Точка (не)возврата

      Тсуна задыхался, наблюдая за сменой эмоций на лице Дино: неверие сменилось искренней радостью, а за ней пришел страх, сомнение, недоверие. Дино сомневался в том, что видел своими глазами, сомневался в сохранности собственного рассудка, а у Тсуны пальцы холодели. Перед глазами все поплыло из-за накативших слез, и он, сдерживая дрожащий всхлип, врезался в широкую грудь, стиснул в объятиях и зарыдал — громко, несдержанно, выплескивая в судорожных всхлипах все тоску и боль, что копилась в нем за время разлуки. За все семь лет. Тсуна цеплялся за Дино, стискивал в пальцах твердую ткань пиджака, мочил слезами белую рубашку, и все шептал сбивчиво: «Это я, я, Тсуна, это действительно я». Плечи Дино под его руками были каменными, неестественно прямыми, словно он проглотил палку, руки безвольно свисали вдоль тела, но Тсуна не замечал — он так долго откладывал этот момент, так долго не мог набраться смелости, чтобы связаться с Дино, а случайная встреча вскрыла все раны, все шрамы, только только покрывшиеся струпьями, они снова оказались открыты и кровоточили болью и отчаянием, с которыми Тсуна так крепко цеплялся за Дино. Было вот так странно видеть его — постаревшего на десять лет, сменившего прическу и стиль в одежде, повзрослевшего, другого. Перед глазами все еще стоял образ из прошлого — растрепанные волосы цвета спелой пшеницы, бесформенная толстовка, из-под которой на руке и шее выглядывали края яркой татуировки, широкая хулиганистая улыбка и безмерная доброта темных глаз. Его большие теплые руки в воспоминаниях все еще касались плеч Тсуны, и горечь прошлась по всему телу с волной воспоминаний — Дино не хотел его отпускать, умолял остаться, взывал к рассудку, говорил, что там опасно, но Тсуна не слушал. Горя идеей и найдя свое предназначение, он не слышал доводов, не хотел слушать, и обещал вернуться через пару месяцев. За пару месяцев ведь ничего не должно было произойти, да? Не должно было, но произошло, и сейчас, вжимаясь в каменное тело возлюбленного, Тсуна испытывал смесь вины, стыда и ужаса за свое безрассудство, за ошибку, разорвавшую их судьбу на долгие семь лет.              Тсуна сбивчиво шептал извинения, целовал родное лицо — изменившееся, постаревшее, но все еще родное, — гладил щеки, задыхаясь от слез, и не замечал ничего вокруг. Весь мир померк, сузился до одной единственной точки, до клочка света, который падал на застывшего Дино, а все остальное было неважно — Тсуна и забыл, зачем вообще пришел и где находился, ведь самый важный человек был наконец рядом. Тсуна смог дотянуться, смог увидеть, и все проблемы отошли на задний план — впервые с момента возвращения он чувствовал себя цельным, живым, настоящим. Не бледной тенью себя прошлого, а тем самым мальчишкой, который с горящими глазами рвался вперед, хотел оказаться там, где еще никто не был, и увидеть то, что еще никто никогда не видел, зная, что дома его ждут. Тот мальчишка знал, что ему есть куда вернуться, и пусть повзрослевший Тсуна на собственной шкуре почувствовал, что мир не крутится вокруг него, двадцатитрехлетний Савада Тсунаеши сам крутил мир, потому что знал, что дома его всегда ждет любимый человек.       Тсуна не замечал потерянного состояния Дино, слишком поглощенный собственными эмоциями, не замечал недовольного взгляда Реборна на них — про этого человека, да и про весь мир, Тсуна вообще забыл, настолько незначительными в этот момент долгожданной сладкой близости они были. Не заметил Тсуна и удивленно изогнутой брови застывшего в дверях Хибари — весь его мир сузился до рваного дыхания Дино, и он не хотел, не собирался отвлекаться на окружающий мир. Позже, потом, когда насытится, когда наполнится теплом и запахом, когда поймет, что Дино действительно здесь. — Очень милая картина воссоединения, — язвительные интонации в голосе Реборна разорвали завесу тишины, выдергивая Тсуну из собственного мира, в котором существовал только он и Дино, — но не могли бы вы покинуть мой кабинет и продолжить нежничать где-нибудь в другом месте?       