Сансара

      Дни Оророна сменяют друг друга до ужаса нерасторопно, и только потому он не сбивается с их счета, — да и родной огород вместе с уроками от Ситлали вынуждают его выходить из дома хотя бы иногда. Но даже несмотря на это, все его оставшееся свободное время протекает взаперти.              Словно загнанный в клетку зверь, он, то погружаясь в глубокий сон, то мучаясь от бессонницы вовсе, пытается занять чем-то свои руки: расчищает захламленное пространство вокруг, перебирает бесконечные рукописи, завалившиеся в самые потаенные уголки его лачуги, и неуклюже зашивает протертости на своей немногочисленной одежде.              Оророн даже пытается плести тканые свитки, решая запечатлеть в их истории всю бурю своих чувств, но терпения не хватает и на четверть узора, и он бросает это дело.              А потом никаких сил не остается и на это. Дом оказывается прибран так, словно его хозяин — не Оророн, а какой-то щепетильный чистюля. Свитки — сложенными в футляры и спрятанными далеко от солнца на верхние полки деревянного шкафа, а вся одежда — аккуратно заштопанной и выстиранной от застарелых пятен. Все его дела, что до этого вполне естественным образом откладывались на потом, кончаются, и выходы на улицу сокращаются до одного в день — только для того, чтобы покормить флогистоновую тлю и полить посевы. Бабушке он пишет настолько убедительное, насколько это было возможно, письмо о том, что захворал, чтобы получить отгул от ее уроков хотя бы на неделю, и молится всем Архонтам, лишь бы она не решила проведать его без предупреждения.              Хотя, если бы Ситлали и впрямь заявилась к нему на порог в один из дней, то никакой ложью написанное им в письме ей бы не показалось. Оророн будто уходит в спячку: подавленный, он почти не вылезает из кровати, лишь иногда вспоминая, что его смертному телу нужно восполнять некоторые потребности, но даже это делать становится все сложнее и сложнее с каждым разом.              Порядок внутри, хоть и наведенный так старательно, держится недолго: его вытесняет естественная стихия жизни хозяина. Окружающая обстановка становится отражением внутреннего мира Оророна, и потому он сдается, наблюдая за тем, как в лачуге все больше копится грязная посуда, одежда заново превращается в мятое тряпье, а тонкий слой пыли заново покрывает его забытые полки.              Огород не загибается за это время лишь благодаря его рефлексам, которые выталкивают его из дома на негнущихся ногах по утрам, напоминая, что он несет ответственность за чужую жизнь — пусть для кого-то и неполноценную.              После этого становится еще хуже — возвращается та боль, которую Оророн, как он думал, уже забыл.              Стоит ему лишь на секунду закрыть глаза, как душа ломает его изнутри, добираясь до каждой зарытой внутри обиды на окружающих и жалостливого чувства к самому себе — и тянет на дно прямо так, как прежде. Он вновь чувствует биение каждой артерии под землей, а холод смерти облизывает его стопы, когда он пытается выбраться из кровати. И в эти моменты его накрывает такая тьма, от которой хочется сбежать как можно дальше — но некуда, ведь уйти от себя невозможно.              Оророна мучают кошмары, но после пробуждения он не помнит, что ему снилось. В рот не лезет ничего, кроме зачерствевшего хлеба и воды, но и про них он время от времени забывает, не ощущая голода. Оророн сбивает все вещи со стола, бьет посуду, рвет неудавшиеся тканевые свитки, скидывает с лежака одеяло — и только после эта буря ненадолго утихает, позволяя ему свернуться на полу среди осколков щуплым узелком и заснуть.              Здравый смысл шепчет ему, что жизнь на этом не кончается. Но ноющая грудь и романы, тайком стащенные у Ситлали в детстве, твердят о том, что его сердце разбито. Разбито — такой странный выбор слова, и Оророну интересно, откуда взялось это странное выражение.              Он трогает свою грудь — то место, где должно находиться сердце, где с самого рождения все было разбито, и потому красивая литературная аналогия кажется ему бессмысленной. Значит ли это, что он был обречен на несчастье с самого появления на свет?              Он то и дело прокручивает события той ночи у себя в голове, пытаясь восстановить мозаику по кусочкам: взгляд Ифы в тот момент, когда он получил букет; теплый запах его кожи при такой желанной близости; вкус его эмоций на языке в самом конце. Прокручивает, желая понять его и докопаться до истины чужих недоступных чувств. Но каждая попытка обжигает, а тело сопротивляется, будто пытаясь защитить его от боли.              И тогда Оророн отступает. Он перестает звать его в тишине своего разума, шептать имя одними губами и пытаться вспомнить усталость его светлых глаз — словно невидимая печать ложится на все, что связывает его с Ифой.              Единственная мысль — такая же живая, как одинокий росток в иссохшейся почве, — что Ифа его не бросит, что обязательно придет и объяснится, — что вернет все между ними на свои места, как прежде, — теплится в Оророне до того момента, пока и эта надежда не начинает причинять ему боль от жалости к самому себе.              Вероятно, так это и ощущается, когда тебя отвергает любимый человек. Оророн не знает — и на самом деле не хочет знать, хотя еще недавно он размышлял обо всех потерях в своей жизни, как о неизбежной плате за выбранный им отшельнический путь. Но сейчас, — сейчас все ощущается иначе, и Оророну не хочется это признавать. Ему страшно даже просто попробовать свыкнуться с этой мыслью, — это вызывает такой первобытный страх, что Оророн цепляется за бездействия Ифы, как за веру.              Ведь не все потеряно, пока ему не сказали «нет», —              верно?              И все равно — это так больно, горько, — так по-человечески.              В памяти Оророна вспыхивают воспоминания — те самые, в которых Ифа, делясь с ним своими житейскими историями, не всегда получал должного отклика. В эти моменты он смотрел куда‑то сквозь него туманным взглядом, будто унесенный ветром мыслей.              «До тебя не достучишься», — говорил он тогда, и Оророн не понимал, что тот имел в виду, а самое главное — какого отклика от него ждал.              Оророн и сам много о чем рассуждал — об артериях земли, своем предназначении и месте в этом мире, — и Ифа ловил каждое слово, но все равно смотрел на него так — нечитаемо и сложно, куда-то вглубь. Как будто Оророн его обманывает.              В словах Оророна была только правда — но это Ифу и нервировало. И потому он временами натянуто шутил о том, что Оророн звучит как старец, проживший сотню жизней. Далеко не сразу стало понятно, что это плохо — ведь юноши в его возрасте должны думать о танцах, музыке и путешествиях, а не долге перед своим народом и неотвратимой смерти.              Да, его слова наверняка могли пугать — особенно того, кто не был знаком с Повелителями Ночного Ветра близко, хоть и являлся их желанным гостем. Но Оророн точно не считал себя мудрецом. Да и были вещи, которые его страшили.              Кошмары войны отпечатались в памяти Оророна: люди гибли тысячами — бессмысленно, сливаясь с почвой, словно сухие листья, растоптанные сапогом. И долг, висящий над ним, как молот над наковальней, давил на плечи все то время. Это пугало, но оттого придавало лишь большей уверенности собственным действиям, — хоть и толкало его на навязчивые мысли о жертве.              Когда на кону стоит так много, чувство собственной исключительности оказывается не злобным роком, а надеждой на лучшее будущее.              Однако, он боялся когда-нибудь раствориться в самом себе, потеряв всех близких и все то человеческое, что успело вырасти вокруг него за годы недолгой жизни. Боялся, что никогда не найдет свое предназначение, и что не повидает мир за пределами родного края. Возможно, ему бы и впрямь хотелось когда-нибудь отправиться в путешествие.              Но вот этот страх, с которым Оророн столкнулся сейчас… он другой. Он заставляет его чувствовать себя таким беспомощным, — словно он снова тот ребенок, брошенный на произвол судьбы. Как будто Ифа, невидимый и далекий, опять смотрит на него так, как в прошлом — непонимающе, даже презренно.              Кто должен был сказать Оророну, что оказаться отвергнутым тем, кого ты любил, кажется, всю жизнь — это так страшно? Намного страшнее, чем быть принесенным в жертву; чем оказаться под угрозой вымирания вместе с сотнями таких же невинных людей; чем рассеяться в небытие и быть забытым навсегда.              И где, в таком случае, вся та мудрость Оророна, про которую так упорно ему твердил Ифа?              Ситлали бы сказала, что он преувеличивает. Что он принимает слишком много к сердцу, — пусть и так.              И потому, будто специально игнорируя молитвы Оророна, бабушка решает все же посетить его среди всех этих похожих друг на друга дней, наполненных меланхолией.              Ситлали — истинная дочь Миктлана, уловив что-то неладное своим шаманским чутьем, приходит к нему под вечер и, постучавшись лишь раз — на пробу, входит без спроса, не дожидаясь его ответа.              Вероятно, слишком обеспокоенная, чтобы соблюдать дистанцию. А Оророн — слишком подавленный, чтобы отстаивать свои границы.              