон окончательно рассеивается, когда он возвращается в дом — сердце все еще шумно колотится от внезапного пробуждения, и его это почти раздражает — реакция кажется неуместной и странной, как будто он вновь — взволнованный ребенок, лишь познающий основы медицины.              Он ступает к настенной полке, где стоит котелок и тара с кофе, насыпает горсть внутрь и выученным до боли движением уже хочет поставить тот на печь, когда замечает, что единственная плита на ней занята чайником. Воспоминания о ночном госте огревают Ифу по голове с таким же скрежещущим звуком, с которым он стаскивает чайник с печи, чуть ли не отбрасывая его от раздражения на полку с немытой после ужина посудой — тот брякает, завращавшись на месте, но, удержав равновесие, все же встает на дно. Только чудом не трескается.              Ифа ворошит угли под печью и разводит огонь, после накрывая лицо ладонью, — стараясь смотреть куда угодно, но только не на горшок с цветами, когда шатающейся походкой выползает из дома, чтобы проверить заявки от клиентов.              С вечера на доске так и висит одна — Акла из племени Потомков Крон оказывается краткой, делая пометку лишь о том, что у юмказавра проблема с лапкой.              Ифа смотрит на потертую доску, покрытую царапинами — тяжесть времени и прошедших событий, и голову омрачают воспоминания о том, каково было совсем недавно, когда родной Тлалокан еще не успел оправиться от трагической гибели доктора Куичи.              Он никогда не думал, что однажды будет мучительно выбирать, кому отдать последние целебные травы — могучему кукузавру, готовому к бою, или израненному воину. В те дни даже бинты приходилось делить между людьми и заврианами, стараясь никого не оставлять в стороне.              Сейчас же все иначе: племя постепенно восстанавливается, и на пороге клиники больше не появляются люди, истекающие кровью после битвы. Ифа все еще готов помочь каждому, но необходимость в этом практически исчезает. Куичи сменил настоящий доктор — ее отец, Куско, а Ифа… Ифа тихо вернулся к своей прежней роли завроветеринара, заботящегося об их чешуйчатых подопечных.              Из мыслей его вырывает тонкий запах горелого, и ноги несутся в дом обратно быстрее, чем он осознает — кофе убежал.              Расправившись с беглецом и очистив испачканную плиту, он наливает себе остатки переваренного и оттого в разы более горького, чем обычно, напитка. После в руки лезет справочник, и Ифа уходит с головой в утреннюю рутину. Он перелистывает шуршащие страницы, пытаясь найти крупицы информации о карточке грядущего пациента — кажется, Акла слишком часто вызывает Ифу к ним в племя на осмотр или приводит к нему кого-то сама, так что справочник ни разу не помогает — только напрягает, внося еще больше путаницы.              Он не глядя тянется к полкам с карточками за столом — глаза его скользят по страницам, и приходится немного вытянуться, чтобы достать рукой до стены, как вдруг ощущает прикосновение чего-то холодного и будто влажного к локтю. Ифа вздрагивает быстрее, чем видит перед собой букет с цветами, и потому хмурится, отодвигая его в сторону с тихим скрипом о деревянную столешницу.              Ловкие пальцы перебирают корешки карт пациентов, но цветы, проникшие теперь в поле его зрения — они ведь и до этого тут были, но он, увлеченный, не замечал их — перенимают на себя все внимание, и Ифа понимает лишь спустя какое-то время, что бесцельно проводит рукой по одному и тому же ряду на полке уже в который раз.              — Зараза…              Он лишь раздраженно мычит, цокая языком, и тянется к интересующей стопке — с трудом вынимает ее, втиснутую в стену, словно кирпичики, и руку снова лижут холодные лепестки. По-хорошему стоит убрать букет со стола подальше — но у окна им будет лучше, да и не то чтобы у него в доме много места для цветов… Он шлепает карточки перед собой и сдвигается вместе с деревянным стулом — прямо в противоположную сторону от вазы, теснясь в углу, словно не у себя дома.              Ифа подносит кружку к губам и морщится — до чего же паршивый кофе, и прислушивается к звукам на улице. Барабанящий ночью дождь превращается в почти неслышимую морось, но она не освежает — в воздухе душно, как перед грозой, и по груди скатывается капля пота, огибая старый шрам ближе к солнечному сплетению. Он вертит карточки и вчитывается в свой почерк — долго, но так же бесцельно, не выцепляя оттуда для себя никаких полезных знаний. Буквы плывут перед глазами, не задерживаясь в его краткосрочной памяти. В мыслях уже поселяется зерно его сомнений, воплощенное в подаренном букете, мешающее думать о чем-либо еще.              Ему не хочется вспоминать события прошедшей ночи, послужившие причиной его недосыпания, но они сами проносятся перед глазами. Все больше Ифа хочет назвать их простым недоразумением, отмахнуться — и даже сейчас они не дают ему покоя, но рука не поднимется убрать цветы оттуда, где они стоят… радуя глаз, как бы то ни было.              Он скользит глазами по стеблям и изящным листьям, запоминая форму лепестков и даже их оттенок — лишь гадая, какая почва и погода их питала, сделав такими, и одна деталь привлекает его внимание: перламутровые бутоны роз кажутся пышнее. Точно — распускаются, и Ифе почему-то становится дурно, когда он видит их раскрывающиеся нежно-желтые сердцевины. Он опускает взгляд на потрепанный временем горшок, который он использовал как вазу — такой грубый, даже варварский, — совсем неподходящий столь нежным цветам. И вдруг его взгляд цепляется за маленький плетеный мешочек, лежащий за ним в тени.              Тот прячется за горшком, лежа на самом краю стола, и Ифа вытягивает его из укрытия за шершавый шнурок, придвигая к себе поближе. Почти сразу, по тяжести и очертаниям, становится ясно, что внутри мора, и он лишь убеждается, раздвигая края колючей ткани и заглядывая внутрь. Ифа не хочет особо размышлять о том, что она здесь делает — может, Оророн просто забыл? Как опрометчиво с его стороны…              Из мыслей его вырывает робкий стук, и он отлипает от моры и справочника почти испуганно, смотря на дверь как на новое чудо света. Архонты, как он мог так увлечься!              — Ифа, это я, — приглушенный женский голос — Ксоко пришла на стажировку. Ифа соскакивает со стула, больно ударяясь бедром о стол, и вдевает длинные ноги в брюки, путаясь в штанинах.              — Сейчас!..              Шляпа оказывается на голове быстрее, чем рубаха — на плечах, и он вылетает из дома, по пути застегивая пуговицы на голом торсе и чуть не сбивая несчастную помощницу с ног. Из ее рук выпадает дневник в толстом переплете, и пара листов, помятых от того, что целиком исписаны чернилами, выскальзывает из его разинутой пасти.              — Вот же! Прости… — Ифа ругается, тут же приседая на колени и забывая про пуговицы, подбирая с земли чужие записи, чудом не угодившие в лужу. Ксоко чуть не сталкивается с ним лбом, когда также садится на корточки, и все же юрче выхватывает прямо из-под его ладоней бумаги.              — Ничего страшного, доктор, — она поднимается с колен и вкладывает листы в дневник обратно, туго завязывая тот на лоснящиеся шнурки и убирая книженцию подмышку. Длинные чернявые волосы, аккуратно стянутые в узнаваемую косу, ниспадают вдоль ее ладного тела, и Ифа молча подмечает не новую для себя мысль: симпатичная, любознательная, с характером — вполне в его вкусе. — Лучше застегнитесь, а то выглядите так, словно только проснулись.              Ученица очень чтит традиции и относится к нему крайне уважительно, перенося его слова с таким старанием в свой дневник — не иначе летописец, — что иногда ему и самому становится интересно почитать, чего такого она находит в его простых рассказах о быте и скромных лекциях по завроветеринарии. Однако во всех других вопросах девушка остается очень самодостаточной и уверенной в себе — почти высокомерной, и это так знакомо, так в духе их племени, что Ифа почти узнает в ней себя лет десять назад. Но ее спесь все же достаточно быстро сходит на нет, когда она принимается за учебу.              