Точка (не)возврата

      Дождь тоскливо барабанил по окнам небольшого кафе недалеко от главного здания CNN. Занять столик в середине обеденного времени было большой роскошью — обычно в это время все близлежащие заведения, где хоть немного пахло кофе и подавалась более менее сносная еда, были забиты вечно спешащими офисными клерками и прочими чудаками, желавшими наполнить желудок в редкие моменты покоя. А в дождливую погоду, что все чаще беспокоила жителей города с наступлением осени, найти хоть один свободный клочок сантиметра в теплом помещении казалось задачей и вовсе не выполнимой. Но удача, кажется, сегодня повернулась к Тсунаеши другой стороной, чем обычно, потому что кофейня была заполнена едва ли на четверть, а кофе оказался на редкость вкусным и даже сэндвичи были свежими — не иначе как фатальное совпадение, которое позже еще возымеет свое, но сейчас Тсуне было все равно. Он бездумно наблюдал за каплями дождя, чертившими неровные дорожки по запотевшему от тепла его кофе стеклу, и то и дело поглядывал на время, испытывая волнение от предстоящей встречи. Ямамото задерживался на пару минут, но винить его в опоздании было как минимум глупо — дождь плотной стеной обрушился на улицы города, лишая и видимости, и желания вообще выходить на улицу из теплых квартир и офисов, не то что спешить к кому-то на встречу. Но Такеши сам захотел увидеться, и у Тсуны не нашлось причин отказываться — не так часто ему приходится сталкиваться лицом к лицу с призраками прошлого, чтобы он мог вот так просто раскидываться моментами. — Прости, Тсуна! — Дверь хлопнула, обдав на мгновение холодным воздухом ноги, и напротив на мягкий диванчик упал высокий мужчина. Ямамото за эти семь лет, казалось, не изменился вообще — все такой же растрепанный, улыбчивый и беззаботный. Смотреть на него и не вспоминать минувшие дни учебы было сложно. — Ну и дубак там, думал окочурюсь, пока доеду. Еще в метро такая толкучка, обед же, а не утро, что за фигня. — Ямамото весело рассмеялся, не пряча легкого чувства вины во взгляде, которое испытывал за опоздание.       Сколько Тсуна помнил их дружбу, Ямамото всегда был таким — открытым к миру, веселым и позитивным, одной улыбкой мог заставить разойтись свинцовые тучи над головой, и сиял ярче любого солнца. Тсуна ценил в нем тягу к жизни и приключениям, с ним никогда не было скучно, Ямамото умел легко заводить новые знакомства и находить друзей, играючи вторгался в личное пространство, не встречая сопротивления, и горел любовью к жизни и любимым вещам. Но больше всего в Ямамото Тсуна ценил то, что он никогда и никого не осуждал. Он позволял высказаться, поделиться тем, что накопилось на душе, давал выговориться, молчаливо выслушивая все, что давно тревожило, а потом с улыбкой поддерживал или заявлял, что все трудности — это полная фигня, со временем можно пережить и справиться со всем. Интересно, если бы Такеши попал в ситуацию, с которой столкнулся Тсуна, смог бы так же беззаботно двигаться вперед? Они были знакомы со старшей школы, учились в одном университете, но на разных направлениях, жили по соседству и часто проводили свободное от учебы и личной жизни время вместе — он, Ямамото и Гокудера Хаято, были не разлей вода, и Тсуна никак не мог припомнить моментов, когда Ямамото отпускал руки и сдавался. Нет, любовь к жизни била в нем с такой силой, что само понятие отступить было ему чуждо. — Я не так уж долго жду тебя, — Тсуна мягко улыбнулся, пытаясь прогнать тревогу друга, и заметив в чужих глазах облегчение, расслабился и сам. — Минут пять назад пришел, только кофе принесли. — Тсуна кивнул головой в сторону стойки бариста, не удивляясь тому, как легко ложь сорвалась с губ. В последнее время он уже начинал привыкать лгать всем и обо всем: матери о состоянии здоровья, коллегам о готовности к работе, начальнику о процессе написания статьи, брату о том, что может жить без Дино и двигаться дальше. Нет, не мог — ни жить без Дино, ни нормально подготовиться к работе, ни написать статью о Хомсе, но привык врать, чтобы не вызывать обременяющее чувство