Реборн с громким хлопком опустил пластиковую папку на стол, и этот звук заставил Тсуну одновременно вздрогнуть и сжаться в комок оголенных нервов, невольно прятаться за Дино, что все так же застыл каменным изваянием, пялясь в стену невидящим взглядом. Тсуна смущенно улыбнулся, выглянув из-за плеча возлюбленного, и крепко сжал его руку, не чувствуя ответной реакции. Дино вообще не реагировал на него — стоял посередине кабинета и молча смотрел в стену, но Тсуна не замечал, слишком поглощенный попытками извиниться. — Думаю, — Дино прочистил горло, отмерев, и, словно стряхнув с себя каменную корку, которая мешала двигаться последние десять минут, обернулся к Реборну, — нашу встречу нужно перенести, я позвоню вам позже, мистер Синклер. — Мы уже все обсудили, — Ренато хмыкнул, присаживаясь на край стола, и убрал руки в карманы, — ваше предложение мне более чем подходит, останется заключить договор и обсудить детали. Мой юрист свяжется с вами. — А… да, да… конечно, — Дино рассеяно улыбнулся, на мгновение снова став похожим на себя самого, — тогда увидимся на выставке. Мне пора, до встречи, Ренато.       Дино пожал руку Синклеру и ушел, обогнув Тсуну, как какое-то препятствие, словно его и не было в кабинете, а все произошедшее — не больше, чем видение, шутки воспаленного разума. Тсуна застыл на месте, пустым взглядом провожая Дино, и не мог понять, почему он так просто ушел. Мысли роились в голове беспощадными пчелами, Тсуна раз за разом прокручивал действия Дино и никак не мог поверить, что тот просто ушел, не сказал ничего, абсолютно ничего. Это просто не укладывалось в голове — вот так взять и просто уйти, словно перед ним был не Тсуна, а очередной незнакомец, просто похожий на него, и для Дино никакого интереса не представляющий. Но он же назвал его по имени, да? Назвал же, Тсуна точно помнил, каким потерянным и удивленным в этот момент был Дино, как недоверчиво и изумленно звучал его голос — это Тсуне точно не послышалось. Может, Дино не понял, что произошло? Но почему тогда стоял и молчал, а не оттолкнул? Мысль о том, что Дино просто перепутал, Тсуна тоже сразу отмел — не так много в Америке было азиатов с именем Тсунаеши, а в сфере журналистики и того меньше. Нет, Дино точно не перепутал, но что-то в его голове не позволило поверить глазам и телу, что-то заставило его думать, что Тсуна — призрак, фантом из прошлого. Тсуна резко развернулся и почти бегом направился к выходу из кабинета. Надо срочно догнать Дино и все объяснить, пока он еще не уехал из офиса, нужно идти на первый этаж, а еще лучше на парковку, там он точно сможет перехватить Дино и объясниться. — Стоять, — требовательность в голосе Реборна заставила Тсуну вздрогнуть и невольно замереть на месте. — Куда-то собрался, Савада? — Мне нужно догнать Дино. — Тсуна запнулся, медленно поворачиваясь и поднимая взгляд на Реборна. Мужчина продолжал сидеть на столе, но вся его поза кричала о недовольстве — руки скрещены на груди, во взгляде отчетливо полыхал огонь раздражения — босс был зол, откровенно и неприкрыто зол. — Я должен, сэр… — Ты должен вернуться на свое рабочее место и продолжать писать статью, — отчеканил Реборн, хмуря тонкие брови, — Каваллоне — клиент Хибари, не вмешивайся. — Но сэр… — Тсуна сглотнул и сжал руки в кулаки, стремясь побороть робость, охватившую его. — Мне срочно нужно поговорить с Дино, от этого… — От этого что? — Реборн иронично усмехнулся, прожигая Тсуну взглядом. — Зависит твоя жизнь, да? — Да, — Тсуна шумно выдохнул, призывая разум успокоиться, — от этого разговора зависит вся моя жизнь. — Савада, — Реборн тяжело вздохнул и потер переносицу, — тебе больше не двадцать три, ты не новичок и не желторотый юнец, чтобы не чувствовать время и обстоятельства. — В глазах Реборна скользнула какая-то горечь, всего на мгновение, но Тсуна заметил и нахмурился. Мужчина поискал что-то на столе и протянул ему большую папку. — Возвращайся к работе, вечером жду сводку новостей по происшествию в школе. — Но