Вот и сейчас Ксоко окидывает его добродушно-хитрым взглядом — не то чтобы полуобнаженное тело мужчины удивит ее да или какую-либо девушку Натлана в принципе, и Ифа, опомнившись, сам отчего-то смущенно отворачивается, возвращая непослушные пальцы на пуговицы.              Лохматый, невыспавшийся, с перекособенившейся рубахой от того, как наобум были вдеты пуговицы в петли — да он выглядит как посмешище, не стоит даже пытаться углядеть в молодой девушке внимание к своей скромной персоне. Они с Оророном, должно быть, сверстники…              Ифа ворошит под шляпой непослушные волосы и хмурится, отгоняя мысли о парне, который умудрился оккупировать не только его голову, но и угол в доме. Из-за всего произошедшего он и на Ксоко с ее профессионально-обыденным интересом теперь поглядывает с опаской — не то еще кто-то придет к нему на порог с внезапными признаниями.              Возможно, во всем виновата его фамильярность — не только в общении со сверстниками, и это является его главной проблемой. Возможно, если он немного поубавит свой дружелюбный пыл, то ему больше не придется опасаться за сердца неокрепших соратников.              Хотя быть строгим учителем — это явно не его конек. Правда, послушаешь Оророна — так Ифа просто чудище, вселяющее ужас одним своим взглядом. И это даже кажется забавным — ровно до момента, пока приятель не начинает подшучивать над ним на глазах у какой-нибудь Ситлали, и бледнеющему от стыда Ифе становится уже не до смеха.              — Ужасный вид, кент! — громкий щебет привлекает к себе все их внимание — Какуку, почуяв копошения снаружи лечебницы, не может остаться в стороне. Он хлопает крыльями, приземляясь к Ифе на шляпу, и тот сдерживает порыв дернуть головой, смахивая завриана со своей макушки.              Ксоко хихикает, прикрывая ладонью рот, и снова смотрит на Ифу, наконец расправившегося с пуговицами.              — Как там Тука? — ученица приободряется и возвращает весь свой фокус предстоящей работе, когда Ифа заправляет подол рубахи в брюки, и они вместе отправляются в сторону загона.              — Примерно с часу назад лихорадило, сейчас, скорее всего, еще спит. Когда проснется, проследи, чтобы выпила воду с лекарством, которое лежит рядом с инструментами…              Ифа отдает указания-советы Ксоко, погружаясь в трудовой день так, словно и не начинал его не с той ноги, однако бедро, саднящее от того, как сильно он шлепнулся о стол, все еще ноет — видимо, будет синяк.              К моменту, как они расправляются с утренними обязательствами, Ифа начинает заполнять сумку, готовясь к походу в племя Потомков Крон, а оставшееся время после он немного наставляет Ксоко, замешивающую травы для лекарственных смесей. На улицу постепенно сплетается пробудившийся ото сна клан, и солнце, будто приветствуя людей, разгоняет хмурые облака на небе. О шедшем почти всю ночь ливне напоминают лишь потемневшая древесина уличной утвари да собравшаяся на дне бочек влага — но и до них скоро доберутся жадные лучи, согревая насухо.              Когда Ифа уже заканчивает раскладывать по карманам плаща угощения для Какуку и поправляет именную бирку на груди перед своим отбытием, он внезапно хлопает себя по лбу, озаренный резким воспоминанием. Чуть не забыл!              Он забегает в дом, залитый солнечным светом, проходит к столу — на том все еще лежат неубранные карточки пациентов. Одним небрежным движением он ставит те на место и хватает со стола кошель Оророна. Рука дрожит, когда стискивает его, ведь взгляд прикован вовсе не к нему, а к цветам, стоящим подле.              Розы, что еще совсем недавно спали, распускаются полностью: лепестки раскрываются мягкими линиями, а желтоватые сердцевины, не похожие ни на что больше, лишь подчеркивают их закатный оттенок, который с самого начала показался Ифе необычным. Они красиво опадают на сесилии и отбрасывают тени на подоконник, заставляя любоваться собой какое-то время — секунды; минуты, возможно. Ифа отмирает лишь тогда, когда сладковатый запах, быстро наполняющий хижину, становится слишком приторным — прямо так пахнет первая любовь.              Настроение слегка омрачается от собственного сравнения. Он покидает дом и прикрывает за собой дверь, долго не убирая руку с шероховатой поверхности, покрытой засечками, словно желая сохранить с собой частичку того ароматного тепла. Лишь когда Ифа чувствует, что его накрывает тень подлетевшего сзади Какуку, он медленно перемещает ладонь на широкие полы шляпы — прячет за ними углубившуюся складку между бровями.              В момент, когда он разворачивается, на добродушном лице играет только широкая улыбка — как ни в чем и не бывало.              — В этот раз я ненадолго, — говорит Ифа Ксоко, закидывая в сумку на плече мешочек с морой, который он все это время сжимал в свободной ладони. Ученица лишь фыркает.              Утерев влажный от пота лоб закатанным рукавом, она смахивает в ведро под столом ненужные корешки и вершки, оставшиеся от порубленных в лекарства трав. Следом в руках Ксоко мелькает крошечный уголек, которым она начинает бережно подписывать заполнившиеся банки, предварительно очищенные от старых пометок неразборчивым почерком Ифы.              — Не беспокойся, — закончив, она подтягивает к себе ведро, и Ифа ей помогает, перехватывая из ладоней девушки проржавевшую ручку. Они идут до самого края поселения, пока, взобравшись повыше на отвесную гору, не оказываются возле дурно пахнущей ямы с будущим компостом, но ни один из них не морщится ни от запаха, ни от вида.              Ифа вытряхивает скопившуюся и успевшую подгнить на самом дне с предыдущего отбора зелень из ведра с неприятным чавкающим звуком, и Ксоко, терпеливо проследив за его действиями, все же отбирает у него опустевшую тару. Кажется, на этом ей хватает его галантности, и он не сильно сопротивляется, не желая смущать девушку.              — Тебе стоит отдохнуть, Ифа. В последние дни ты сам не свой. А когда ты в последний раз ночевал дома? Высыпался? — она звучит искренне — дружелюбие пресекает ученическую вежливость, и Ифа спускает шляпу пониже на лоб, хмыкая.              — Отпуск, кент! Оттянемся, кент!              Беспокойно заметавшийся между ними Какуку, решивший переманить все внимание на себя, не мешает Ифе все же окинуть Ксоко своим теплым взглядом. В глазах и осанке девушки ощущается столько наивной упрямости, что ему правда не хочется ее расстраивать и честно говорить: высыпался он примерно тогда же, когда и отдыхал — до наступления войны.              А когда же в Натлане по‑настоящему не было войны? Вопрос повисает в воздухе. Кажется, что родные земли были охвачены ею с самого момента, как он появился на свет, и каждый день было принято проживать, как последний: не унывая. Делая шаг за шагом и смотря с улыбкой в будущее.              — Ты очень добра… Я вернусь до заката, — Ксоко отворачивается — наверняка не хочет закатывать глаза прямо Ифе в лицо, и он лишь ухмыляется ее своенравности. Когда он уже прихватывает Какуку за упряжку, накапливая энергию анемо в Глазе Бога перед взлетом, в голове всплывает глупая просьба, и слова первыми вырываются из него. — Есть только одно дело…              — Да? — Ксоко, уже направившись обратно в племя, оборачивается, глядя на него из-за плеча.              От раздражения, разразившегося в нем ночью, сейчас один осадок, обжегший утром грудь изнутри, и почему-то — тянущая меланхолия. Он думает о цветах, оставленных на произвол судьбы в его жарком доме, и мнется, не решаясь заговорить, словно собирается попросить Ксоко что-то крайне постыдное.              — Если тебе не будет трудно… Поменяй, пожалуйста, воду в горшке с цветами на моем рабочем столе. Да пусть похолоднее будет, — выговаривает он с трудом, и в глазах у Ксоко загорается девичье любопытство. Она не улыбается, хотя Ифа видит по трепещущим ресницам — хочет, но девушка лишь кивает.              — Конечно.              