Она обводит взглядом то, во что он превратил свою хижину: замечает глиняные осколки, не сдвинувшиеся с места за все это время, как и он сам — с кровати, перебравшись на нее в одну из ночей; видит лоскутки свитков на полу, на которых проглядывается тонкий узор его горя из ниток, — но ничего не говорит.              Вместо этого она берет в руки веник, стоящий в углу, и выметает из его дома весь мусор — прямо вместе с его раненой душой.              Ситлали открывает ставни у окна, впуская внутрь свежий воздух, а после, все также беспристрастно, уходит с его корзиной для овощей — кажется, на рынок, если он верно ее слышит сквозь пелену подушки. Спустя недолгое время бабушка возвращается с крупным уловом, и Оророн, все же испытавший природное любопытство от столь красочного аромата, шлейфом преследующего женщину, высовывает понурое лицо из-под одеяла.              В корзине — готовые татако, укрытые льняной тканью, бутылка пульке, завернутая в войлок, и кулек свежего шоколада, перевязанный бечевкой. А рядом красуется стопка новых тарелок, которые Ситлали уже выставила на стол, как товар, — глубокие и красочные, они переливаются на фоне его мрачного дома, смазанные льняным маслом, словно огоньки. Самое главное — вырезанные из дерева. Точно не бьющиеся так легко, как глиняные.              И даже отсюда Оророн чувствует запах — от едва уловимой горчинки дуба, словно в столярной мастерской, до жареных креветок со специями, и к нему внезапно возвращается весь пропавший на время аппетит.              Ситлали, разложив на столе покупки, ненадолго выходит во двор — частично собрать с его огорода свежий урожай. «Сам будешь этим заниматься, еще мне спину надрывать и руки пачкать в земле», — бурчит она, и, сорвав с лимонного дерева парочку плодов, принимается за готовку. Оророн, до этого забито прятавшийся в одеяле, постепенно показывается бабушке все больше, наблюдая за тем, как ловко ее пальцы рвут влажные листья капусты, как она тонко шинкует морковь с закатником и выжимает лимонный сок в новехонькую миску, удобряя получившийся салат зернами злакофрукта и мятой.              «Ешь», — лишь слышится от нее краткое. Ситлали никогда не испытывала особой страсти к кулинарии — и потому, пронаблюдав весь процесс ее упорной работы, Оророн чувствует особую ценность в стоящем перед ним салате, — и его, конечно же, не нужно просить дважды.              Он съедает все, что она ему предлагает, до последней крошки, — не воротя нос, как делает это обычно. Хочется оценить вкус, отведать каждое блюдо с особым трепетом — Оророн обожает пробовать то, что приготовлено чужими руками. Для него это отдельный способ прикоснуться к душе мастера, прочесть его историю в ароматах и сочетаниях специй… Но сейчас ему совсем не до этого: волчий голод, который просыпается в нем, застилает все здравые мысли, заставляя проглатывать еду на одних инстинктах.              Энергия заметно наполняет его тело, мышцы расслабляются, и даже мир вокруг становятся ярче — хотя, возможно, это лишь заглядывающий в окно его дома медный закат. Но, даже несмотря на это, Оророн не торопится раскрывать свои секреты Ситлали. Конечно, не нужно быть опытной шаманкой, чтобы это понимать — нужно просто хорошо его знать. И она знает.              И потому, вместо нравоучений — хотя, видно, ей хочется, — Ситлали почти невозмутимо придвигает к нему кружку с уже плещущимся на самом дне пульке.              Оророн пожимает плечами, но все же выпивает предложенный ему алкоголь, на мгновение морщась от того, как остро обжигает он его пищевод, — и лишь тогда понимает, почему так мало ему плеснула Ситлали. Вкус совсем не похож на пульке, а на что-то более крепкое — но при том пряное и сладковатое.              Алкоголь, как это пошло в народе и песнях бардов, является главным и любимым лекарством от любого телесного и душевного недуга. Кем был Оророн, чтобы спорить со столь древним обычаем?              Однако, поклонником спиртного, в отличие от всех в его окружении — особенно когда дело касается праздников, — он не является. Хотя Натлану никогда не нужен повод для празднования — и потому алкоголь в почете даже у старейшин, обычно предпочитающих держать свой ум в узде.              Даже твердолобый, как кохолазавр, Ифа, повторяющий, что выпивка вредит здоровью, любит прикладываться иногда к бутылке, и раньше часто присоединялся к Ситлали, когда медицинские осмотры Оророна задерживали его в чужих краях до ночи. Со взрослением Оророна этих поводов становилось все меньше, и иногда Ифа, кажется, даже скучает.              Всех тех, кого перечислил Оророн, объединяет одно: они не любят заниматься этим в одиночестве. Даже бабушка, для которой напиться — как сходить на рынок, предпочитает делать это в окружении теплой компании, — иногда даже с самой Мавуикой.              И долго Оророн не понимал, чего такого особенного скрывается в этом процессе. Дело ли в горечи напитка, в котором распускается ощутимая только пьющим сладость, или влияние его на тело после — он точно не знал, да и не было возможности узнать. Той самой компании, о которой твердили многие, у него долгое время не было — лишь природа да зверьки, которые понимали его с полуслова.              Но все изменилось, когда в одну из теплых натлановских ночей простой рядовой Фатуи угостил его огненной водой. Капитано тогда не дал распить ему слишком много, решив, по-видимому, поберечь на вид слишком юного воина, но Оророн навсегда запомнил, как смотрелся горящий костер и звездное небо высоко над ним в окружении сплоченных людей, делящих между собой пару бутылок выпивки.              И вот тогда, когда Оророн почувствовал, каково это — когда ты кому-то нужен; побывав на многих пирах, — он, наконец, понял. Алкоголь все также неохотно брал его нечеловеческое тело, но тепло от разделяемого с близкими момента — даже теми, чьи имена он так и не узнавал после наступления рассвета, — компенсировало все с лихвой.              Спустя бутылку, — напиток оказывается непривычно крепким и жгучим, белесая жидкость обманчиво пахнет кокосом, но согревает сильнее перца, — душевная боль отступает, и Оророн, растекаясь по лежаку подобно меду, сам не замечает, как выплескивает Ситлали все, что произошло с ним за последние недели.              Его рассказ оказывается сбитым и хаотичным, он то и дело прерывается, чтобы сложить в слова стремительно убегающие от него мысли. Его и без того неспособный похвастаться скоростью слог замедляется, но в каждое слово, перебираемое языком, Оророн вкладывает глубокий смысл, выворачивая всю свою душу перед бабушкой наизнанку.              Ему тяжело объяснить ей то, что произошло, тяжело увидеть ситуацию со стороны обывателя — и потому он рассказывает все как есть. Оророн утаивает от Ситлали лишь чересчур интимные его сердцу подробности, способные пошатнуть его гордость, словно хрупкий замок из песка, который рассыплется от одного неосторожного дуновения ветра.              Ситлали, в отличие от Оророна выпившая лишь пару стопок — как ни странно, лишь молча слушает. Она не критикует его, не вмешивается в повествование и не торопит — наверняка ценит такой редкий момент честности, который происходит между ними в этот день. И после говорит ему простую фразу:              «Ты молодец».              Похвала кажется сдержанной, немного сухой — но от того особенно искренней, ведь Оророн знает, что Ситлали не будет разбрасываться словами попусту.              Он молодец — что принял собственное решение, что не отступил, и что не должен жалеть о совершенном. Что это то, чего он поистине хотел, и потому не должен корить себя за чувства, которые терзают его сердце сейчас. Но он и не должен тонуть в них.              Ситлали говорит это, глядя ему прямо в глаза, и в ее взгляде — та самая стойкость, за которую ее уважают в племени. Оророн не ловит в ее голосе и тени насмешки или фальши; она звучит так, будто высекает каждое слово из камня.              Женщина делает короткую передышку, и на мгновение ее пальцы сжимаются так сильно, что костяшки белеют, — но она тут же размыкает их, убирая ладони на длинную юбку. Лишь в конце ее голос чуть дрожит, выдавая нехарактерное ей волнение из-за того, что она чувствует на самом деле.              «То, что ты пережил, — это не весь ты. Это лишь важный урок, который сделал тебя мудрее и смелее», — и это, конечно, останется с ним на всю жизнь. «Но этот путь, который тебе предстоит пройти, твоя жизнь, — будет полна и радости, и печали. И она стоит того, чтобы прожить ее так, как хочется».              Да, и не ради одобрения сердобольных шаманов или окружающих в племени, что никогда не смогут понять его в полной мере, — думает Оророн. Ради самого себя и всего того, что еще ждет его впереди.              Он плохо помнит, что было потом. Кажется, он что-то отвечает бабушке — но его воспоминания размываются в пелене слез, которые льются из него после сказанных ею таких простых, но ценных слов. И вместе с ними из его плеч уходит все скопившееся с неподвижными днями напряжение, душа наконец обретает покой, а тело чувствует тепло чужих объятий.              Сон утягивает его в свою ласковую негу, и впервые за долгие дни Оророн чувствует, что высыпается.                     