Реборн-сан, поймите… — Возвращайся к работе, Савада, — жестче повторил Ренато, поднимая на Тсуну глаза цвета грозовой тучи, и чем дольше он смотрел в них, тем отчетливее понимал, что спорить бесполезно. Реборн не позволит ему уйти и догнать Дино, а если он уйдет без разрешения, то подорвет и так хрупкое доверие к себе. Тсуна не мог так рисковать, и хоть все его естество противилось, кричало и умоляло все бросить и найти Дино, умом Тсуна понимал — Реборн прав. Ему больше не двадцать три, он не может безрассудно срываться с места и совершать глупости, теперь он взрослый, а взрослые, вроде как, несут ответственность за свои слова и действия. Жаль только, что Тсуну никто не научил быть этим самым взрослым. — Хорошо, сэр, — Тсуна понуро кивнул и на негнущихся ногах вернулся в пустой офис.       Коллеги еще не вернулись с конференции, а Хибари ушел на репортаж — Тсуна был предоставлен сам себе. Шелест бумаги и шум стука по клавиатуре на фоне телефонных звонков обычно хорошо справлялись с убийством любой концентрации на работе, но сейчас Тсуна многое бы отдал, чтобы офис заполнился суетой и звуками, потому что тишина угнетала и давила на сознание. Он запустил пальцы в волосы и прикрыл глаза, устало выдыхая — слишком много событий за один день, слишком много потрясений для его хрупкой души. Психотерапевт на последнем сеансе просил его избегать стресса, но как тут избегать, когда стресс — это буквально едва ли не самая стабильная часть его жизни теперь? Тсуна тонул в проблемах на работе и личной жизни, не мог выбраться на поверхность толщи воды, бултыхаясь на самом дне, погребенный под давлением попыток успеть везде и сразу и вклиниться в новую жизнь. Пока получалось лишь касаться головой дна в тщетных попытках во всем разобраться и копать себе яму там же — на дне глубокого океана своих проблем. Как же он устал. Как же он желал снова оказаться в госпитале Красного Креста с чистым полотном вместо воспоминаний — тогда было в разы проще, да, он не знал, кто он и почему оказался в коме, но он хотя бы знал, что нужно делать дальше. Он хотя бы мог жить спокойно, пару раз в неделю наведываясь на сеансы психотерапии, ухаживал за цветами на балконе государственной квартиры, работал в архиве при больнице, разбираясь в картах пациентов, и хотя бы знал, что ему нужно делать. А сейчас жизнь больше напоминала хаос — он должен был заботиться о чувствах окружающих, работать и доказывать свою ценность, но о его чувствах никто заботиться не спешил. Мать требовала, чтобы он отчитывался едва ли не за каждый шаг и звонил дважды в день минимум, брат делал вид, что никакой пропажи на семь лет не было, начальник нагружал работой и заставлял концентрироваться на деле, Дино просто ушел, словно он был пустым местом, и всем им, абсолютно всем, было плевать на его чувства. Были лишь требования, но никто не хотел понимать, что творилось у него на душе.       И только Ямамото был тем, кто выслушал его. Кто захотел выслушать. После разговора с другом Тсуна чувствовал себя разбитым, но был благодарен за то, что хоть кто-то услышал его, захотел понять. Тсуна ощущал, как часть проблем ненадолго отошла на второй план, и хотел вернуть себе это ощущение мимолетного покоя и тишины в мыслях. Он неуверенно потянулся за телефоном и набрал номер друга. — Что-то случилось, Тсуна? — голос Такеши, чуть измененный хрипящим динамиком телефона, не терял бодрости, но в нем проскальзывали нотки беспокойства. — Ямамото, — жалобно протянул Тсуна, утыкаясь носом в холодную поверхность стола. — Мы можем встретится на выходных? Мне кажется, я с ума сойду, если не выговорюсь кому-то. — Фух, испугал, — веселый смех Ямамото заставил Тсуну невольно улыбнуться, — в субботу вечером сойдет? Хаято как раз должен вернутся в эту пятницу, встретимся все вместе, посидим втроем, как раньше. — После восьми я свободен, — Тсуна посмотрел на календарь, забитый делами вплоть до воскресенья, и устало выдохнул. — Тогда встретимся в баре у Крайслер Билдинг? Тот, что в Восточном Мидтауне у реки, помнишь? — Да, — соврал Тсуна, параллельно открывая карты на компьютере, — да, идеально. — «Чтобы утопиться в алкоголе и реке» осталось не высказанным, и Тсуна мрачно усмехнулся, радуясь, что друг сейчас не мог видеть его лица.       