***

             На горе Коатепек дышится совсем иначе. Ифа поднимается по мостам, которые возводились местными в течение долгих лет, и привычная высота не кружит ему голову, хотя сапоги то и дело норовят поскользнуться на мягком мху, разошедшемся по древесине от влажности.              Воздух здесь другой — прохладнее и словно легче, не такой осязаемо густой, как в родных краях, и недавно прошедшим дождем здесь удается насладиться в полной мере, касаясь местами еще влажных травинок пальцами. Слух Ифы ласкает журчание водопадов, пронизывающих гору, и утренняя трель местных обитателей, скрывающихся в кронах адансоний.              Племя Потомков Крон приветствует его гомоном, проносящимся вдоль торговых лавок, звоном рабочих инструментов и музыки ветра, а также едва заметным скрипом древесных платформ, на которых, подобно гнезду на ветке дерева, все и держится на такой высоте. Он чувствует легкую дрожь, проходящую через все его тело от бушующего потока воды: ложе водопада совсем близко. К его гудению на фоне, прерываемому лишь свистом ветра с горных пиков, удается привыкнуть далеко не сразу. Конечно же, только если ты не местный.              Ифе нравится в Уитцтлане — все же их привычки всегда были очень схожи с родным кланом. Он с интересом поглядывает на торговцев обмундированием для скалолазания и курьеров племени, умело демонстрирующих на себе все эти мудреные крепления и ремешки, в которые они вдевают подвижные конечности перед прыжками. И хотя призвание Ифы — это седлание кукузавров, он все же хранит верность Какуку, и потому с радостью бы попробовал взобраться на верхушку Коатепек самостоятельно — используя только причудливые крюки Потомков Крон.              Решив, что прогуляется по местному рынку после того, как закончит с делом, Ифа направляется к обсидиановому тотему, возносящемуся на фоне рыжих скал смольной пикой. Вождь Уайна приветствует его с теплотой, присущей только таким жизнелюбивым людям, как он, и Ифа вводит его в курс дела.              Уайна отводит его к Акле — его заказчице, которой едва исполнилось двенадцать. Несмотря на это, она уже почти является завроветеринаром их племени. Девочка, не тратя время на любезности, ведет Ифу по кривым доскам к выступу, где гнездятся одомашненные юмказавры, и узкий мост, под которым, кроме натянутых сеток для безопасности, простирается лишь далекая-далекая земля, не пугает их своей неустойчивостью.              — Он дал мне осмотреть лапу, но я не увидела повреждений — так бы обработала обязательно! Возможно, он потянул ее, когда прыгал… — Акла тараторит, ее сиплый голос сбивается от того, как она будто бы теряет воздух в легких, и Ифа понимающе кивает, не перебивая, но все же замедляя девочку. Он аккуратно кладет ей ладонь в перчатке на плечо — почти не касаясь, лишь давая знать, что он рядом и готов помочь.              Ему уступают место перед гнездом, и юмказавр, стойко удерживающийся на своем вздувшемся хвосте, с любопытством приоткрывает пасть, глядя на незнакомого человека. Его мохнатое ухо, похожее на пестрое крыло тропической бабочки, сильно повреждено — однако рана не новая, и волнистый край того, что осталось от плоти, успевает зажить в рубец. Повреждение не касается внутренностей уха, так что завриан предельно хорошо их слышит — как и любой другой, лишь выделяясь причудливым экстерьером.              И где только так умудрился, — звучит в голове Ифы человеческий интерес.              Поза юмказавра выглядит расслабленной, почти игривой, пока он покачивается на поверхности, однако Ифа знает — сделай он хоть одно неверное движение, ему прилетит сильными нижними лапами прямо в грудь. Расслабляться с дикими заврианами не стоит — да и с одомашненными тоже, у всех них свой темперамент. И это ему еще повезло, что перед ним сейчас не самка.              — Здравствуй, кент, — Ифа медленно, но не слишком, чтобы не напрячь юмказавра, подносит ладонь к его морде и чешет выступающий нос, проходясь пальцами от самого кончика до плоской переносицы между широко посаженными глазами. Завриан, поначалу только принюхивающийся, стрекочет от удовольствия — хоть и немного неохотно. — Что у нас тут?..              Он опускается на колено перед юмказавром, чтобы снизить угрозу в его глазах и тем самым дотянуться до нижних лап, и Какуку вылетает из-за его спины, хлопая крыльями:              — Вылечим, кент! — трещит он, держась в воздухе поблизости, и Ифа кивает, хмыкая.              — Говоришь, подобрали его день назад? — деловито спрашивает Ифа у Аклы, и девочка, наблюдающая за сеансом позади, словно внимательная ученица — что-то многовато их на одного него стало… — ступает ближе.              — Да, да! Встретила его аж на водах Амейялько, — звучит совсем рядом, и Ифа, пока еще не касаясь лап руками, пытается высмотреть хоть какой-то намек на повреждение со стороны. Неужто поцапался с кохолазавром, ревниво охранявшим территорию? Вполне похоже на правду — учитывая боевые ранения, завриан был не из ласковых. Но на перепонках совсем не видно повреждений…              — Вот как? — Ифа стягивает короткую перчатку с ведущей руки, вдыхает поглубже и одним уверенным, но нежным движением касается крепкой цевки завриана, переходящей в перепончатые мохнатые пальцы. Тот вздрагивает, но лапу не выдергивает, спокойно восседая на своем пушистом хвосте и дальше, и Ифа почти не ужасается виду крупных когтей перед своим лицом. Что же, один раз уже получал в глаз — не лишился зрения лишь чудом, и после такого ничего не покажется страшным. — Не заметила поблизости ничего странного? Может быть, ловушки или шерсть?              Он концентрируется на завриане напротив, ощупывая лапу, и недовольный свист вырывается из его груди, предупреждая и сигналя — болезненный очаг совсем рядом. Освежающий ветер проходится по его влажному лбу, чуть не сдувая шляпу, но шнурок вонзается в небритую кожу под подбородком, и Ифа сдерживает себя от того, чтобы дернуть головой — любое резкое движение сейчас может спровоцировать юмказавра на еще большую агрессию. Акла позади почему-то заминается — возможно, вспоминает.              — Ну, нет, — ее тихий ответ пропадает в громком вскрике завриана, когда Ифа сжимает фалангу его пальца на пробу, и он успевает сделать самое главное — отвернуть лицо, когда коготь прочерчивает полосу рядом с его локтем, с легкостью вспарывая два слоя одежды и оставляя неглубокий порез.              — Кент! — верещит Какуку почти на ухо, цепляясь за ворот его плаща лапками, и Ифа, не меняясь в лице, хмурится.              — Все в порядке, в порядке… — тихо произносит он, немного кряхтя от боли.              Конечно. Сухожилие, как он и думал — отек либо не успел образоваться, либо же Акла, сама того не ведая, сняла его, подкладывая в гнездо успокаивающие травы.              Юмказавр хорохорится — передние лапы выставлены так, словно он сам еще не определился, стоит ему защищаться или атаковать, и Какуку тревожно хлопает крыльями рядом с Ифой, словно пытаясь защитить его. Ифа отползает от зверя, до сих пор не вставая с колен ради собственной же безопасности, и Акла сзади напряженно хватает его за локоть — девчачья ладошка накрывает царапину, и в ее голосе звучит вина вперемешку со строгостью — то ли к завриану, то ли к самой себе:              — Прости, Ифа! Я не знала, что он так разбушуется…              — Да брось ты, ему же больно — вполне понятная реакция, — завриан, смотря на отступивших людей, выплевывает пламегранатовый пектин и отскакивает подальше, удаляясь в безопасную зону — к самому краю, где тонкие балки подпирают помост главной платформы племени.              Немного неловко приземлившись на здоровую лапу, юмказавр проходит по одной из балок, забиваясь под деревянный навес. Возможно, так даже будет лучше — там он сможет успокоиться и отдохнуть, а также почувствует себя в большей безопасности, чем рядом со снующими мимо людьми.              Акла, кажется, думая о совершенно обратном, смотрит на него испуганными глазами из-под каштановой челки. Ифа останавливает ее, уже было бросившуюся следом, дергая на себя за край рубахи изумрудного цвета.              — А как мне до него добраться? Я не уверена, что допрыгну… — она, вытянув шею напоследок, чтобы высмотреть завриана, все же замирает на месте, и Ифа отпускает ее. Он подбирает оставшуюся на досках перчатку, надевая ее обратно, и встает, распрямляясь, наконец, в полный рост. — Он не упадет?..              — Нет, конечно, не недооценивай его способности. Захочет есть — также прискачет обратно.              Ифа разминается и лишь морщит нос от того, как щиплет свежий порез на руке, безмятежно размышляя о том, что ему нужно поскорее промыть царапину — завриан все же дикий, и подхватить от такого какой-нибудь не особо приятный вирус — раз плюнуть.              Упираясь ладонями в бедра, Акла, полусогнувшись, продолжает наблюдать за юмказавром, забившимся в норку.              — Ну да, в первую нашу встречу я заманила его в племя именно мяском… — тянет она немного недовольным тоном, и Ифа посмеивается, в этот раз уже целиком опуская ладонь на плечо девочки. Хоть под рукой и чувствуется твердость из-за внутренней силы, там же — детская хрупкость, такое плечо легко вывихнуть какому-нибудь буйному завриану. Она все же еще совсем ребенок.              — Мяском? Вот и отлично. Оставь в его гнезде — успокоится немного, а потом вернется, как миленький. Я потом его перевяжу, а сейчас пошли куда-нибудь присядем — тебе нужно записать курс лечения, это важно… — Акла кивает и послушно тянется к своим брюкам. Ифа возвращается с узкого моста на более устойчивую поверхность, наблюдая на щуплой фигуркой девочки, прячущей в сене гнезда кусочки сушеного мяса, которое она достает из кулечка в своем кармане.              Вскоре после этого они находят место на небольшом выступе ярусом выше возле цветочной клумбы, где Ифа промывает и обрабатывает свою рану, перематывая любезно предложенным девочкой бинтом — та совсем не хочет слышать, что у него есть свой. Ифа рассказывает ей подробно про восстановление завриана: про покой, запрет на игры и рекомендации по кормежке, а также корябает пером на небольшом куске пергамента рецепт успокаивающей смеси, которую предстоит давать ему во время приемов пищи для снятия отека.              Он тратит время на то, чтобы взять у местных торговцев ингредиенты для восстанавливающей мази и под внимательным взглядом ребенка готовит ее в ступке.              Когда Ифа с Аклой возвращаются к гнезду после передышки, безымянный юмказавр и правда больше не прячется в своем укрытии. Раздобревший после лакомства, он уже не так враждебно принимает в свое личное пространство визитеров, и Ифе удается почти без происшествий обработать мазью и после перебинтовать его лапу, фиксируя с виду крепкие, но на ощупь мягкие от шерсти пальцы, пока Акла, отвлекая его, продолжает угощать вяленым мясом.              Он обещает прийти через три дня, чтобы поменять повязку, и Акла, отдав ему сверток с морой, почти слезно благодарит, прижимая кулачки к груди и кланяясь.              Годы идут, а Ифа все также неизменно любит помогать другим. Юношеская вера во все хорошее, с которой он перенимал ношу профессии на свои плечи от родителей, никуда не девается. И хотя прибавляется груз ответственности, делающий слова — серьезнее, а сделки — скупее, он все также готов помогать каждому откликнувшемуся, иногда даже задаром — особенно, если человек того достоин.              Именно поэтому он делает заметную уценку для Аклы каждый раз — видя, как искренне горят глаза ребенка, желающего спасти слишком многих. Прямо как у него когда-то, — а, может, и до сих пор.              Время близится только к обеду, и это хорошо: Ифа вернется даже раньше обещанного Ксоко. Он бросает долгий взгляд на пестрые торговые ряды Потомков Крон и вспоминает слова ученицы. Наверное, и правда ничего плохого не случится, если он немного задержится?              Он перехватывает Какуку, уже стрелой взмывшего в сторону ароматных злакофруктов в сладком сиропе, за пряжку его крохотной сумочки, больше похожей на игрушечную, но, немного подумав, и сам ступает к лавке, решив оценить ассортимент.              Ифа чувствует, как голод грызет ребра изнутри — все же он толком не завтракал, и его обоняние обостряется, улавливая благоухание специй и жареного мяса. В такие моменты любой запах еды кажется невыносимо манящим, и ему стоит взять что-то посущественнее, но полный надежды взгляд Какуку — если, конечно, его можно так описать, — не оставляет его равнодушным. Да и переволновался тот наверняка сильно, когда юмказавр попытался напасть на них.              По крайней мере так себя оправдывает Ифа, когда просит у пожилого торговца два злакофрукта с собой.              — Заслужил, кент, — бормочет он устроившемуся в воротнике Какуку и чешет того под клювом.              — Давай, кент!              Он лишь посмеивается, звеня морой на деревянном прилавке, и после они присаживаются на пустые ящики неподалеку, в которых когда-то лежали посылки.              Все племя Потомков Крон похоже на одно большое почтовое бюро. Через него и проходит вся письменная деятельность Натлана, из-за чего то тут, то там оказываются упакованные кем-то бандероли, свитки и стопки писем, а суетливые курьеры снуют вдоль и поперек — совсем не фигурально. Посылки хранятся везде: на столах, подоконниках — даже на узких карнизах, и как в такой неразберихе местные только не теряют все, что к ним приходит из других племен и иногда — регионов, остается для Ифы загадкой. Магия ли это, удача или отточенное годами мастерство? Возможно, все вместе. Здесь каждый наверняка знает свое дело, а хаос лишь кажется таковым — за ним стоит целый незримый порядок, выстроенный поколениями.              Ифа подносит к Какуку лакомство — слишком тяжелое и крупное, чтобы тот взял его в клюв самостоятельно. Завриан склевывает с его ладони сладкие зерна, и свободной рукой Ифа помогает самому себе вгрызаться в злакофрукт, чувствуя, как густой сироп течет по подбородку и липнет к губам. С шумом водопада, свежестью окружающего воздуха и сладостью на языке его голову покидают все ненужные мысли и тревоги прошедшей ночи, и Ифа совсем развеивается, решая осмотреть прочие диковинки, что предлагает ему чужой народ.              Они с Какуку отправляются в подземную часть клана, в которую ведет округлая арка прямо под сердцем поселения — Ифа любуется тем, как ни разу не сошедшая с течением времени малахитовая краска, покрывающая замысловатое строение, сливается с разросшимся на нем мохом, словно так и было задумано.              Ступеньки уводят их вниз, по ярусам, озаряемым теплым светом масляных ламп, и только успевай любоваться настенными рисунками, которые были оставлены их предками в далеком прошлом: ритмичные орнаменты, витиеватые узоры, символы, смысл которых уже давно забыт… А когда они оказываются внизу, у Ифы на мгновение перехватывает дух от вида скелета, поддерживающего поселение — натянутые от напряжения канаты, устремленный вперед деревянный пик, словно мачта. Да, племя Потомков Крон и впрямь похоже на огромный летучий корабль, в один миг готовый распустить свои крылья из парусов и взмыть ввысь.              Когда он обращает внимание на окружающую его среду, то почти теряется в многообразии ярких побрякушек, тканевых изделий и столовых приборов ручной работы от местных мастеров-чудотворцев, уже прикидывая, что можно взять для хозяйства и себя, а что — в подарок кому-нибудь близкому. Его нос манит очередной аромат — в этот раз не съедобный, но не менее дивный, приковывая взгляд к парфюмерной лавке. Что-то в аромате чувствуется знакомым — на самое мгновение, из-за чего Ифа чуть не теряет и без того не шибко устойчивую почву под ногами.              Женщина, стоящая за прилавком, достаточно быстро примечает его заинтересованный взгляд и призывает к себе радушным жестом.              — Доктор, как радостно видеть вас! Приглянулось что-то?              — Ого, да моя слава идет впереди меня, — тихо произносит себе под нос Ифа, присвистывая. Он подходит ближе и разглядывает колбы с маслами и парфюмом, разложенные по деревянным сотам на прилавке, и его глаза разбегаются от изобилия. — Какой большой выбор…              Тонкая, но очень узнаваемая нить аромата, которую на миг улавливает Ифа, растворяется в душистом и оттого головокружительном сочетании, и на миг ему даже хочется прикрыть нос — так удушающе сладко пахнет от прилавка и торговки за ним.              — Вы и сами знаете, что через наше племя идет основная поставка в Натлан… После победы мы наконец смогли наладить торговые связи с соседями, и теперь полки прямо ломятся от разнообразия! Чего стоят фонтейнские образцы от известной Эмилии…              Склянки звенят, когда Ифа перебирает кончиками пальцев их шершавые пробки, читая названия и не шибко вслушиваясь в то, что наперебой тараторит ему женщина. Вычурные имена, которыми зовутся некоторые, не дают ему и малейшего шанса хотя бы просто вообразить, чем пахнет содержимое: «Танец двух сердец», «Шепот ветров», «Песнь забытых руин»... Названия проносятся перед глазами — одно за другим, не задерживаясь в памяти и на мгновение, все одинаково неговорящие и поэтичные, словно заклинания Повелителей Ночного Ветра.              Торговка радушно позволяет ему ознакомиться с каждым заинтересовавшим сосудом, и когда голова начинает кружиться от того, как много парфюма он перепробовал, а информации — выслушал, глаза цепляются за знакомое название.              «Сесилия».              Такое красивое в своей простоте на фоне остальных — просто диву даешься. Не «Страстный танец» или «Тень лунного света». Просто «Сесилия», и сердце почему-то начинает колотиться от волнения перед тем, как он спрашивает у женщины дрогнувшим голосом:              — А вот это? — Ифа аккуратно подносит ладонь к пузырьку, и жилистые пальцы женщины ловко откупоривают его, передавая ему пробку.              — Не уверена, что могу рассказать много, но, кажется, какая-то мондштадтская линейка…              Он ее почти не слышит, когда ноздри щекочет знакомый морозный аромат — чуть более сладкий из-за экстракции, и Ифа погружается в воспоминания прошлой ночи.              