беспокойства и не нарваться на укоризненные взгляды. И чем больше он врал, тем сильнее росло в груди щемящее чувство потери себя — словно он снова оказался в госпитале Красного Креста, не помня кто он и почему оказался в отключке на целых пять лет. Это пугало, заставляло сердце сжиматься от страха и боли, но иначе Тсуна уже не мог — ему так претила жалость окружающих, что он собственноручно заковал себя в доспехи из лжи и недомолвок и сам начинал верить, что у него все хорошо. — А меня начальник задержал, — Такеши выпутался из плена куртки и подозвал официантку, чтобы сделать заказ, — Семпай в последнее время, как с цепи сорвался, только и успеваю отбиваться от задач, как он новые подкидывает. У нас скоро отчетный месяц, все как с ума посходили, но и Сквало так себя не вел уже очень давно. Я себя ощущаю так, словно только универ закончил и как раньше бегаю за ним хвостиком, упрашивая взять на работу. — Ты все еще работаешь в той компании? — Тсуна поднес чашку ко рту, пряча болезненно сжатые губы — слышать имя человека, который украл у него возлюбленного, было больно, и он поспешил себя одернуть — не украл, нет. Дино сам выбрал этого длинноволосого демона, и Тсуна должен уважать его выбор. Даже если не хочется. — Ага, — Ямамото отвлекся на подошедшую официантку, ткнул в меню и о чем-то спросил — Тсуна в этот момент отвлекся на то, чтобы вытравить из души жгучую ненависть. — Хотел несколько раз уйти, знаешь, иногда семпай бывает очень несносным, но я уже так привык, да и куда? К тебе в новостной что ли? Не, жить на работе мне как-то не хочется. — Мне иногда удается ночевать дома, — Тсуна фыркнул, отвлекаясь от мучительных мыслей, — не то что бы там лучше. Мама изводит меня постоянными просьбами уйти с работы и жить с ней. Я люблю ее, конечно, но… — Это не для тебя, — Такеши покачал головой, пряча горечь ухмылки в уголке рта — он знал, конечно же он знал о необъятной любви друга к фотографии и о том, к какой трагедии она привела, и вместе с тем понимал. У него самого вместо фотографии была любовь к проектированию мостов и он всеми силами держался за любимое дело всеми руками, даже если иногда бывало очень тяжело. — Ты скорее обратно в Сирию сбежишь, чем уберешь камеру в стол. Но знаешь, — Ямамото чуть поддался вперед, невольно заглушая тон голоса, и с не скрытой тревогой посмотрел в глаза друга, — ты бы мог выбрать все, что угодно, кроме новостного отдела. Любую спокойную работу, где нет риска умереть под завалами. Ей было бы спокойнее, знай, что она не потеряет тебя.       В воздухе повисло невысказанное «снова», разрушая все так старательно выстроенное в душе Тсуны спокойствие. Зря он пришел, зря он согласился на встречу, зря захотел встретиться с призраками прошлого. Знал ведь, что разговор неминуемо приведет к теме комы и Сирии, знал, что от этого не сбежать, но надеялся, что им удастся неплохо повести время, как и прежде, перед тем, как все скатится в болезненные воспоминания и сожаление о прошлом. Вот только Тсуна не сожалел — ни о том, что взял когда-то в руки камеру, ни о том, что поехал в горячую точку освещать ужасы войны. Он сожалел лишь о том, что исчез из жизни родных и друзей, что выпал из течения времени, а теперь никак не мог вклиниться обратно, пытаясь жить старыми методами в новой системе. И Ямамото, конечно же, был несомненно прав — ему действительно стоило всеми силами избегать новостного отдела, устроиться в местную газетенку или в какой-нибудь спортивный журнал, где риск сводится к нулю, со временем оправиться, завести семью и приезжать к маме на выходных. Но Тсуна не мог, такая жизнь не для него, он мог по-настоящему жить лишь когда держал в руках камеру, выстраивал фокус и ловил нужный план, доводя кадр до идеала. Без камеры он не мог дышать полной грудью, если лишить его возможности фотографировать или поместить в жесткие рамки студии, запереть в четырех стенах без шанса разрушить барьер, он просто сломается. Потеряет не часть себя, нет, целиком и полностью затеряется в текстурах окружающей жизни, в декорациях не его идеального мира. Так что