Еще немного обсудив детали, Тсуна тепло попрощался и скинул вызов, растянулся на столе, сдвигая многочисленные папки в сторону, и тяжело выдохнул. Как же он устал сегодня, этот день должен занять почетную строчку в списке самых худших дней на планете. Невольно усмехнувшись, Тсуна хлопнул себя по щекам и неохотно притянул папку, что дал ему Хибари — работу никто не отменял, а ему еще сводку новостей по стрельбе в школе делать.

***

      Вечером в субботу Тсунаеши чувствовал себя так паршиво, как только мог — усталость оседала на плечи ворохом невыполненных задач и недовольным голосом Реборна. Весь день они провели вместе, разбираясь со статьей, и под конец дня Тсуна мечтал лишь об одном — умереть, чтобы больше никогда не ходить на работу. Реборново «поработаешь в штате» обернулось таким уровнем загруженности, что Тсуна невольно начал задумываться о том, чтобы вернуться в поле, уехать на какой-нибудь саммит или освещать забастовки, но мысленно одергивал себя каждый раз. Мама не поймет, да и никто, если уж быть честным, не поймет и не примет его стремление снова рисковать собой, чтобы показать правду, которая не всегда и не всем была нужна. Да Тсуна и сам не понимал себя в такие моменты — он все еще боялся войны, он все еще боялся оказаться под завалами, но руки против воли тянулись к камере и перелистывали раз за разом снимки тех времен.       В изнурительной работе были и свои плюсы — Тсуна не думал о Дино. Не успевал, точнее, Реборн, словно вознамерился выбить из него не только мысли, но и душу, не давал ему и минуты свободного времени в офисе, а до дома Тсуна добирался настолько вымотанным, что успевал лишь засунуть в себя остывший ужин, пожелать маме доброй ночи и свалиться мертвым сном, стоило лишь голове коснуться подушки. Тсуна никогда не был трудоголиком, но сейчас был искренне благодарен Синклеру за открывшуюся страсть к работе — не думать о Дино было лучшим решением, которое он принимал за последние три месяца, и он даже думать боялся о том, что случилось бы, если бы все его мысли были заняты возлюбленным. Тсуна бы просто сошел с ума и искал с ним встречи, караулил у дома и на работе, лишь бы снова увидеть, лишь бы снова услышать его голос и объясниться. Извиниться, упасть на колени и умолять все вернуть, снова стать парой и жить вместе, как раньше. Только как раньше уже ничего не будет, и Тсуна это нехотя, но принимал. Сам Дино не пытался с ним связаться, словно действительно не верил, что он жив, что встреча была реальностью. На приеме с мозгоправом в пятницу Тсуна рассказал о том, что случилось, и психотерапевт предположил, что такая реакция — защитный механизм психики от потрясений, и Дино действительно мог подумать, что их встреча это несмешная шутка разыгравшегося воображения. Ему нужно время, чтобы осознать произошедшее и принять, прежде чем он сможет выйти на контакт, и, если Тсуна хочет поговорить с ним, нужно будет подождать какое-то время. Что же, с этим Тсуна мог справиться — времени у него теперь было предостаточно.       Желтая машина такси притормозила в сотне метров от бара, Тсуна специально попросил водителя остановиться подальше, чтобы он мог перевести дыхание и натянуть на лицо маску хорошего настроения, хотя и по одному взгляду на него было ясно, что дела его далеки от позитивных. Тсуна выскочил на свежий воздух и подставил лицо холодному ветру, жмурясь — у реки было холоднее на несколько градусов, но кутаться в пальто не хотелось. Ветер и запах сырости отрезвляли его, позволяли выбросить из головы все лишнее и вдохнуть полной грудью, сбрасывая с плеч груз проблем хотя бы на один вечер. Один вечер, который он позволит себе провести как самый обычный мужчина тридцати лет без вороха проблем за спиной и семилетней комы.       