Он ведь совсем не помнит, какие именно красивые слова ему произнес Оророн, когда вручил букет. А он точно сказал что-то глубокомысленное и красивое — такое, какое мог сказать только он. Он ведь думал об Ифе, когда подбирал цветы. Возможно, тот и правда слишком грубо отбрил его?..              — Его я возьму, — решившись, подытоживает для себя Ифа, и Какуку, отдыхавший до этого на горе близстоящих ящиков после своей сытной трапезы, пикирует к его плечу, вцепляясь когтями в плащ.              — Долго, кент!              — Ну, ну, совсем немного подождать пришлось, — по-доброму хмыкает он, отмахиваясь от завриана, и снова обращает свой взор торговке. — Сколько с меня будет?              — Хотите сделать подарок возлюбленной? — вместо ответа щебечет ему женщина, закупоривая масло обратно. Ее костяшки белеют от того, с какой силой она давит на пробку — так, чтобы не вытекло и капли, а потом опускает пузырек в бархатный мешочек и туго затягивает шелковые шнурки.              Ифа смущенно отворачивает лицо и чешет затылок, наблюдая за тем, как мимо пробегают дети, играющие в салки, чуть не сбивая прилавок с овощами, и искренний смех проносится вместе с ними, как звон колокольчиков.              — Можно и так сказать, — конечно, если только возлюбленная — он сам. Ифа посмеивается про себя, но вслух не вырывается ничего компрометирующего, и лезет в карман за морой. Только широкая улыбка растягивает его губы, отчего-то кажущиеся сейчас особенно сухими.              — Не стоит, доктор. Вы и так слишком много сделали для Натлана… Мой сын все еще может ходить после ужасов Бездны только потому, что вы помогли ему, — Ифа не успевает даже возразить, как торговка настойчиво всучивает ему в руки сверток — так уверенно, что он не может ей отказать при всем желании. — Если бы я могла сделать в ответ больше…              Ифа немного застенчиво сдвигает шляпу на брови, не ожидая, что ситуация обернется для него таким образом, и примирительно выставляет перед собой руки — хотя и нет для этого повода.              — Вы уже достаточно сделали, — благодарно кивает он после этого, почти кланяясь, и улыбается. — Будьте здоровы и счастливы.              Он берется за шнурок от шляпы, снова кивая торговке на прощание, и почему-то трясущиеся ноги сами ведут его в сторону восходящих наверх широких лестниц — прямиком на выход из племени.              В один миг он теряет весь интерес к местному рынку. Все, чего ему сейчас хочется, это поскорее оказаться поближе к океану, окунуться в него с головой, смывая соль и грязь солнечного дня. Потом — вернуться к цветам, которые чудо только если будут еще источать жизнь к моменту его прихода. Там же Ифа попробует масло: окропит им свою чистую кожу, чтобы задержалось на подольше, и утонет в аромате, который не сможет почувствовать, вероятно, больше никогда в своей жизни.              Он воплотит себя из представлений Оророна — что сделает его чудны́е слова хоть чуточку реальнее.              Да, это совсем не вяжется с его желанием увеличить между ними дистанцию — признаться, Ифа и сам не знает, какие у него теперь желания. Но его внезапная находка, эта судьбоносная встреча… Таких совпадений не бывает.              Его назойливые мысли прерывает внезапный вид знакомого поджарого силуэта, копошащегося возле одного из прилавков — загорелые руки снимают с себя снаряжение для скалолазания, и среди чумазого лица виднеются лишь большие, почти янтарные глаза.              Возможно, это та соломинка, за которую ему стоит сейчас зацепиться, чтобы окончательно не выжить из ума.              Ифа возвращает себе невозмутимый вид и подходит к старому знакомому, игриво важничая на пробу:              — Ого, сам Кинич Малипо!              Он надеется, что тот сейчас не сильно увлечен своими заботами, и ему получится отвлечься на беседу — даже совсем немного, отгоняя то странное наваждение, что свалилось до.              Они, наверное, не совсем друзья — хотя Ифа мог бы назвать его приятелем, как и многих других своих знакомых. Но знает он его давно: слава Кинича растянулась по всему Натлану, выходя за границы Потомков Крон. Не знать о нем было слишком тяжело. Особенно из-за рода его деятельности.              — Вернулся… с вылазки? — аккуратно подбирает слова Ифа, не особо желая называть это своим именем — охота. Да и не его это дело.              Кинич, стягивая тугие ремни, словно лианы, со своего сухого, но крепкого тела, поднимает на него диковатый взгляд — немного похожий на тот, что у Оророна, но с куда более непонятной Ифе отчужденностью и серьезностью. В нем нет той детской любопытности — только здравое оценивание ситуации, словно у дикого и хищного зверя, — и суровый расчет.              Однако, темная линия его густых бровей, виднеющихся из-под налобной повязки, слегка смягчается, когда он соображает, кто внезапно прерывает его одиночество.              — Привет, Ифа, — деловито отвечает он, высвобождая гибкое тело из пут и протягивая девушке за прилавком свое снаряжение. К удивлению Ифы, рядом с юношей не оказывается его диковинного спутника, но это только на руку им обоим — не хватало еще его бесцеремонных визгов. А учитывая, что здесь и Какуку… да, без визгов бы точно не обошлось. — Так же, как и ты, полагаю?              Ифа улыбается чужому уклончивому ответу и лишь кивает, прикрывая глаза:              — Да. Хотя Акла и без меня отлично справляется.              При упоминании имени Кинич слегка тушуется, и на лице появляется тень, кажется, раздражения, но совсем легкая — именно такая, какая была бы у любого старшего брата при мысли о нашкодившей младшей сестре.              — Что же, приволокла кого-то нового… или старый кто побеспокоил? — девушка за стойкой принимается за работу — просматривает на наличие изъянов, достает из-за столешницы ящик с инструментами. Она начинает копошиться над ремнями, подтягивая крепления и заделывая потертости на замках, и Кинич наблюдает за каждым ее движением, словно хищный ястреб.              Конечно, о скупости Кинича разве что не ходят легенды — и уж кто-кто, а он точно проследит за тем, чтобы услуги, за которые он платит, выполнялись на отлично.              — Говорит, что вчера подобрала его. У мальца даже ухо не на месте — впервые вижу такое зверство.              — М-м? — тянет Кинич, не отрываясь от своего монотонного занятия. Девчушка за прилавком лишь на мгновение заминается, но невозмутимо продолжает мастерить — наверняка привыкла к вниманию этого конкретного человека во время своей работы. Что же, Ифа ей не завидует. — Значит, лечил ухо?              — Нет, то старая рана, благо. А так… проблемы с лапой.              Мастерица принимается распутывать узлы снаряжения на концах, и Кинич, все же оторвав от нее свои выпуклые птичьи глаза — практически немигающие, поворачивает хмурое лицо, устремив этот взгляд уже на Ифу.              — Значит, это тот, который попал в мой капкан… — он делает паузу в речи и добавляет — Ифа знает, что не из желания оправдаться, однако в голосе все равно чувствуется легкое замешательство. — Поручение. Напугал ягодника и слопал все его сборы. Я увидел, как она его освобождает и кормит, и не стал вмешиваться. Не думал, что она решит притащить его в племя…              — Странно, что она не сказала мне, — тушуется Ифа — разговор обретает немного неловкий поворот, и он ощущает сильную потребность поменять его тему. — Неужто не хотела порочить имя героя Натлана?              Он трезво оценивает разные профессии — на практике и с опытом, пришедшим с годами, становится понятно, что без таких, как Кинич — не боящихся замарать руки — их мир не сможет существовать в нынешнем виде. И Ифа, собственноручно знакомый с агрессивностью заврианов, понимает, что их земле охотники необходимы — без них племена были бы совсем беззащитны.              Но все же… ему не нравится размышлять об этом слишком сильно. Конечно, во многом из-за своей связи с заврианами.              — Она очень хочет, чтобы я переквалифицировался из охотника на заврианов в ловца… — сильные руки девушки тянут узел, и Ифа смотрит, как конструкция перед ним в мгновения разбирается на глазах. — На деле ничего не изменится — возможно, лишь некоторые в племени перестанут шептаться. Что же, меня никогда не волновало чужое мнение.              Ифа хмыкает острым рассуждениям — в словах Кинича слышится юношеский цинизм, но ему не хочется его переубеждать. За таким каркасом наверняка стоят какие‑то переживания или опыт, о котором он не знает, да и не настолько он близок с Киничем, чтобы давать советы от лица старшего — их связывает лишь рукопожатное знакомство. Ифа просто не вправе его оценивать.              — И как она только поняла, что это именно ты? — лишь тянет в ответ он, решая все же перевести тему и одновременно искренне задаваясь вопросом. Чужое лицо на мгновение смягчается, и на губах мелькает слабая ухмылка, когда он отвечает:              — Акла узнает резьбу на моих капканах из тысячи.              