***

             На следующий день Оророн находит на столе письмо от бабушки, лежащее среди морковной стружки и пустых чашек с остатками алкоголя на самом дне, и его неохотно открывающиеся веки долго фокусируются на расплывающемся почерке шаманки.              «Оророн!              Я очень рада, что ты не стал таить от меня свои чувства и поделился переживаниями. Я не хочу повторяться в том, что уже и так сказала тебе, но напомню — ты у себя один, твое существование — особенное, и ты должен ценить такую возможность, данную тебе предками.              Я всегда буду рядом, если тебе понадобится чья-нибудь компания, и буду готова выслушать каждую — даже самую глупую! — причину для твоих печалей. Только свои рассказы о капусте, пожалуйста, отставь.              После пробуждения у тебя может быть легкая тяжесть в голове или жажда — это нормально. Это была моя любимая настойка, в которую я добавила особые травы, — не беспокойся, к травам Матлы они не имеют никакого отношения. Без них бы ты совсем не упился, а я бы спустила свою мору на хороший алкоголь просто так.              Кстати, говоря о море. Один кукузавр напел мне, что мора, которую я отдавала тебе, не достигла своего адресата в полной сумме. Я ценю тот трепет, который ты испытал при трате моих денег, но это все еще мои деньги, Оророн, и ты заставил меня покраснеть перед нашим дорогим другом, когда я об этом узнала. Если ты берешь у меня в долг, то должен возвращать все до последней монеты, а если делаешь это без спроса — то тем более.              Не вешай нос и повидайся с Ифой. Уверена, что произошедшее не будет преградой для вашей дружбы: она пережила слишком многое, чтобы разрушиться из-за такой житейской мелочи. И верни ему мору, иначе я сделаю это сама, но взамен удвою материал, который мы с тобой проходим, в десять раз. А̶ ̶е̶с̶л̶и̶ ̶н̶е̶ ̶б̶у̶д̶е̶ш̶ь̶ ̶п̶р̶и̶х̶о̶д̶и̶т̶ь̶ ̶н̶а̶ ̶н̶а̶ш̶и̶ ̶з̶а̶н̶я̶т̶и̶я̶,̶ ̶т̶о̶ ̶я̶ ̶б̶у̶д̶у̶ ̶в̶р̶ы̶в̶а̶т̶ь̶с̶я̶ ̶в̶ ̶т̶в̶о̶й̶ ̶д̶о̶м̶ ̶с̶а̶м̶а̶ ̶с̶ ̶п̶е̶р̶в̶ы̶м̶и̶ ̶л̶у̶ч̶а̶м̶и̶ ̶с̶о̶л̶н̶ц̶а̶.̶              P. S. Остатки татако в погребе. Пей побольше воды и выходи из дома, иначе твои грядки совсем перевянут. Если будет совсем плохо — сделай себе экстракт из лимона и капусты или отвари мясной бульон.              P. P. S. Поблажек тебе делать не буду — будь мужчиной и встреться со своим страхом лицом к лицу. ̶Д̶а̶ ̶и̶ ̶н̶е̶ ̶т̶а̶к̶о̶й̶ ̶у̶ж̶ ̶И̶ф̶а̶ ̶и̶ ̶с̶т̶р̶а̶ш̶н̶ы̶й̶.̶..              P. P. P. S. Я не пошутила по поводу моры».              Закончив читать письмо, Оророн хмыкает и убирает его на полку к свиткам — туда, где точно не потеряет. На моменте с морой он слегка тушуется — не думал, что это вскроется так быстро, да и сам забыл про нее за прошедшее время.              Особая настойка от бабушки Ицтли… Что же, тогда понятно, почему он так плохо помнит события прошедшей ночи. Вероятно, это ее способ справляться с проблемами — Оророн пока не уверен, понравилось ли ему, но эффект, конечно, производит неизгладимый.              Выходя на улицу и щурясь от ослепительного утреннего солнца, он первым делом идет к своему огороду, которому и впрямь уделял неприлично мало времени за последние недели. Оророн хватает грязную корзину, покрытую слоем сухой земли, лежащую под умывальником, и приступает к сбору урожая, а потом, не заметив, как проходит время, постепенно переходит к прополке грядок, их удобрению и уборке. Он горячо извиняется перед каждым высохшим ростком и перезревшим плодом и обещает, что ни за что их больше не оставит, даже если его сердце будет терзать самая ужасная на свете боль.              Сейчас же то, что Оророн чувствует, больше всего похоже на пустоту. Фантомно ноющая, как потерянная конечность, которая когда-то заживет — не такая болезненная, словно у него вырвали кусок плоти заживо, нет. Такая, будто он выплакал все, что было внутри, и сил на горевание больше не осталось.              Возможно, способ Ситлали — не самый здоровый и уж точно не обязательный, но в одном она была точно права — ему стоило прекращать упиваться собственной меланхолией. Он не сможет оставить ее насовсем — ведь это то, что и делает Оророна собой, но переключиться на что-то другое было нужно, иначе он потонет в этой трясине и потеряет все остатки себя.              Он вспоминает, что еще Ситлали ему говорила ночью, но лишь урывками: например, что Ифа наверняка сам боится — вот и ответил ему так. И хотя сначала Оророну захотелось рассмеяться прямо бабушке в лицо — на самое мгновение, «как это Ифа — и боится?», — это все же заставило его задуматься над ее словами чуть глубже.              Возможно, это и так. Но и Оророн — боится; так сильно, что убеждал себя на протяжении всей недели даже не думать о друге. Пока что — он боится, и не готов так резво обратиться к человеку, одна мысль о котором причиняет ему сладковатую боль с привкусом соли.              Вот восстановит в памяти, каково это — жить нормально, а не затворником в четырех стенах, и разговаривать с кем-то, кроме самой Ситлали, — и точно попробует. Но не сейчас, пока раны еще такие свежие.              После ухода за огородом Оророн оставляет дом и отправляется к ручью, чуть не забыв взять с собой полотенце и кусок домашнего мыла. И хотя воспоминания о том, как звучал чужой низкий смех в звонком журчании потока, пока еще слишком свежи, от чего лезвия проходятся по его сердцу, это также помогает ему вспомнить, каково это — вот так беззаботно плескаться. Ощущая каждой клеточкой тела свежий воздух, волокна щекочущих голени водорослей и гладкие камни под пальцами.              Он ныряет под воду целиком, забывая про то, что еще даже не завтракал, про остальные заботы — но, вдоволь наплескавшись и вымыв из волос скатавшиеся колтуны, все же выходит на сушу.              По возвращении он тут же примется за чтение свитков, которые ему принесла вчера Ситлали, ведь завтра — урок, который невозможно пропустить, и почему-то ему радостно от этой мысли, как когда-то в детстве.              Наверное, потому что сейчас Оророн особенно сильно чувствует: он больше не один.              