По левую сторону от реки выстроилась линия баров и небольших ресторанчиков, помнится, они втроем часто бывали здесь в студенческие годы, и вернуться в это место оказалось приятно. Тсуна брел по набережной вдоль реки, вслушиваясь в шелест волн и громкие крики чаек — даже ночью эти птицы не давали насладиться тишиной. Хотя едва ли это место можно было назвать тихим — из баров лилась музыка и гул разговоров, а вдалеке слышались гудки машин. Это место мало изменилось, и было приятно на мгновение почувствовать себя снова двадцатитрехлетним мальчишкой, у которого в жизни все было хорошо. Тсуна вздохнул, отгоняя от себя ностальгические мысли, прекрасно зная, как тонка грань между хорошими воспоминаниями и жалостью к себе. Портить себе и друзьям вечер не хотелось, впервые за долгое время он сможет отвлечься от гнетущих мыслей, от всего, что приносило дискомфорт, и Тсуна не собирался разбрасываться этим шансом, испортив себе настроение заранее. Даже усталость не сможет помешать ему насладиться вечером.       На свежий воздух из дубовых дверей бара вывалилась компания людей, пахнуло жаром и ухо лизнул саксофон и знакомый смех. Тсуна застыл посреди улицы и невольно залюбовался тем, как Ямамото весело что-то рассказывал Гокудере, закинув руку на плечо. Хаято хмурился, ворчал, одновременно пытаясь поджечь сигарету, но руку не сбрасывал — он все так же был на голову ниже Такеши, но сейчас это, кажется, его больше не беспокоило, как и рука на шее. Раньше это бы взбесило Гокудеру, он был взрывным парнем в самом расцвете своего бунтарства, ездил на байке и хвастался татуировками. Теперь же бунтарский дух сменился уверенностью, Хаято держался статно, уверенный в себе и в своем месте в этом мире. Тсуна улыбнулся и махнул рукой друзьям. Что точно не изменилось в Гокудере Хаято — так это огромная братская любовь к Тсуне. Он это хорошо прочувствовал, пока друг сжимал его в объятиях до хруста в ребрах и все повторял, как рад, что он жив, не в силах сдержать слез. Тсуна и сам прослезился, обнимая друга в ответ, и за долгое время не чувствовал себя виноватым за то, что вернулся. — Ты его задушишь так, — Ямамото со смешком похлопал Гокудеру по плечу, — смотри, он уже синеет. — Отвали, — беззлобно кинул Хаято, но Тсуну, к удивлению обоих, отпустил. Сжал плечи, требовательно осмотрел с ног до головы, прищурился чему-то своему и, кивнув, отпустил. — Ты стал таким крутым, Гокудера-кун! — Тсуна, воспользовавшись заминкой, тоже осмотрел друга и восхищенно выдохнул — от бунтующего пацана не осталось ни следа, теперь перед ним стоял уверенный мужчина, серьезный и взрослый. Хотя частичка прошлого в виде многочисленного пирсинга в ушах напоминала о встрепанном мальчишке, стремящемся показать миру, чего он стоит. И эта простая деталь заставила Тсуну тепло улыбнуться. — Я всегда был крутым, — Гокудера горделиво хмыкнул и поджег новую сигарету, ту ему докурить так и не удалось, она затерялась где-то под ногами, выпав из ослабевших пальцев. — Мы все были крутыми, ты, я и даже этот бейсбольный придурок. — Это что признание от самой акулы аналитики Майкрософт Гокудеры Хаято? — Ямамото прижал руку к груди, изображая высшую степень признания, и ахнул, — я буду хранить это воспоминание вечно! — Завали, придурок, — Хаято закатил глаза, выдыхая струйку дыма в лицо друга, и задорно улыбнулся, — ты был крут в половину меньше, чем Тсуна. — Но ты же только что сказал, что мы все были крутыми, — Тсуна фыркнул, не в силах сдержать довольную улыбку, у него сердце теплом наполнялось от вида привычной перебранки между этими двумя, — и даже Ямамото. — Ауч, Тсуна, ты вообще на чьей стороне? — Такеши потер свое явно разбитое сердце, — я был крут на двадцать процентов больше, чем вы оба. — Ага, мечтай, фанатик, — Гокудера закатил глаза, как делал всегда, когда был не согласен с чужим мнением, но спорить дальше не хотел.       