нет, он не мог убрать камеру в стол и пойти по карьерной лестнице вверх, как это сделал Реборн, не мог уволиться и сбежать на год в другую страну, как это сделал Дино, не мог отказаться от съемки, выбрав безопасную жизнь с семьей, как это сделали многие его коллеги. И от осознания этого становилось одновременно хорошо на душе и горько — лишь от понимания, что вновь неминуемо заставит мать переживать за себя, вновь сбежит в горячие точки, как только почувствует, что нужен там. Потому что это его жизненный путь, его собственная судьба, отказаться от которой он просто не может. — Не сбегай, останься, — Ямамото, видя смятение и сомнение на лице друга, потянулся и накрыл его руку своей, чуть сжимая. — Я знаю, как ты одержим своим делом и что никогда не бросишь работу. Просто… — он запнулся, чуть сильнее сжимая руку, — когда ты вернулся, я был так рад, что ты жив, хотя в душе давно похоронил тебя. Только Дино не мог сдаться, — Ямамото расправил плечи, точно был готов защищаться за каждое сказанное слово. — Тебя не было семь лет, Тсуна, и я представить себе не могу, каково твоей маме и Дино жить с мыслями, что ты снова уедешь и исчезнешь. — Дино встречается с твоим начальником и ему плевать на меня, — резко бросил Тсуна, вырывая руку. Он вскочил на ноги, задевая коленом стол и расплескивая остывший кофе, схватился за ремень сумки и рванул было прочь из кафе и подальше от прошлого, но выдохнул и осел мешком на стул. — Прости… я просто… — зарывшись пальцами в волосы, он тихо взвыл и оперся локтями о стол, пачкаясь о капли кофе. — Я не могу привыкнуть к этой жизни и чувствую, что мне здесь не место. Мама душит меня беспокойством, звонит по несколько раз за день, Джотто делает вид, что ничего не произошло и я не пропадал, Реборн-сан давит на работе, а Дино… с ним я так и не виделся еще. В моей квартире живет теперь Сквало, они вырезали меня со всех фотографий и убрал все мои, наши общие с Дино вещи, и делают вид, что меня никогда не существовало. Каждый день, приходя в офис, я вижу последнюю фотографию, которую сделал перед тем, как оказался под завалами, Хибари пугает меня до чертиков и я просто не знаю, как со всем этим справиться! Я, черт! Я просто схожу с ума!       Шум привлек внимание редких зевак, и они с интересом оглядывались на сгорбленную фигуру, Ямамото прожег каждого интересующегося тяжелым взглядом и пересел на диван к Тсуне, приобнимая за плечи. Позволяя ему перевести дыхание, он мягко поглаживал подрагивающую спину и ждал, пока буря обойдет их стороной. — Тсуна, — Такеши улыбнулся, как раньше, с яркими морщинками у глаз, с непокоримой верой в лучшее, — ты не должен справляться в одиночку, у тебя есть семья и друзья, ты не один в этом мире. Многое изменилось, многие изменились, но наши чувства к тебе остались прежними. Ты все еще мой лучший друг, и как только Хаято вернется в страну, он скажет тебе то же самое, вот увидишь, еще устанешь отбиваться от его щенячьего восторга и захочешь уехать обратно. Мы рады, что ты здесь.       Тсуна невольно прижался к теплому боку, понимая, как ему не хватало обычной человеческой поддержки. Не перевода темы в попытке избежать болезненных воспоминаний, не упрека в глазах матери, когда он задерживался в офисе, не колких ухмылок Реборна, а самого обычного человеческого тепла и поддержки. Доказательства, что он все тот же — влюбленный до одури в фотографию немного неловкий парень с большим сердцем, а не хрупкая драгоценность, которую нужно беречь от посторонних и доставать разве что по праздникам, чтобы полюбоваться. — Иди в своем темпе, — Ямамото продолжил, видя, что друг потихоньку начал успокаиваться, — мир подождет тебя — время изменчивая штука, а впереди еще много всего, что ты должен увидеть. И мы все поддержим тебя. — Но не Дино, — тихо шепнул Тсуна, шмыгая носом. — Я не знаю, как жить без него. — Он ведь еще не знает о том, что ты вернулся? — дождавшись робкого кивка, Ямамото улыбнулся. — Здорово же он удивится, когда увидит тебя, Тсуна! Уверен, тебе придется отбиваться еще и от его щенячьего восторга. Ты всегда был