Ифа посмеивается в ответ — да уж, это объясняет все. Какуку, кажется, изначально не вникнув в их разговор, сонно приземляется на его шляпу, прибивая ее к макушке тонкими лапками, и он аккуратно поправляет головной убор, стараясь не тревожить покой завриана.              — Что же, не будем винить ее за желание помочь ближнему, — единственное, что произносит Ифа ему в ответ. Беззаботная радость покидает его лицо, хотя на губах еще сидит улыбка, но глаза его серьезны, когда он говорит это.              Да, у Кинича наверняка свой собственный запас знаний, и Ифа не будет даже пытаться направить его на путь истинный — да и истинный ли то будет путь? Но он точно не сможет промолчать о красоте желания простить и спасти — даже столь опасного зверя.              И даже если грех, который он совершил, это всего лишь воровство чужой ягоды.              — Не уверен, что это было самым верным решением, — Кинич, кажется, улавливает настроение Ифы — точно так же не хочет спорить с ним, но часть его правдорубства все же просачивается наружу.              — Не каждый дикий завриан согласится быть обласканным. Нужно дать им обоим шанс — он ведь не знал другой жизни, — тихо отвечает ему Ифа.              Закончив заделывать сбрую Кинича, торговица, тем временем, сворачивает ее в спираль и кладет на столешницу с гордым видом, привлекая их внимание на себя обратно. Ифа замечает за прилавком деревянный ящик, в котором, помимо запасных инструментов, хранится снаряжение других курьеров Потомков Крон — брошенное или пожертвованное, связанное между собой, словно клубок безжизненных змей.              Девушка задвигает ящик одним ловким движением под столешницу и возвращает туда коробок с инструментами, а Кинич проводит ладонью по своей экипировке, оглаживает мозолистым пальцем крюк — тот самый, что наверняка и оставил ему эти следы. Ифа с легким любопытством наблюдает за безмолвной коммуникацией хозяина и его орудия, между которыми царит идеальное взаимопонимание.              — Я собирался перекусить. Составишь мне компанию? — произносит вскоре Кинич, закончив осмотр и высыпав мору на прилавок, которую девушка с ухмылкой ловит пальцами.              Кажется, он не особо горит желанием продолжать их беседу прямо сейчас — не из какой-то неприязни, а по вполне простым причинам, виднеющемся на его осунувшемся лице, подернутом усталостью. Но он все равно участливо смотрит на Ифу, когда, вытерев испачканные рабочим маслом руки о штанины, манит его за собой легким кивком головы и выдвигается в сторону прохода к ступеням.              Ифа вежливо выставляет перед собой руки и усмехается, но его прерывает Какуку, услышавший знакомые слова. Он резво слетает со шляпы, чуть не сдернув ее с головы, и подлетает к Киничу, едва ли не шлепая его по лицу своими мотыляющимися крыльями:              — Кент, угостишь! Работы много, есть охота, кент!              — Нет, Какуку, мы не будем разорять героя Натлана своим аппетитом. И не так много мы работали сегодня, не обманывай! — Ифа угрожающе тянет длинные руки в сторону завриана, отгоняя его от Кинича подальше, и юноша улыбается — но его глаза остаются такими же серьезными. Этот жест напоминает Ифе кого-то из очень далекого прошлого, обжигая фантомными губами шею, но он отгоняет непрошенные мысли восвояси.              — Сомневаюсь, что ваш аппетит — самый неуемный в Натлане… — задумывается о чем-то своем Кинич и жмурится, посмеиваясь — ностальгия Ифы тут же улетучивается. — Что же, ладно, второй раз предлагать не буду.              Они взбираются наверх, выходя на поверхность, и останавливаются на развилке рядом с благоухающими клумбами — Ифа смотрит в сторону тропы вдоль водопада, к выходу из племени, а Кинич по-хозяйски складывает руки на груди.              — А сейчас, если позволите… Ахав еще какое-то время пробудет взаперти, и я хочу успеть немного отдохнуть до его подъема.              — Да, конечно… — Ифа не хочет отнимать его время и дальше, однако пользуется последней попыткой утолить свой интерес. — А что в итоге будет с твоим поручением?              Кинич, не сменяя позы, дергает плечом:              — Ну, ягоду он больше точно не сворует, значит, дальше уже не моя зона ответственности. Но оплату брать не буду.              На одну причину беспокоиться меньше, думает Ифа, улыбаясь и поправляя дорожную сумку на крепком плече.              — Спасибо, что поделился. Будь здоров!              Они прощаются на светлой ноте, и Ифа, проходя мимо лучезарных натланцев, приветствующих и провожающих его из племени одновременно, возвращается в сырость леса — обратно к водопадам.              Магия случайной встречи длится недолго, и, вышагивая по влажной траве, Ифа возвращается к свертку с заморским маслом в кармане плаща, словно греющим его бок через ткань. Он не жалеет о покупке, но затянувшаяся на время рана снова открывается, обжигая его шипами роз, — в этот раз еще болезненнее и глубже, и Ифа вздыхает, погружаясь в послеобеденную тоску.              Шелест листвы с крон деревьев и водопад, охватывающий его слух своим журчанием, больше не расслабляют дурную голову, и он хмурится, стараясь хотя бы смотреть под ноги — сорваться с такой высоты очень легко, если быть неосторожным, и лишние потрясения ни ему, ни Какуку сегодня не нужны.              Да… Что-то дикий завриан, прирученный маленькой девочкой, трогает в размякшем сердце Ифы. Он, конечно, вспоминает Оророна — такого же дикого, но прирученного им вопреки всему.              Заслуживал ли он смерти в далеком детстве только из‑за того, что отличался от остальных? И был ли отказ от самопожертвования ошибкой? Ведь он всерьез планировал отдать жизнь ради общего блага, пока обстоятельства не избавили его от этой необходимости.              Здравый смысл твердит ему, что он бы не променял Оророна ни на какой мир — какой вообще мир может быть без любимого друга? Но отточенный годами рассудок, расчетливый и жесткий, готовый отдать собственную жизнь за спасение ближних, безжалостно напоминает: бывают ситуации, где нет правильного выбора.              А если придется?.. Нет. Никому больше не придется делать такой выбор.              Но Оророн… Сохраняется ли в нем эта жертвенность до сих пор?              Ифе тошно признавать, что он не знает. Не знает, сколько бы ни спрашивал и не убеждался в разговорах с ним в том, что все, кажется, в порядке. Оророн сложен в расшифровке, как древний свиток. И все, что остается Ифе, это вовремя менять воду в его поилке и кормить того с руки, чтобы ноги не увели своего хозяина в неизвестность снова, а чья-то чужая, грубая, не приласкала больше.              Что же, приручил — вот и не удивляйся цветам, любви и тому, что в тебе теперь нуждаются, прямо как в воздухе. Что тебя хотят — в каком бы то ни было смысле.              Сравнение с чужим заврианом, начавшееся совсем невинно в голове Ифы, сейчас кажется очень глупым и беспочвенным — даже вульгарным. Как странно, что встреча с юмказавром пустила в его голову такую вереницу мыслей, цепляющихся друг за друга и раскручивающих клубок подавляемых вопросов. Видимо, чувство вины перед Оророном за все произошедшее — еще до букетов и романтичных признаний — так и не отпустило Ифу.              Он стонет, ощущая чувство дежавю — словно он обо всем этом уже думал. Но почему он так и ходит по кругу, не приходя к конкретным выводам? Ифа с досадой пинает камень с мостовой, который случайно попадает под носок его сапога.              И ведь сейчас что-то ужалило Оророна признаться ему в чувствах… как будто ему снова было нечего терять.              Тревожный узел, скручивающийся в животе — удивительно похожий на тот моток в ящике у мастерицы Потомков Крон — вынуждает Ифу думать совсем не о том, о чем стоит.              Куда более насущный вопрос: что он на самом деле чувствует по отношению к Оророну?              И куда менее рациональный, но все еще тревожный: все ли у того в порядке?              Боязливое желание проведать сейчас Оророна тут же рассеивается от одного воспоминания о том, как Ифа распорядился его чувствами. Была ли это правда, оторванная от сердца, или порождение его холодного ума? Или, возможно, стоит все же дать им обоим время — потому что думать об этом не хочется совсем. Ифа хмурится, мучимый выбором, и смеется сам над собой, хотя ситуация совсем не веселая. Правду говорят: чем больше размышляешь о правильности совершенного, тем слабее становится вера в нее.              И тут он внезапно вспоминает: у него ведь кошель, оставленный Оророном ночью. Если не повод заглянуть к самому владельцу, так точно к Ситлали — и вернуть то, что принадлежит их семье. А там и можно будет аккуратно поинтересоваться состоянием внука, не беспокоя его самого без повода…              Неожиданная идея, кажется, даже приподнимает ему настроение, и желание подорваться уже сейчас чешет ему пятки. Он щелкает по козырьку своей шляпы, на которой сидит Какуку, будя его от очередной дремы.              — Какуку, домой — немного позже. Летим к дому бабушки Ситлали.              