***

             Стук в дверь. Отрывистый, тяжеловатый — но не угрожающий, каким бывает у некоторых, вселяя в сердце тревогу. Оророн узнает его по одному ритму, хотя ему не нужно гадать, кто стоит на его пороге — он почувствовал его еще на подходе.              За прошедшие несколько дней после полнейшего мрака, Оророн успевает многое: пару раз сходить к бабушке на занятия, выбраться в племя за покупками, вдоволь нагуляться по родным землям… Постепенно он возвращает в лачугу привычный беспорядок — но в этот раз не тот, что рождался из его боли, а живой, почти ритуальный, будто дом наконец‑то мог свободно расправить плечи, как и он сам. Свитки покидают футляры и вновь занимают свои места — кто где; посуда оказывается там, где ожидаешь увидеть ее меньше всего; на окне появляется самодельная музыкальная подвеска. Она тихо звенит на ветру, наполняя пространство едва уловимой мелодией.              Что Оророн точно не успевает, так это собраться с разошедшимися в хаосе мыслями, чтобы приползти к Ифе «мириться» по совету Ситлали — снова, как униженный щенок, который упорно возвращается к хозяину, даже если его шлепают за непослушание.              Поэтому Ифа его опережает. Об этом варианте Оророн совсем не думал — и потому, замерев, словно загнанный зверь под прицелом охотника, он теряется. Когда он слышит повторяющийся стук, его ноги начинают испуганно трястись, а ладони — потеть. Прямо как тогда, когда он тащился почти через весь Натлан с букетом.              Оророн смотрит на беспорядок у себя в доме, почему-то касается волос — глупый и наивный жест, словно его когда-то заботило то, как лежат эти волосы, — и упирается взглядом в дверь. Ифа терпеливо ожидает снаружи, пока Оророн панически размышляет: у него внутри горит свет от лампы, который, несмотря на светлый час, наверняка было видно через приоткрытое окно — делать вид, что его не было дома, слишком поздно.              — Оророн, я же слышу, что ты там, — словно читая его мысли, Ифа говорит через дверь — мягко и слегка насмешливо, но приглушенно из-за разделяющей их стены, и поэтому Оророн не совсем уверен по поводу «насмешливо».              Архонты, как он соскучился по звуку его голоса, — понимает Оророн, когда делает шаг, словно по зыбучему песку, вперед. И как много игл он вонзает в его сердце.              Но, возможно, так будет даже лучше — чем быстрее произойдет эта встреча, тем быстрее им обоим получится забыть о том, что могло разрушить их дружбу.              Оророн делает еще один шаг вперед — он не запирал дверь на засов, но Ифа все равно уважительно не толкает дверь перед собой, дожидаясь его ответа. И тогда, в два шага преодолев оставшееся расстояние, Оророн впускает его вместе с вечерним солнцем к себе.              Ифа перед ним выглядит… как будто немного иначе. Еще краше, чем обычно, — шепчет плененная им душа, тут же приветственно льнувшая к гостю; но, вероятно, она искажает его восприятие. Возможно, Ифа просто немного более отдохнувший, чем обычно. Сказать точно не получится — Оророн пугливо отводит лицо, когда ловит в поле зрения его взгляд.              С ним нет Какуку — и это первое, что замечает Оророн, хоть и манит его совсем другое. Нет и привычного плаща, который словно врос в чужое тело, впитав в себя следы многолетней работы. Вместо этого, как будто компенсируя отсутствие привычных звеньев, его голая под закатанным рукавом рубахи с красной вышивкой рука придерживает уже знакомую Оророну гитару.              Она потрепанная временем, но регулярно им используемая, с красивым узором на корпусе, родившимся из красок, в создании которого в свое время даже частично принял участие и Оророн. Видеть Ифу с ней где-то вдали от его лечебницы — и без Какуку и своей рабочей формы, словно странствующего музыканта, — также дико, как видеть его на своем пороге сегодня в принципе.              Поэтому Оророн смотрит куда угодно — но только не на его лицо, тень на которое отбрасывают широкие полы знакомой шляпы.              — Привет, — говорит ему Ифа как будто слегка неловко, заминаясь на пороге перед тем, как привычно ворваться в чужое пространство. — Впустишь?              Легкий смешок — как будто Оророн и впрямь может его не впустить. Если бы все было так просто…              Оророн кивает, беззвучно отвечая — и таким же жестом приглашает Ифу внутрь. Когда он проходит мимо него, чуть не задевая плечом, чувствительный нюх обдает что-то непривычно сладкое — и одновременно с тем отдаленно знакомое, как будто…              Нет, такого не может быть.              Ифа шуршит сзади него: кажется, ставит гитару на настил и присаживается на свое любимое кресло у окна. Оророн вслушивается в чужие копошения, закрывая дверь и смотря на засов так, словно это поможет ему продлить и без того тягучий момент перед их прямым столкновением.              Он ведь совершенно не знает, о чем им говорить.              Не найдя в двери ответы на свои вопросы, Оророн все же разворачивается и опять, почти не глядя на Ифу, проходит к своей кровати. Он запрыгивает на нее с ногами и упирается понурым взглядом в сцепленные между собой пальцы, лежащие на сложенных лотосом коленях — длинные когти впиваются в суховатую от работы с огородом кожу ладоней.              Он не предлагает Ифе чай — у него его попросту нет; не предлагает кофе — все равно у Ифы он получается вкуснее. И так обычно и происходит, когда приятель оказывается у него в доме — он сам начинает хозяйничать на его кухонных полках, словно лучше знает, что нужно им обоим.              Впервые Оророн не ведает, что ему делать с пришедшим в гости другом, и потому зрительно цепляется за отворот его штанины, лишь краем глаза замечая лежащую на столе шляпу, которую Ифа стянул с вихрастой головы.              — Ну, как ты тут?.. — прерывает затянувшуюся тишину Ифа, слегка меняя позу на более удобную и налегая локтями на свои колени. Оророн смотрит на стоящую рядом гитару, упирающуюся в ножку его стола, на чужой сапог рядом, кончающийся под коленом.              Хуже быть не может. Кошмарно. Как ты мог так поступить со мной?              