Тсуна громко рассмеялся, и остальные подхватили его смех. Все так же шутливо переругиваясь, они вошли в бар и заняли столик почти в самом углу, где музыка не звучала так громко, но и не стихла насовсем, спасая от неловких пауз в диалоге. Они заказали выпивку, и сначала разговор действительно не клеился. Гокудера, сев рядом с Тсуной, долго на него смотрел, словно все еще не мог поверить, что он жив, а не потерян в пекле войны, а сам Тсуна просто не знал о чем говорить с друзьями — он выпал на семь лет из их жизни, и хоть их связь оказалась все так же крепка, ему еще предстоит заново изучить их интересы и образ жизни, дополняя образ из прошлого новыми деталями. Положение спас Ямамото, он делился новостями, травил байки с работы, и через пару бокалов пенного в разговор втянулись и Тсуна с Гокудерой. Было на удивление легко вот так позволить себе расслабиться и выкинуть мысли из головы. Тсуна много смеялся и столько же много жаловался на Реборна и Хибари, в конце концов, мог же он пожаловаться Ямамото на его парня? Гокудера фыркал — Хибари он невзлюбил еще со старших курсов, когда только начиналась любовная история их общего друга с самой знаменитой ледышкой университета. Но даже в этом фырчании и язвительных комментариях, на которые Гокудера не поскупился, скрывались радость и понимание. А Тсуне оставалось только удивляться тому, что за почти десять лет отношений огонь в глазах Ямамото так и не утратил тепла, казалось, он по-прежнему искренне любит Хибари и доволен их отношениями. И Тсуна был за них искренне счастлив и не позволил горечи мыслей про их отношения с Дино испортить этот вечер.       Изначально Тсуна собирался выговориться, рассказать друзьям о встрече с Дино, о его молчаливом побеге и игнорировании, но чем больше они пили, тем дальше в сердце загонял эти мысли он. Хотелось себя отпустить, и Тсуна с удовольствием воспользовался этим шансом, с головой погружаясь в атмосферу вечера и вкус хмельного. И хоть психотерапевт настоятельно запретил ему смешивать ингибиторы с алкоголем, сейчас было откровенно плевать — Тсуне было хорошо, Тсуне было чертовски хорошо и легко, а это самое главное.       Они разошлись далеко за полночь прямо перед закрытием бара. Тсуна отказался от предложение Ямамото подбросить до дома — за ним должен был заехать Хибари, и Тсуна не готов был провести с этим человеком и минуты в таком состоянии. Да он же с ума сойдет от стыда потом, захочет сквозь землю провалиться и будет избегать до конца своих дней в офисе, так что нет, ради своего душевного спокойствия Тсуна ограничился лишь кивком и заверил, что поймает такси. Дождавшись, пока машина уедет, Тсуна побрел по набережной, подставляя лицо холодному ветру и напевая что-то под нос. Ехать прямо сейчас домой не хотелось — там его ничего не ждет, кроме упрека и беспокойства матери, а портить такой спокойный и приятный вечер не хотелось вдвойне. Он только смог расслабиться, только перестал жалеть о том, что вернулся, а столкнувшись с ее осуждением и волнением, уничтожит все старания друзей и загонит себя в яму переживаний. С этим точно надо было что-то делать, возвращаться домой с каждым разом становилось все сложнее, и Тсуна все чаще задумывался о том, чтобы съехать. Не прекращать общение, но хотя бы отвоевать себе немного личного пространства, свободу действий и вольность возвращаться домой в любое время. Тсуна любил свою мать и искренне ценил все, что она для него делала, но умом понимал, что ее навязчивая удушающая забота отчасти не позволяла ему перевернуть страницу и начать все с чистого листа. Может, не видя в ее глазах боли и сожаления каждый день, Тсуна смог бы оправиться быстрее? Он не разговаривал об этом с психотерапевтом, но знал, что рано или поздно придется поднять эту тему.       