***

             Дома Ифа ее и застает.              Конечно же, он не помнит, когда Ситлали вообще не была дома, и нужно быть последним глупцом, чтобы решиться задать ей самой вопрос об этом или напомнить о важности прогулок для здоровья.              Ему не отвечают с первого стука. Ситлали, бесспорно, не так проста — она наверняка уже догадалась, что за дверью он, а не какой-то осмелившийся сопливец из Повелителей Ночного Ветра, но даже ей нужно время на то, чтобы сориентироваться в пространстве: например, проснуться, надеть первую попавшуюся под руку одежду и откопать гору барахла и безделушек, перегораживающих вход…              Дверь отворяется со скрипом, и в щель просовывается хмурое лицо женщины, но оно сменяется легким удивлением, когда она видит перед собой Ифу.              — Чего это ты пришел? — дверь открывается пошире, и теперь Ифа действительно видит перед собой Ситлали в спальной сорочке.              Она почесывает тонкую ногу другой, вставая в позу цапли, но Ифа не отворачивается, оставаясь невозмутимым — и не такое видал, когда приносил ей продукты в качестве курьера. А если начнет излишне пыжиться, то лишь сильнее разозлит шаманку своими неумелыми попытками.              — Я не отниму много времени, — улыбка — во все тридцать два, нужно действовать на опережение. Его не приглашают внутрь — но он и не напрашивается. Ситлали молча обводит его своим взглядом — пробирающим до мурашек, и он понимает, что время пошло.              Пошарив по карманам, Ифа выуживает оттуда холщовый мешочек — заранее приготовленный, конечно же, не хотелось бы копаться при ней в своем тряпье. Он протягивает тот Ситлали, держа его за одну завязку, как будто максимально пытаясь сократить контакт с чужой вещью.              — Оророн забыл это у меня. Как он там, к слову, не болеет?              Ситлали хмурится еще сильнее и, недоверчиво наблюдая за действиями Ифы, смотрит сначала на его загорелую руку. а потом — на появившийся в ней предмет, и удивление забирается в ее тонкие брови, поползшие на лоб выше.              — Это ты с ним дурью маешься в свободное время, а не я… сам узнавай, болеет или нет, — первое, что выплевывает женщина — беззлобно, скорее насмешливо, но ее лицо вновь омрачается, когда она одним ловким движением выхватывает у него своей цепкой ладошкой мору.              Ифа наклоняет голову — светлая макушка, прерывая с ним зрительный контакт, склоняется, вскрывая содержимое и пересчитывая звенящие монеты — и теперь уследить за изменениями на чужом лице с его роста становится непросто. Однако, Ситлали не заставляет ждать его слишком долго, и, досчитав под нос сумму, ссыпает монеты обратно в мешок — одна проскальзывает мимо, но Ифа ловко перехватывает ее, зажимая между указательным и средним.              Ситлали не берет у него монету, а лишь шлепает мешочек сверху нее, и от силы, с которой она это делает, золотистый кругляш все же выскальзывает из пальцев Ифы. Он тянется вниз, подбирая монету, упавшую в траву перед порогом ее дома, и уже в макушку ему прилетает:              — Я надеру его зад… — с неутешительных известий начинает свою речь Ситлали, и Ифа, вернув монету к остальным и разогнувшись, сжимает губы в тонкую полоску, сдерживая рвущуюся улыбку — отчего-то яростная Ситлали будит в нем давно позабытое возрастом озорство, когда угроза взрослого казалось чем-то действительно серьезным. — Это оплата тебе, дурень, — за то, что помог Оророну тогда… неполная, с какой-то стати! И этот негодник должен был отдать ее еще вчера — с какого перепуга ты поперся возвращать сегодня? Или он тебе не сказал?!              Открывшаяся информация топит Ифу в себе, как стручок корицы в шокоатле — он чувствует аромат напитка, исходящий из чужого дома, и думает совсем не о том, о чем стоило бы. Кажется, Ситлали это улавливает и хватает его за лацкан плаща, дергая на себя — Ифе приходится согнуться, чтобы поровняться с ней, подчиняясь властной женской руке.              — Что у вас произошло? — спрашивает она его, упираясь практически носом к носу, и Ифа широко улыбается, стараясь не бегать глазами от хищного взгляда шаманки — иначе и правда будет выглядеть так, словно что-то произошло.              Какуку, порхающий поблизости, не торопится вмешиваться во имя защиты кента, и это Ифе даже на руку — все равно бы не помогло, а только разозлило Ситлали, однако легкий укол обиды колет ему ребра. Видимо, это ему за то, что отказался остаться на обед с Киничем…              — Э… ничего страшного. Наверное, я его не так понял — выпил немного, когда он пришел, — сочиняет Ифа на ходу и, мягко накрыв ее холодную кисть своей, начинает отцеплять ту от плаща — аккуратно и по пальчику, не желая показаться каким-то грубияном. — Не нужно оплаты, мы же друзья. Главное, что у него все в порядке, да?              Освободившись от чужой хватки, он распрямляется — поясница успевает заныть от того, как почти пополам его сгибает Ситлали, и аккуратно наводит прицел в разговоре на интересующую его тему. Последнее, что сейчас хочет Ифа, это разбираться в чужих семейных дрязгах — уж как-нибудь сами решат, на что Оророн спустил мору…              Хотя стоит ему немного задуматься — и он тут же догадывается, куда подевались деньги Ситлали. Догадка эта опаляет его щеки теплом.              Как же это все… по-детски.              — Еще ты будешь отказываться! — рычит Ситлали и сминает его кулак своими ладонями, удерживая в нем мешочек с морой — так крепко, словно он прямо сейчас попытается не вернуть его хозяйке, а, размахнувшись, прямо выкинет в бурлящую неподалеку речку. — А как выясню, куда этот шкодник подевал остальную мору, отправлю его к тебе снова — нет, курьера найму…              Кажется, Ситлали увлекается своим ворчанием, совсем не обращая внимание на то, как неграциозно Ифа отмазывается, и он облегченно выдыхает, понимая, что вышло все даже лучше, чем он планировал. Хотя Оророну и попадет за это — да, неловко получилось, — но так хоть кто-то его проведает…              — Ну я пойду тогда, — несмело начинает Ифа и делает маленькие шажки назад — решая, что сейчас самое время исчезнуть с ее глаз долой под самый шумок. Небо напоминает ему о том, что впереди еще целый день, и другие заботы — куда более насущные — не будут ждать больше. — Прости, что побеспокоил!              — Ступай, — отмахивается Ситлали, занятая сейчас совершенно другим, и закрывает за ним дверь.              

***

             Остаток дня проходит, как обычно. Лишь цветы, все еще чудом сохранившие морозную свежесть к его приходу — Ксоко постаралась, не иначе — радуют глаз Ифы, но ворох вечерних забот по возвращении в клинику увлекает его за собой. Под конец дня он совсем выматывается и засыпает без каких-либо проблем, благодаря архонтов за такую милость.       На следующий день ничего не меняется — Ифа проводит его так же, как предыдущий, погруженный в работу, и отвлекается лишь на то, чтобы сменить в вазе воду. Распустившиеся розы теряют лепестки, постепенно увядая, а сесилии скукоживаются, но Ифа все равно замирает возле них каждый раз, как оказывается в доме, и тратит лишние секунды на то, чтобы полюбоваться цветами и насладиться их заморским ароматом — все еще стойким, хоть и постепенно рассеивающимся.       День за днем, солнце сменяет луну на бескрайнем небе Натлана.              Так бы и проходили его рабочие будни — размеренно, привычно, — если бы один из клиентов не решил преподнести ему неожиданный подарок: бутылку пальмового вина, совершенно внезапно и без какого‑либо повода, просто в знак благодарности.              «За все то, что вы сделали, доктор» — сказал он тогда, вручая бутылку.              Ифа хотел было отказаться — он не привык принимать плату сверх обычного вознаграждения, — но увидел в глазах мужчины неподдельную благодарность. И потому, оценив усилия и смысл, заложенные в жест дарения, вместо привычных вежливых отговорок решил принять подарок с теплой улыбкой. Пальмовое вино, выдержанное в глиняных кувшинах три луны, с легким медовым привкусом и ароматом тропических плодов — звучит слишком заманчиво, чтобы воротить нос, в конце концов.              Ты заслужил.              Нехарактерная ему фраза, звучащая знакомым насмешливым тоном, отзывается внутри эхом, когда Ифа, пожелав Ксоко доброй ночи и проверив заврианов в их загонах, заходит в дом и смотрит на пузатую бутыль, стоящую на столе — весьма инородно смотрящуюся в его скромном жилище. Он проводит пальцами по теплеющему от каждого касания стеклу и щелкает по гладкой пробке ногтем, не решаясь откупорить — пока что, и возвращается из дома на улицу.              С обширной террасы перед его лечебницей открывается поистине чарующий пейзаж: бескрайний океан, грозные скалы, на которых гнездятся заврианы, и запретные земли Очканатлана, утопающие в клубящемся тумане и плотных облаках вдали. Скалы, словно высеченные по древнему замыслу, прорезают водную гладь корнями, и их повторяющийся мотив напоминает Ифе мост между мирами — их и тем, что когда-то был могущественной империей, а сейчас — лишь навечно проклятая и брошенная земля.              