Сердце до сих пор болит.              — Нормально, — вместо этого хрипловато произносит Оророн и пожимает плечами. — Не знаю.              Последние слова опережают его, и он поджимает губы, не особо-то и желая сдерживать то, что само рвется из груди. До него снова доносится цветочный аромат, исходящий от чужого разгоряченного тела, и он не может узнать его на таком расстоянии и распробовать, чтобы убедиться. Но мысль о том, чтобы приблизиться или, что хуже, спросить напрямую — страшит.              Ифа не отвечает ему, и исподлобья Оророн замечает, как тот зеркалит его позу, переплетая кисти на коленях и утыкаясь в носки сапогов наверняка таким же хмурым взглядом. Возможно, также собирает мысли, но Оророн решает не перехватывать у него инициативу. Тот первый пришел поговорить — значит, должен иметь за пазухой туз или два. Оророн не собирается облегчать ему задачу.              Вместо этого он решает напоследок притвориться, словно все между ними — как прежде, и прикрывает глаза, погружаясь в жар чужого присутствия. Оророн больше не видит — лишь глазами, но слышит и чувствует, как вздымается чужая крепкая грудь под рубашкой от вдохов и выдохов, как трепещут его ресницы и колотится сердце. Как скрипит кожа сапогов и на ремне в брюках, когда Ифа, снова принимая другое положение, двигается в кресле немного ближе.              Сейчас Ифа открытый и мягкий, готовый с легкостью впустить его в себя — но Оророн этого не делает. Не считает, что имеет сейчас право заглядывать в чужую душу так беззастенчиво и бесцеремонно — прямо как Ифа не чувствовал, что имеет право входить в дом Оророна без его разрешения.              Несмотря на не покидающие его печальные мысли, Оророну все же становится теплее — с Ифой всегда так, хоть и чувствуется, что сейчас он неспокоен. Это ясно и без подглядывания за его душой.              Его собственный аромат из-за этого усиливается, и потому Оророн понимает, что нет смысла себя больше переубеждать: от Ифы и впрямь пахнет сесилиями. Наверняка не теми самыми, что подарил ему Оророн — ведь еще наверняка не открыли в их мире способ хранить цветы живыми так долго. Но это точно тот самый цветочный запах, который из-за всего произошедшего между ними теперь оседает слегка тревожным привкусом в глотке.              — Ладно, прости за эти бессмысленные вопросы, — снова подает голос Ифа — чуть более сдержанно и тихо. Оророн несмело проводит взглядом выше, замирая на татуировке на его шее — опасно близко к лицу. К любимым, и от того сейчас смертоносным глазам. — Я много думал о том, как пройдет эта встреча. Очень боялся, что не застану тебя дома, или, что хуже, ты меня не впустишь…              Ифа хмыкает — но звучит совсем невесело, и вдруг тянется к гитаре на полу. Струны тихо звякают, когда он берет ее за гриф и опускает к себе на колени, словно маленького ребенка. Заинтересованно наблюдая за его действиями, Оророн понимает, что упустил возможность украдкой посмотреть на его лицо.              — Я думал не только об этом, — мозолистые пальцы ложатся на струны, и Оророн разглядывает их, вспоминает каждую царапину и шрам, когда замечает на указательном и среднем знакомые укусы. Те самые, которые он сам ему оставил тогда — точно его, он узнает свой прикус из тысячи. Так глубоко, что даже бинты, которые Ифа при нем наматывал, не помогли, и следы до сих пор розовеют рубцами. — То, что случилось… Было тяжело собрать мысли в кучу, но мы неплохо так отдохнули друг от друга за эти две недели, верно? Так что я… о многом думал.              Ифа неуверенно посмеивается и снова замолкает, на мгновение отворачиваясь в сторону входной двери, как будто сомневается в том, что собирается сказать дальше. Снова бегая по его телу, точно крошечный муравей, глазами, Оророн подглядывает за ним: смотрит на затылок, на вьющиеся на нем волосы и край побритой скулы.              — Знаешь, это, на самом деле, тяжело… взять и начать говорить то, о чем я размышлял. Поэтому я бы хотел исполнить тебе песню, которую сочинил за это время. Ты не против, Оророн?              Подушечки Ифы поглаживают струны гитары, и первая мысль, которая посещает голову Оророна — что его пальцам будет больно.              Но вместо этого он кивает и подает голос впервые за их встречу:              — Нет, не против. Давай.              И тогда Оророн себя пересиливает и переглядывается с Ифой — в конце концов, это будет честно по отношению к другу. Да и интересно посмотреть, хватит ли ему после такого смелости продолжить?              Когда они встречаются глазами, Ифа не улыбается, и на щеках не видно привычных игривых ямочек. Но его взгляд не обжигает Оророна стужей — ресницы слегка трясутся, когда он моргает, а между бровями виднеется морщинка, которая, кажется, не разгладится ни от улыбки, ни от смеха. Волнистая светлая прядь падает на бровь, и он сдувает ее с лица, но та возвращается на место, очерчивая шрам, пересекающий веко.              Он почти такой же, как и всегда. Прямо как из воспоминаний Оророна. Старый добрый Ифа.              И надо же, но смотреть на него — не так уж и страшно. Возможно, бабушка и впрямь была права, и Ифа, застенчиво отводящий взгляд на гитару, боится сейчас больше Оророна.              Почему-то это вселяет в сердце надежду и обжигает теплом внутреннюю сторону груди. Значит, Ифе тоже есть, что терять.              Его пальцы прощупывают аккорды — не для настройки, а чтобы собраться с мыслями; пару раз тренькают струнами, и тут же бессмысленные звуки магическим образом превращаются в легкую мелодию, которая наполняет хижину Оророна.              Прокашлявшись, Ифа склоняется над гитарой, выставленное вперед колено придерживает инструмент под боком, и Оророн замечает, что он почти не сидит на кресле, съехав с него немного вниз. Струны наверняка царапают укусы на слегка дрожащих пальцах, но на лице Ифы не дергается и мускул, — а потом он начинает петь, и Оророн напрягается, лишь бы не пропустить ни одно слово, льющееся из его уст — из-за того, как громко отдается биение сердца в собственных ушах.              