Тсуна остановился у моста и оперся о поручни, прикрывая глаза. Его штормило от выпитого алкоголя, мысли бегали от одной к другой, он не мог сконцентрироваться на чем-то одном и упрямо шел вперед, забыв, что хотел поймать такси. А сейчас просто застыл на месте, вглядываясь в темную гладь воды, и думал о том, как легко было бы все закончить. Просто перелезть через поручни и спрыгнуть вниз. Ист-Ривер была глубокой рекой, он умрет безболезненно и быстро, просто захлебнется, а быстрое течение унесет его тело и прибьет к берегу где-то в низине. Так что на поиски уйдет пара дней, а то и недель. Идеальное решение, чтобы все закончить быстро, но Тсуна не мог так поступить — хотя бы ради себя. Судьба дала ему второй шанс прожить эту жизнь, и просто так разбрасываться им он не имел права. — Бросаться с моста в половину четвертого утра воскресенья затея не очень хорошая, — чужой голос вырвал Тсуну из мыслей, заставляя вздрогнуть и крепко вцепиться в поручни моста, — ты опоздал на час, парень. — Я не собирался прыгать, — пробурчал Тсуна, поворачиваясь, чтобы посмотреть на незнакомца, и обомлел от удивления. — Савада, — мужчина мрачно хмыкнул, — ну конечно, кто бы еще мог оказаться здесь в три часа ночи. — А вы что здесь делаете, Реборн-сан? — Тсуна, совладев с первыми эмоциями, удивленно изогнул бровь, — я думал вы каждый день ровно в двадцать два часа вечера ложитесь в свою непременно огромную кровать в масочке для сна и спите до рассвета. — Ты пьян, — констатировал Реборн, подметив и развязную речь и расширенные зрачки с заторможенной реакцией на свет фар проезжающих мимо машин. — А вы — нет. — Потрясающие дедуктивные способности, — Ренато хмыкнул, но в этом жесте не было привычного раздражения, лишь предвкушение веселья и что-то еще, что Тсуна понять так и не смог в своем состоянии. — Вы не ответили на вопрос, — Тсуна отвернулся к реке, всматриваясь в глубь спокойной воды. — Я не обязан отвечать, — мужчина повел плечом и к удивлению встал рядом, облокачиваясь о перила локтями. — Но могли бы, — понуро ответил Тсуна, не понимая, зачем вообще продолжает настаивать. Стало вдруг так важно знать про дела и планы этого человека, Тсуна хотел сейчас забраться в самую его суть и стянуть эту раздражающую ухмылку со всегда идеально сдержанного лица. — Вы совсем не изменились, Реборн-сан, все такой же далекий и колючий. — Если ты не заметил, я стою прямо рядом с тобой, — Реборн вздернул тонкую бровь. — Сколько же ты выпил? — Я не об этом, — Тсуна покачал головой, — до вас не добраться, сколько бы я не тянулся, все равно остаюсь где-то на три шага позади. Знаете, — Тсуна задумчиво посмотрел вдаль, прикусывая губу, — когда я только поступил в университет, вы уже были легендой, о вас судачили все в студенческих кругах. Мне всегда хотелось разгадать тайну вашей личности. — И как? Получилось? — Неа, — Тсуна вздохнул, поворачивая к нему голову, — сколько бы я ни старался, сколько бы не бежал за вами, так и не смог понять, что движет вами. А теперь я откинут назад на семь лет, а пропасть между нами выросла в разы. Как мне дотянуться? — Время не испортило твоих навыков, — Реборн встретился с ним взглядом, — пойдем, я отвезу тебя домой. — Не хочу домой, — Тсуна горько улыбнулся и покачал головой, — там мама, не хочу, чтобы она видела меня таким.       Реборн молча осмотрел его с ног до головы и отвернулся к темной глади воды, о чем-то сосредоточенно думая. По крайней мере, Тсуне сейчас казалось именно так — он и сам смотрел на профиль мужчины, подмечая лучики морщинок в уголке глаз, складку между бровей, тонкий порез на щеке от бритвы. Под его глазами, всегда напоминающими грозовое облако перед дождем, пролегли тени усталости, и Тсуна вдруг понял, что мужчина еще не ложился спать. Они провели весь день в офисе работая над статьей, а потом разошлись — он в бар, а Ренато дальше по делам, видимо, иначе никак объяснить его нахождение сейчас на мосту он не мог. Внедорожник тихо гудел двигателем у обочины и мигал фарами аварийки, на мужчине была вчерашняя одежда — он явно только ехал домой. Тсуне вдруг стало стыдно за то, что полез к нему с глупыми разговорами, да и вообще за то, что решил остановиться у моста и дал подозрение думать, что хотел свести счеты с жизнью. Обычно в половину четвертого утра люди останавливаются на мосту как раз для этого, а не для сеанса самобичевания и жалости к себе, неудивительно, что его неправильно поняли. — Садись в машину, — вдруг разорвал напряжение тишины спокойный голос. Реборн привычным движением кинул взгляд на запястье, где носил механические часы, и кивнул чему-то своему. — Я же сказал, что не хочу домой, — Тсуна упрямо поджал губы. — Я не сказал, что повезу тебя домой, — Реборн требовательно смирил его взглядом и кивнул головой на машину позади.       