И хотя Ифа наблюдает этот вид на протяжении всей своей жизни, он все еще захватывает его дух, как впервые, когда колени еще тряслись на такой высоте. Хотя, если говорить честно, он не уверен, что такое вообще было — чтобы его колени тряслись от высоты. Кажется, что страсть к полетам передалась ему с кровью родителей.              Какуку, как обычно, ночует в лечебнице — поближе к заврианам, исполняя свой рабочий долг. Ифа прислушивается к мирно засыпающему окружению, кивает стражникам, дежурящим даже в такое время, и ступает вглубь племени, будто притягиваемый легкой вибрацией, исходящей от обсидианового тотема.              Огни факелов, поддерживаемые денно и нощно, подсвечивают его путь, и он любуется тем, какие тени отбрасывает пламя на горы. А следом за ними — роскошные силуэты пролетающих над поселением кукузавров, отправляющихся на охоту или же в семейные гнезда.              Из-за всех прожитых в Клане Цветочного Пера лет Ифе кажется, что их племя не спит почти никогда, но сегодня, возможно, именно такой день. Он обходит тотем, возвышающийся величественным исполином над караулящим его силуэтом Абунди, следует затертым из-за времени узорам краски, въевшимся в древесину под ногами, и поднимается на одну из взлетных полос для наездников, перемахивая через деревянные ящики с боевым снаряжением.              Ифа любуется темнеющим небом, на котором одна за другой появляются звезды — словно жемчужины в бескрайней синеве моря, пока не замечает две алые точки — танцующих в воздухе кукузавров, увлеченных друг другом. Глаза его не обманывают — так выглядят их брачные игры, и Ифа задерживает дыхание, решив немного понаблюдать.              Самец — тот, что крупнее, и самка, кружат вокруг друг друга, то прижимаясь клювами почти вплотную, то разминаясь, выписывая в воздухе замысловатые петли. Их лапы оставляют за собой едва заметные огненные следы, которые тают в сумраке, как дым от костра, и Ифа невольно улыбается, наблюдая редкое для простого человека зрелище. Ему кажется, что он слышит тихий гул от крыльев, стремительно рассекающих воздух, и кукузавры взмывают выше, к самым звездам — словно хотят коснуться небес. Крикливые по своей натуре, они сейчас — напротив — молчаливы, как люди, достигшие идеального взаимопонимания. Это значит, что этап «знакомства» уже давно позади, и сейчас они нашли друг в друге то, что не нашли в других сородичах. Идеальная взаимосвязь на генном коде, которая не требует каких-то слов.              До него доносится легкое потрескивание — это искры срываются с чешуи самца, словно с огнива, и они вспыхивают так же молниеносно, как и гаснут, не успевая упасть на землю. Самка отвечает ему кувырком, и ее лапы искрят в ответ не менее ярко, окрашивая ближайшие скалы в рубиновый оттенок.              Так Ифа и стоит, не двигаясь, чтобы не спугнуть волшебство момента. Он удивлен, что при виде приблизившегося к краю платформы человека заврианы продолжают резвиться в воздухе, как ни в чем не бывало — возможно, в пылу страсти они все-таки его не заметили, а, возможно, не почувствовали угрозы — сам Ифа не был о себе столь высокого мнения, однако природа может удивлять.              Когда заврианы достигают почти идеальной синхронности, сливаясь во взмахах крыльев друг друга, Ифа чувствует, что то, за чем он наблюдает, больше не предназначено для его глаз, и мягко отступает назад, стараясь не привлекать к себе внимание.              Он благодарен этому вечеру за такую редкую возможность — до сих пор не верится, и ладони почему-то взмокают от увиденного — как будто бы произошедшее коснулось его куда сильнее, чем должно было. Возможно, он слишком одинок, а, возможно, ему просто стоит меньше времени проводить с заврианами вне работы, иначе грань между ними стирается — но почему в груди разливается такое обжигающее тепло?              Ифа вспоминает все: касания к своему телу, непохожие на человеческие, острые зубы на шее и тихое шипение вместо слов. Приходится тряхнуть головой, чтобы осознать — Оророн, он думает об Оророне, его дух еще не так свихнулся.              С горящим лицом, словно нарушив какой-то древний устой, Ифа на заплетающихся ногах возвращается домой — в этот раз окончательно и бесповоротно, решая запереть себя в четырех стенах этой ночью. Бутыль с вином, так и стоящая на столе, очень кстати попадает в его поле зрения, и Ифа, недолго думая, откупоривает ее и нюхает содержимое, ухая от крепости напитка.              Возможно, ему правда стоит немного расслабиться — особенно после всего произошедшего за последнее время. Хоть это скрасит его увядшее, как цветы в вазе на столе, настроение, а также вернет мысли в здоровое русло.              Ифа делает небольшой глоток — терпкая сладость оседает на задней стенке его горла, на его вкус — даже немного слишком сладко, однако он знает того, кому бы это точно понравилось.              Он скидывает с ног сапоги, с нагретой за день головы — шляпу, расстегивает пряжку ремня, натершего его живот грубой кожей, и верхние пуговицы рубахи. Он так и валится на кровать, в чем был, не имея сил сейчас раздеваться полностью, хотя тропическая ночь в этот раз липко забирается под одежду. Вино льется в рот быстрее, чем Ифа соображает — даже сладость уже не так мешает ему наслаждаться алкоголем, в котором он себе так долго отказывал — и не из-за каких-то внутренних укладов, нет, — всего лишь из-за нехватки времени.              Неясно, что быстрее подкашивает ему ноги и мутнит рассудок — усталость прошедшего дня или терпкость вина, но Ифа тянется к гитаре, опирающейся к изголовью его кровати, и струны бренчат, когда он шлепает ее на себя.              Брось это, вино почти допито, а завтра — такой же сложный день, тебе нужно выспаться и отдохнуть, подумал бы он в любой другой раз. Но сейчас пальцы сами ложатся на струны, перебирая их — одну за другой, — с такой нежностью, словно это волосы любимого человека.              В конце концов, он ведь никого не разбудит, если просто немного поиграется перед сном? Да и музыка всегда помогала ему преодолевать непростые жизненные этапы…              И так ему и кажется, — пока на ум снова не приходит чье-то конкретное лицо.              Оно всплывает в воспоминаниях настолько печальной маской, что в районе сердца начинает неумолимо колоть — и все из-за того груза, что до сих пор остается на его плечах.              Вина — непотопляемая даже в вине.              Ему становится так больно, что даже тяжело давящая на тело гитара не помогает, и он пораженно трогает щеки трясущимися пальцами — они горячие, словно лава, и почему-то стремительно намокающие. С глаз начинает литься быстрее, чем он осознает — соленое и горькое, прожигающее за собой все, словно морская вода.              Ифа смеется — что это такое, почему он плачет? Почему не может прекратить?              Он накрывает руками мокрое лицо и морщится от того, как грудь — в том самом месте, где так болит его сердце — и душа вместе с ним, возможно, — сокрушают внутренние толчки. Это плач вырывается из горла, выползает из самой утробы, словно колючий стебель, и выходит из его рта, раздирая внутренности шипами, с такими жалобными звуками — он уже и не помнит, когда звучал так в последний раз.              Когда много лет назад его предала собственная любовь? Да, наверное. А что сейчас делает он сам? Не предает ли то новое чувство, распустившееся внутри вопреки всему, в ответ — и лишь потому, что оно так похоже на старое?              С губ не сходит странная, такая неуместная сейчас улыбка — от того, как все это бесчеловечно и жестоко по отношению к самому себе. Какой же он черствый глупец!              Ладони медленно ползут по лицу вниз, и перед открывшимися глазами пляшет рябь от того, как сильно Ифа давил на них, будто пытаясь выжать — до последней капли. Он смотрит в светлый потолок своей хижины — вокруг все слегка плывет от опьянения, и никогда так сильно он не хотел протрезветь как можно скорее.              Ифа подбирает гитару, скатившуюся вбок, ослабшей рукой, притягивает ее древесное брюхо к своему и снова опускает пальцы на струны, чувствуя в легком жжении на подушечках то, что еще не успело затянуться насовсем — отпечаток чужих смертельно острых, но толком не навредивших ему зубов.              Ему больно — действительно больно, струны распарывают ссадины, но он не думал даже об этом, беря в руки гитару изначально — будто решил стереть воспоминания о той ночи насовсем. И ему хватило смелости — нет, наглости — принять цветы и любоваться ими все эти дни и ночи, списав чужое признание на что угодно — но только не принимая очевидный голод в самом себе.              Трусливый, ужасно трусливый и черствый глупец — вот он кто, и сейчас рядом с ним — только гитара, пустая бутыль и сожаления, наполнившие комнату увядающим ароматом цветов.              А грудь так и болит, трясясь от ударов изнутри — словно пытается вытолкнуть душу, сопротивляясь ее присутствию.