его любимцем. — Не думаю, что он вообще захочет меня видеть, — Тсуна горько покачал головой, — он страдал все эти семь лет, сходил с ума и искал меня, пока совсем не отчаялся. Сейчас у него новая жизнь, надежный партнер, и во мне уже нет необходимости. Я не нужен ему. — Вы были друзьями пятнадцать лет и лишь пять из них партнерами. Конечно он захочет видеть тебя, иначе и быть не может. — Сквало дал понять, что мне лучше не возвращаться в жизнь Дино. — Тсуна судорожно выдохнул, вспоминая каким потерянным чувствовал себя в тот момент, когда его выставили за дверь собственной квартиры. — Семпай слишком сильно оберегает его, но не думай, что он имеет что-то против тебя, — Ямамото растер плечо Тсуны, желая его взбодрить, и заразительно ярко улыбнулся. — Я от него узнал, что ты вернулся. Он не выглядел недовольным, так что не парься. Как только Дино узнает, он тут же позвонит тебе и захочет встретиться. — Уже месяц прошел, — Тсуна спрятал замерзшие вдруг пальцы в рукавах свитера, жалея, что нельзя так же спрятать свое глупое сердце, — если бы захотел, уже бы позвонил. — Послушай, — Ямамото заглянул в карие глаза, — ты знаешь Дино, и я тоже знаю Дино. Он ни за что бы не бросил тебя без разговора. Я не знаю почему он еще не позвонил, но я уверен в том, что причина для этого есть. Даже когда вы ссорились, он всегда первым шел мириться и всегда уступал тебе. Он любит тебя, может уже не как партнера, но как друга и члена семьи — бесспорно любит. Не забывай об этом.       Тсуна судорожно выдохнул, прикусывая щеку изнутри до крови. До дрожи в пальцах хотелось верить в чужие слова, очень хотелось надеяться на то, что Ямамото прав, и Дино действительно пока не знает о том, что он вернулся. Если бы знал, то точно бы позвонил, так ведь? Не мог ведь Дино вычеркнуть его из жизни, выкинув все то, что было между ними. Они встречались, строили совместные планы на жизнь, жили вместе и занимались сексом, но помимо этого они еще и дружили. Прошли вместе через многое до того, как их отношения переросли во что-то большее, выстроили крепкое доверие и создали связь, которую не разрушить так просто, для этого нужно хорошо постараться. И пропажа на семь лет была как раз тем, что могло разорвать в клочья все совместные усилия. Тсуна не был виноват в том, что впал в кому, но и Дино не был виноват в том, что захотел двигаться дальше и построить счастье с кем-нибудь еще. Никто из них не виноват, просто обстоятельства сыграли против них, разрушив крепкую связь и разделив их по разные стороны. И Тсуна отчаянно хотел не обижаться за то, что его выкинули из жизни, но слишком много и слишком сильно бурлило в груди, затмеваемое тем, что для него эти семь лет прошли в один миг, а Дино жил с осознанием все эти годы и мог принять решение отпустить. Но ему-то теперь что делать? Ему как отпустить человека, которого он любил больше жизни? Как продолжать двигаться дальше, зная, что он счастлив с кем-то другим? Просыпается и засыпает не с ним, готовит завтрак не ему, целует перед выходом не его? Как ему успокоить эту бурлящую в груди ревность и боль от мыслей, что его просто вышвырнули, заменили кем-то другим. Его глупое сердце не желало верить, что все так и закончится, но рациональная часть Тсуны понимала, что это не так, и лишь поэтому он еще не ворвался в квартирку на втором этаже и не устроил истерику. Лишь потому что умом понимал, что Дино ни в чем не виноват и заслуживает счастья за все годы страданий. — Надеюсь, что ты прав, — Тсуна выдохнул, мысленно собирая себя по частям, взглянул на часы, и в ту же секунду по телу пробежала нервная дрожь. Он должен был вернуться в офис еще полчаса назад. — Хииии, мне надо бежать, иначе Реборн-сан с меня три шкуры сдерет! — Еще увидимся, Тсуна, — провожая взглядом спешащего друга, Ямамото махнул рукой и внутренне поморщился, когда Тсуна вписался носом в стеклянную дверь, а затем задел ее плечом, на бегу одевая куртку, и рассмеялся с явным облегчением — он боялся, что кома и амнезия безвозвратно изменили его друга, но, кажется, все действительно было как прежде.