Нуждаюсь в простых сигналах,

Что думал ты?

Во взгляде твоем печальном

Мои мечты.

Заметил так поздно, вот жалость,

      

Я был слеп так, что увы,

Не увидел твоей я

      

Любви молвы...

      

Хоть холоден так я, да плохо песнь слагаю,

Ты за все меня прости,

      

Нет радости

Без тебя совсем, мой друг,

Без тебя я как недуг,

Хочу обнять за плечи, надеюсь, страх не вечен.

Ты за все меня прости,

Нет радости

Без тебя совсем, мой друг,

Без тебя я как недуг.

      Голос Ифы — сильный, почти медовый; Оророну всегда нравилось слушать его пение, даже если оно было предназначено не ему, а заврианам или детишкам его племени. Во время небольшого проигрыша Ифа умолкает, и его пальцы легко скользят по грифу — то вверх, то вниз, аккуратно зажимая струны. Одновременно ведущая рука выстукивает ритм: основание ладони мягко ударяет по телу инструмента, гармонично дополняя мелодию.              Неспешно качая головой, Ифа смотрит куда угодно — но только не на Оророна, словно погружаясь всем собой в песню, и его ресницы чуть подрагивают, как будто в глубине души он борется с сильными эмоциями.              Оророн, подавшись вперед, ловит каждое движение цепляющихся за струн кончиков покусанных пальцев и вдыхает тонкий аромат, который исходит от Ифы, — и сами сесилии будто распускаются в его сердце, когда он снова начинает петь.              

Смущает меня так жгуче,

Как нежен он...

Прекрасен он, весь волшебный,

Так совершëн...

Я должен, хочу быть ближе,

Обнять всем собой,

      

И глупая песня

Нашей судьбой...

Хоть холоден так я, да плохо песнь слагаю,

Ты за все меня прости,

Нет радости

      

Без тебя совсем, мой друг,

Без тебя я как недуг.