***

— Почти вовремя, — Хибари хмыкнул, провожая взглядом промчавшего мимо Саваду, и медленно развернулся на пятках, направляясь следом за ним.       Тсуна всем телом обрушился на скрипнувшее от нагрузки кресло и выдохнул, прижимая руки к раскрасневшимся плечам — он опоздал и опоздал хорошо, оставалось только молиться, чтобы Синклер ни о чем не узнал, иначе ему точно крышка. Начальник из Реборна в разы жестче, чем наставник, если раньше дело обходилось только язвительными комментариями, то сейчас Реборн гонял его за каждое неверное действие, требуя относиться к делу с необходимой серьезностью, а не витать в облаках, как ему полюбилось это делать. К слову, каждая придирка имела под собой реальное основание, даже если иногда казалось, что Реборн просто издевается над ним, желая погонять беднягу лишний раз, но нет — Тсуна действительно был рассеян и часто выпадал из реальности, мог подолгу замереть на месте и пялиться в стену или замолчать на половине фразы, погрузившись в мысли, а потом уйти, так и не вспомнив, зачем вообще приходил. Это раздражало не только коллег, но и самого Тсуну — раньше он всегда был собран и не позволял себе отвлекаться на работе, а сейчас скорее больше отвлекался на незначительные мелочи, чем всерьез работал. Статья о Хомсе не была написана и на половину, потому что Тсуна терял концентрацию, переключившись на что-то другое, и не мог вспомнить, что хотел написать. Последствия травмы, сказал ему психотерапевт и выписал ингибиторы. Но таблетки помогали мало — отчасти потому что Тсуна забывал их выпить, торопясь в офис или засиживаясь за работой до утра дома, и стоило бы серьезнее начать заниматься своим здоровьем, но больницы и клиники у него уже в печенках сидели, так что он оттягивал неизбежное, зарываясь в ворохе проблем и рабочей суеты. — Синклер с клиентом последние два часа, выдохни, — Хибари с хлопком положил на стол папку в красной обложке, взглянув на нее краем глаза, Тсуна мысленно взвыл, — к твоему расследованию.       Помимо статьи, на написание которой оставалось чуть больше месяца, Тсуна умудрился влезть еще и в коррупционное расследование в верхушках протестантской церкви и очень жалел об этом сейчас — у него не было ни времени, ни желания этим заниматься, но иначе его могут снова начать отправлять на интервью, а этого он хотел еще меньше. Слишком проблематично было концентрироваться на собеседнике, до которого ему вообще никакого дела не было, а от вопросов бывших коллег по цеху становилось тошно — каждый, с кем он был знаком в той, другой, жизни, при встрече выражал сожаления и жалость, а это последнее, что ему было надо. Видимо, поэтому Тсуне так нравилось работать в паре с Хибари и Реборном — им было откровенно наплевать на тяжелую судьбу военного корреспондента, они видели в нем профессионала, сбившегося с пути, не больше и не меньше. О жалости с их стороны мечтать не приходилось, хотя иногда Тсуне очень хотелось разжалобить Синклера хоть немного и выбить себе какую-нибудь легкую статейку. Но Ренато Синклер был из тех, кто считает, что клин вышибается клином, поэтому легкие статейки Тсуна видел лишь во снах. В самых сладких и желанных снах. — А остальные где? — Тсуна растерянно осмотрел пустой кабинет, припоминая, что и по пути сюда никого не встретил — в офисе обитал только вездесущий Хибари, будучи заместителем главы, и, собственно, сам глава, то есть Реборн. — На конференции, — Хибари фыркнул, уже и не удивляясь тому, что зверек в очередной раз пропустил все на свете. Впрочем, без этого бы работать было совсем скучно — в своей искренней забывчивости Савада Тсунаеши делал порой потрясающие вещи, о которых потом весь отдел вспоминал со смехом. — А, точно. — Тсуна растерянно потер затылок и вжался лбом в холодную столешницу, заваленную распечатками материалов, фотографиями и прочим хламом, что именовался творческим беспорядком.       Встреча с Ямамото оставила смешанные ощущения, Тсуна смог немного успокоиться и притупить бурю волнительной меланхолии в душе, но вместе с тем появились и новые вопросы — одним из которых было извечное «а что дальше?». Тсуна не имел ни малейшего представления о том, что будет дальше, что ему делать и как сложится его жизнь, но одно знал наверняка — ему нужно поговорить с Дино как можно скорее. Хотя бы за тем, чтобы тот перестал оплакивать мертвого друга и полноценно шел дальше. Не будет у них уже никаких отношений, да и как раньше тоже не будет — где-то глубоко в душе Тсуна знал это с того самого дня, когда в своей бывшей квартире на Хик Стрит вместо тишины встретил бурю глаз Сквало и уверенность хозяина положения. Уже тогда Тсуна был уверен, что Дино выбрал свой путь, и ему в нем места просто нет — по крайней мере так, как ему бы этого хотелось. Но отпускать любовь длиной в пятнадцать лет было сложно, у Тсуны все сжималось в груди и сковывалось холодом от осознания, что все закончилось, и он упрямо не хотел в это верить. Упрямо надеялся, что сможет обернуть время вспять и вернуть все, как было. Потому что глупое сердце не желало отпускать, потому что глупое сердце надеялось, а с ним спорить Тсуна так и не научился. И сознательно избегал Дино, хотя уже давно мог снять груз ответственности и печали с плеч возлюбленного и попытаться двигаться дальше. Даже если бы получалось совсем неважно. Но нет, Тсуна выбрал бегство, причиняя еще больше боли и себе и Дино. Он умолял маму и брата не говорить Дино о своем возвращении, хотел сообщить сам, когда наберется смелости, но не имел понятия о том, сообщил ли ему Сквало о визите бывшего возлюбленного. И если да, то почему Дино до сих пор не связался с ним, а если нет, то почему нет? Эти вопросы изводили Тсуну с того самого дня, как он пересек порог дома, который раньше считал своим, и вместо приятных воспоминаний лицом к лицу встретился с жестокой реальностью — семь лет прошло, пора двигаться дальше. Но только не для Тсуны — он мечтал проснуться однажды и понять, что все это было страшным сном и не больше. Лишь глупый кошмар, о котором можно позабыть, прижавшись к теплому боку Дино и согреваясь в объятиях.       Резкий звонок телефона вырвал Тсуну из потока размышлений, он вздрогнул и посмотрел на Хибари. В офисе никого не было, телефон зазвонил не у них — звук доносился из приемной, куда обычно звонили, чтобы сообщить о новостях не первой важности, и можно было бы проигнорировать, но Хибари, скрестив руки на груди, смотрел на него в ожидании, изогнув бровь вопросительно и бескомпромиссно — он не станет отвечать принципиально, пока рядом находится журналист. И Тсуна, вздохнув, обогнул острый край стола, в который так любил врезаться в спешке, и направился в приемную. — Репортер CNN Савада слушает, — выудив из заднего кармана джинсов потрепанный блокнот и самую обычную шариковую ручку, Тсуна зажал телефон плечом и невозмутимо посмотрел на Хибари. — Я звоню сообщить, что в школе на Тринити Плейс раздавались звуки стрельбы около десяти минут назад, — голос в трубке звучал испуганно и прерывался резким шумом ветра и помехами — кажется, звонивший куда-то бежал. — Вы сейчас находитесь в безопасности, сэр? — Тсуна быстро записал адрес, напряженно сжимая ручку, и жестом подозвал Хибари подойти. — Вы уже сообщили полиции и службе спасения о случившемся? — Да, я позвонил им сразу, как понял, что происходит, — шум ветра на том конце провода затих, видимо, мужчина спрятался между домами или в здании. — Вы все сделали правильно, сэр, — Тсуна перевел звонок на громкую связь, чтобы Хибари тоже слышал