      

Хочу обнять за плечи, надеюсь, страх не вечен,

Ты за все меня прости,

Нет радости

Без тебя совсем, мой друг,

Без тебя я как недуг…

             Мелодия становится все медленнее, несовершеннее — в конце Ифа почти шепчет, и тихое бренчание не затухает, пока его пальцы не отпускают струны, после ложась на них сверху с мягким шлепком и приглушая все еще вибрирующий в воздухе звук гитары.       И тогда, не отпуская из объятий инструмент, он поднимает на Оророна свои блестящие глаза, наконец смотря на него — с ожиданием и робкой надеждой.              Оророну почему-то становится страшно от того, как много начинает зависеть в этой ситуации от него — хотя, казалось, именно этого он хотел все это время, — и он сглатывает собравшийся в горле комок. Лицо горит, руки судорожно сжимают край рубахи, и он облизывает острым кончиком языка пересохшие губы.              Ифа почти что предлагает ему всего себя на раскрытой ладони — и Оророн, так долго боровшийся с гордостью и обидой, примирявшийся со своим новым положением одиночки и того, кого невозможно любить, — не выдерживает.              — Да, — надломленно сипит он, кивая, да так и замирает с опущенной головой, и длинная челка занавешивает его глаза, когда он не решается поднять голову. Собираясь с мыслями. — Спасибо за то, что показал свои чувства, Ифа. Я надолго это запомню.              Звучит как предсмертное прощание, и Ифа, убрав с колен гитару, чуть не роняет ее из-за того, как вспотевшие от волнения пальцы соскальзывают с грифа.              — Оророн… — тревожно и немного отчаянно шепчет он, и его душа клубится — словно змеи выползают из заточения его грудной клетки, оседая на языке Оророна озоновым вкусом.              Вдоволь насладившись этой неповторимой сладостью, Оророн встречается с Ифой взглядами и запоминает, как он смотрит на него — испуганно и сломлено, уже будто приняв неизбежное. Тени падают на щеки под его глазами, подчеркивая въевшуюся в кожу усталость, один из рубцов на пальце слегка кровит — то ли от струны, и Оророн, увлекшись музыкой, не заметил, — то ли от того, как Ифа разодрал его сейчас сам. И сесилии — концентрированные и морозные, они напоминают о его страхе и слабости в ту ночь.              Возможно, так и пахнет триумф Оророна — металлом человеческой крови и заморскими цветами, и Ифа, с трудом удерживающий маску спокойствия на лице, но бушующий внутри, как неспокойное море, не осознает, что влюбляет Оророна в себя еще сильнее.              Стопы Оророна скользят по холодному камню его пола, он поднимается одним легким движением и подходит к Ифе, который будто еще сам не определился, хочет он посильнее вжаться в кресло или вскочить с него на ноги. Но, завидев Оророна, он все же встает — кресло со скрипом отодвигается назад, и делает к тому один крупный шаг, пересекая расстояние между ними.              — Я принимаю твои извинения, — Оророн скользит в шлевки брюк Ифы, притягивая его к себе поближе, и впервые тот почти не сопротивляется, лишь на мгновение замерев перед тем, как расслабить линию плеч. Ведя когтем по его раненой ладони, Оророн бережно стирает свежую кровь подушечкой, поднимает поджатые пальцы к своему лицу и целует рану, окропляя губы алым.              Ифа не издает и звука, но один вдох все же выходит из его приоткрытых губ, когда он прижимается ко лбу Оророна своим. Его тело — как всегда на контраст горячее, словно живой и пульсирующий флогистон, и Оророн наслаждается этим кратким моментом перед тем, как снова открыть глаза и встретиться с Ифой лицом к лицу.              Их ресницы почти цепляются друг за друга кончиками, заряженные током, и впервые Оророн считает, что им не нужны никакие разговоры. Он опускает зажатую в собственных пальцах ладонь Ифы себе на грудь — прямо к не перестающему быстро колотиться сердцу и хрупкой душе. Остатки его крови оседают на рубахе Оророна, впитываясь в волокна, но Ифа, не обращая на это внимания, сжимает в кулаке ткань, притягивая его к себе еще ближе — принимая то, что будет дальше, но все еще не решаясь сделать первый шаг. И Оророну не сложно сделать это за него, — особенно когда чужие щеки так лихорадочно пылают от их близости, а горячее дыхание оседает на коже.              Он накрывает губы Ифы своими, в первые секунды сталкиваясь с ним носами, и чужая грудь вновь двигается от вдоха, но в этот раз — уже не от волнения, а для того, чтобы набрать внутрь побольше кислорода. Ифа отпускает его рубаху, обнимает за шею широкой ладонью, давя на загривок, и позволяет Оророну вторгнуться в свои распахнутые губы — как самому нетерпеливому на свете воителю, готовому покорить новые земли.              Целуя его, Оророн сжимает губами его губы, и от неопытности и заливающей глаза страсти он не может распробовать его, чтобы насытиться. Язык Ифы нежно гладит его нижнюю губу, будто демонстрируя на своем примере, как надо, и Оророн ощущает, как с виска течет пот из-за того, как много хочется ему захватить своими любопытными носом и ртом.              Скользнув длинным языком внутрь, он сталкивается с мягкими и горячим нутром рта Ифы и сцеживает весь его вкус, на мгновение даже забывая про то, что следует двигать губами — лишь бы это хоть внешне напоминало поцелуй, а не акт пожирания.              Колени Ифы подгибаются от того, как быстро Оророн учится, однако повадки все равно выдают в нем зверя. Он лижет его глубоко под языком, задевает клыками его мягкие губы, и Ифа, успевая лишь открывать рот пошире, тянет его за собой на кровать — чувствуя, что сейчас им обоим нужна опора надежнее, чем просто земля под ногами.              Оророн оказывается в горячем плену, зажатый между колючим из-за того, как вспотела кожа на чувствительной шее, одеялом, и по-приятному тяжелым Ифой сверху. Он ведет носом по бьющейся на его шее жилке, где аромат цветов раскрывается сильнее всего, к влажному виску; низ живота опаляет пламя, — он свирепеет, и его зубы со звонким щелчком смыкаются в воздухе, когда Ифа отрывает от него свое лицо.              Его взгляд — затуманенный и почти темный от похоти, лицо — румяное и спелое, словно самый желанный фрукт, и выбивающиеся из суховатых прядей волоски щекочут Оророну нос.              — Роро… ты точно хочешь? — он обжигает влажные губы Оророна, когда выдыхает последнее слово сквозь одышку, словно после усердной работы, и Оророну хочется укусить его за обе щеки.              Конечно, он хочет! Архонты, просто до одури…              — Да, — немногословно выходит из Оророна то, на что он сейчас способен лучше всего — почти перебивая Ифу и снова клюя его в губы, но тот неохотно отворачивает лицо и серьезнеет.              — Нет, ты не понял… Ты точно хочешь… этого всего? — из-за того, какие немалые усилия прилагает Ифа, чтобы звучать также слаженно, как обычно, Оророн все же вслушивается и пытается вдуматься в его слова. Хотя это и очень сложно — особенно когда Ифа так тяжело дышит и льнет к нему всем телом сверху. — Я… я часто буду занят своей работой. Часто буду не так весел, как обычно. Если ты не готов к тому, что мне потребуется пространство и немного — время, я не хочу обрекать тебя на эти отношения. Мне уже… разбивали так сердце однажды.              Под конец голос Ифы звучит почти горько, подтверждая догадки Оророна. Тот и без слов понимает, что то, о чем говорит Ифа, ему знакомо — словно след давнего пережитого въелся в его облик. «Мне уже разбивали сердце», — отдается в голове Оророна эхом, как заклинание, и злополучный образ разбитого сердца преследует его и здесь.              Его сердце уже разбивали, но он все равно смог соединить его по кусочкам воедино, чтобы продолжать дарить окружающим свои любовь и заботу. Возможно, они не так уж и не похожи, как кажется Оророну.              — Я ведь все это и так знаю, — произносит Оророн и опускает ладони на чужое взволнованное лицо напротив. Он оглаживает пальцами ямочки у серьезного рта, светлые брови и морщинку между ними; заправляет спадающие со лба пряди за уши, но те тут же выбиваются обратно, ударяя его по щекам и щекоча ноздри. Сдержанная улыбка все же трогает губы Ифы, когда он смотрит на фыркающего Оророна, и они ловят улыбки друг друга перед тем, как Оророн продолжает говорить. — Я знаю, какой ты, Ифа, иначе бы мы с тобой не были друзьями. И я готов отогнать любой фантом прошлой любви, если это причиняет тебе такую боль.              Ифа опускает глаза, погружаясь в свои далекие мысли, и Оророн боится, что сейчас снова утратит с ним связь. Но, к счастью, угроза их минует: чужой взор снова обращается на него, а кончик носа прижимается к носу Оророна. Жест неожиданно детский — особенно для такого, как Ифа, но оттого более искренний, и Оророн ласково ведет по спинке его носа к переносице.              — Возможно, когда-нибудь позже. Но спасибо тебе за это… — наконец, отвечает Ифа, вновь целуя Оророна в уголок рта — как будто пряча свою уязвимость за действиями и не желая продолжать неудобный разговор.              Оророн решает не препятствовать ему — лишь делает у себя в голове мысленную пометку, а ладонями ведет по широкой спине. Ему мало, — так мало, даже несмотря на то, что они лежат вплотную, как два слипшихся комка теста. Хочется, чтобы Ифа опустил руки и накрыл Оророна своим горячим телом целиком, пряча от внешнего мира и душа в объятиях.              — От тебя пахнет сесилиями, — говорит Оророн первое, что приходит на ум из-за оседающей горечи на языке, и Ифа почти расцветает — явно довольный, что он заметил.              — Да. Взял масло, подумав о тебе…              У Оророна загораются глаза и щеки — он и правда думал о нем в то время, когда тот был сам не свой.              — Правда? Дай-ка распробовать… — лукавя, Оророн лезет языком прямо в ямочки Ифы; целует под носом, под линией широкой челюсти, где все мягче обычного от бритья, и наконец нападает на шею.              Зацелованные губы охотно льнут к линии татуировки, влажно обводя ее чернильный контур и запоминая вкус на коже. Ифа его не отталкивает, упершись в подушку потным лбом рядом, — хотя, чувствует Оророн, сжимающаяся на его загривке ладонь по привычке все контролирует, готовая в любой момент отдернуть его от себя, — но Ифа, вероятно, этого даже не чувствует. Конечно, ему есть из-за чего не доверять Оророну — красноватый клочок кожи за ухом, желтеющий по краям и уже почти заживший, в отличие от рубцов на пальцах, — лишь отголосок того укуса, оставленного жарким утром. Но он все же напоминает о том моменте его слабости.              И потому Оророн решает не играть с его доверием, пряча клыки внутри, и лишь мусолит под своим языком его смуглую шею.              Но ему все равно хочется большего… Он так долго ждал и сам не понимал, как сильно было его желание все это время. Между ног все уже сладко тянет, твердое и из-за этого чувствительное, — вероятно, оно таким стало еще на моменте, когда они только поцеловались, но Оророн, увлеченный лаской, не заметил. Сейчас же кажется, что ему осталось совсем немного, — опусти только Ифа свою руку туда ненадолго…              Но, словно читая его мысли, Ифа мягко качает головой и пришпиливает его кисти к кровати, не позволяя самому Оророну коснуться себя.              — Роро, не стоит так торопить события. Мы уже достаточно поторопили их… Позволь мне поухаживать за тобой, как следует порядочному мужчине, — Оророн смаргивает пот с ресниц, старается слушать и даже отдаленно понимает, что ему пытается втолковать Ифа, но находит его колено своим пахом сам, зажимая его между бедрами и толкаясь через плотную ткань их одежды.              И это ощущается так хорошо, когда он почти на пике, что весь здравый смысл так и остается только в Ифе.              — Ифа-а, ну пожалуйста… я сейчас сгорю… — а сам — стягивает бедра потуже, не отпуская от себя крепкую ногу.              — Хитрец, — Ифа утыкается носом в свод его уха на макушке, трется щекой о мягкий пух внутри и нежную перепонку, и Оророн чуть не вскипает от одного этого жеста. На его скованную одеждой плоть бережно нажимают коленом, но тут же останавливаются, — дескать, и сам в таком случае справишься, — и Оророн действительно перехватывает инициативу, дрожа и неритмично подтягивая таз навстречу Ифе. — Не так меня воспитывала мать…              Он звучит слегка недовольно, но тут же приглушает самого себя поцелуем, и Оророн, и без того потерянный в ощущениях, больше точно ничего не слышит: в ушах пульсирует кровь, сердце болезненно бьет в грудь изнутри, а искры от кончика его плоти забегают по бедрам вверх, концентрируясь где-то внизу живота.              Ифе даже не нужно ничего делать — только быть с ним в этот момент, лежа сверху, лениво целуя и позволяя толкаться в свое колено, как в последний раз.              Когда их языки снова встречаются, Оророн чувствует, — это действительно происходит, и теперь Ифа от него точно никуда не денется. Ему тут же спирает дыхание, бедра вокруг колена судорожно сжимаются, а под кожей будто растекается лава. Слезы, собравшиеся в уголках его глаз, сбегают по щекам вниз, и Ифа, не разрывая их поцелуя, позволяет Оророну выжать себя до последней капли об его колено.              Они целуются, пока челюсть у обоих не начинает ныть, а уздечка под языком Ифы — более коротким и человеческим, — не стирается об острые зубы Оророна, пытаясь проникнуть глубже в его рот.              И это ощущается так естественно, что Оророн задается только одной мыслью: почему они не сделали это раньше.