разговор. — Вы сейчас в безопасности? — Да, я спрятался в проулке между домами. — Сэр, вы сообщили еще каким-нибудь новостным изданиям о стрельбе? — действуя по протоколу, Тсуна записывал адрес школы с телефона Хибари и мысленно уже составлял путь до нее. — Нет, я решил сразу позвонить вам, вы же CNN, черт возьми, конечно же я позвонил сразу вам! — Успокойтесь пожалуйста, сэр. — Тсуна нервно выдохнул, встречаясь взглядом с напряженным Хибари. — Скажите, сэр, я могу ссылаться на вас во время репортажа? — Да. наверное да, просто приезжайте и сделайте уже что-то. Я слышу полицейские сигналки где-то вдалеке, они черт возьми не успеют, там же дети… бедные дети. — Сэр, успокойтесь, полиция скоро прибудет. Оставайтесь на месте, не выходите из проулка на открытую территорию, преступник может быть не один. — Да… я знаю, да. — Полиция скоро прибудет, сохраняйте спокойствие, репортер уже выехал к вам.       Закончив разговор, Тсуна взволнованно уставился на Хибари. Дела обстояли хреново, в офисе не было свободных журналистов, кроме них двоих, а оператора найти сейчас будет еще сложнее — конференция собрала почти всех сотрудников их отдела, а те, кто работал вне офиса, были слишком далеко от места происшествия. — Иди к Синклеру, я найду оператора, — цепко перепроверив записи в блокноте, Хибари кивнул и быстро скрылся в направлении к лифту.       Медлить было нельзя, прихватив свои вещи, Тсуна почти бегом добрался до кабинета начальника, ощущая давно позабытый азарт и волнение, стертые офисной работой и семилетним перерывом. Он как будто снова двадцатитрехлетний мальчишка, решительно бросающийся в самое пекло, горящий своим делом, и эти позабытые эмоции робко поднимали голову, напоминая о том, что было забыто, отложено на самые дальние полки в душе намеренно, чтобы не бередить старые раны. Тсуна одновременно боялся лезть в самое пекло, снова стать свидетелем стрельбы и людской жестокости и хотел этого, желал почувствовать то, что когда-то заставляло его жить. — Реборн-сан, — Тсуна без стука влетел в кабинет начальника, размахивая блокнотом и от волнения переходя на родной японский, что начало происходить с ним все чаще после амнезии, — на Тринити Плейс стрельба в школе, Хибари-сан ищет оператора для репортажа, но в офисе никого нет, что делать?       Реборн молча выдернул блокнот из рук Савады, даже не став делать привычное замечание из-за перехода на японский, и бегло осмотрев информацию, поднял на него взгляд. В кабинете стало слишком тихо, Тсуна смущенно пробормотал извинения за то, что ворвался без стука и сорвал встречу, но дело было действительно важным, нужно было срочно ехать на место происшествия и проинформировать граждан об опасности и осветить ситуацию. Нельзя тратить время на расшаркивания и вежливость, Реборн как никто другой должен это понимать, а его собеседник сможет унять неприязнь из-за сорванных переговоров — жизни детей и осведомленность граждан важнее. — Ты не поедешь, — Реборн уже что-то быстро печатал в телефоне, зажимая трубку стационарного плечом, — Хибари, возьми Рехея из третьего, Савада остается в офисе. — Но почему? — Тсуна возмущенно дернул плечом, внутреннее закипая от негодования и обиды. — Я репортер и могу сделать репортаж, Рехей-сан ведет спо… — Тсунаеши?... — знакомый до боли голос, окрашенный неверием и болью, прервал его. И только сейчас Тсуна соизволил посмотреть на собеседника Реборна.       И лучше бы он этого не делал — внутренне холодея и теряя равновесие, Тсуна попятился назад, пока не вписался плечом в открытый дверной проем, во все глаза испуганно уставившись на до боли знакомое лицо. Тсуна выронил блокнот из ослабевших вмиг пальцев, и звук в тишине кабинета показался оглушающим — клиентом Ренато Синклера был Дино.