Тсуна недоверчиво посмотрел на него и, вздохнув, угрюмо поплелся к машине. Если Реборн действительно собирается сдержать слово и не отвезет его в отчий дом, то Тсуне было откровенно наплевать куда именно они поедут. Он сел в машину и спокойно пристегнулся, выжидающе глянул на мужчину и вдруг подумал, что его жизнь напоминает какой-то дурацкий ситком, которые раньше крутили по телевизору. Вот сейчас его привезут домой и сдадут в руки матери, скажут что-то язвительное, вызвав волну закадрового смеха, и исчезнут за первым поворотом, оставив один на один с разъяренной матушкой, словно он подросток какой-то, сбежавший из дома, а не тридцатилетний мужчина. Тсуна мрачно усмехнулся — ну, у него хотя бы будет время придумать оправдание своему состоянию.       Однако Реборн свое слово сдержал, — словно хоть в какой-то вселенной могло быть иначе, — и вместо спального с белыми домиками они остановились у стеклянного небоскреба в темноте ночи больше напоминающего уродливого монстра. Тсуна поежился и перевел на Ренато вопросительный взгляд. — Переночуешь у меня, — пояснил он будничным тоном, словно каждый день предлагал кому-то остановиться в собственной квартире. Дождавшись, пока шлагбаум поднимется, идентифицировав номер машины, Реборн заехал на подземную парковку, и вскоре они уже поднимались в стеклянном лифте на семнадцатый этаж.       Тсуна неуютно заерзал на месте, переминаясь с ноги на ногу в попытках прогнать возникшее вдруг волнение, и украдкой поглядывал на Реборна. Мужчина стоял ровно, спрятав расслабленно руку в карман брюк, и лишь изредка бросал на него взгляды через зеркало, ухмыляясь. Что было в голове у этого человека Тсуна никогда не мог понять, а сейчас и подавно — пропитанный алкоголем мозг подкидывал совершенно разные варианты будущего, от одних он мучительно краснел, на другие презрительно фыркал, отметая прочь. Одно оставалось неизменным — он не представлял, что ожидает его в квартире Реборна.       Дверь с тихим звоном разъехались, выпуская их на небольшую площадку перед железной дверью. Других дверей на этаже не было, и Тсуна завертел головой в поисках лестницы или хотя бы чего-то, что могло подсказать, что его не собираются убивать на чердаке какого-то стеклянного монстра, но ничего не нашел. Каких только картин фантазия ему не подкидывала, и Тсуна покосился на панель управления лифтом. Интересно, он сможет в случае чего вытолкнуть Реборна из кабины и быстро нажать на первый попавшийся этаж, чтобы спастись?       Реборна забавляла реакция мальчишки, он, изогнув бровь, наблюдая за чужими метаниями, и с ироничной ухмылкой, изогнувшей уголок губ, прошел прямо к двери. Зазвенела связка ключей в быстром подборе нужного, щелкнул замок и следом сразу скрипнула еле слышно дверь, ослепив на секунду полутьму коридора вспыхнувшим светом. Тсуна наблюдал за тем, как мужчина снимает пальто и шарф, как на плечики ложится пиджак, а со шляпы стряхивается невидимая пыль, и чувствовал себя самым настоящим идиотом. Конечно же у Ренато Синклера квартира занимает целый жилой этаж, разве могло быть иначе? Удивляясь собственной реакцией, он закатил глаза и уверенно прошел следом за хозяином, неловко нагнулся, чтобы развязать шнуровку на кедах, и мир в этот момент пошатнулся, размазался по углам кляксами. Тсуна издал что-то среднее между смешком и всхлипом и позволил ньютонским законам о силе притяжения сработать как надо — грохнулся на пятую точку посреди прихожей, крякнув от восторга. Мир плыл, и Тсуна был рад плыть вместе с ним. — Савада, — в голосе Реборна послышались какие-то обреченные нотки, мужчина уже, наверное, тысячу раз пожалел о том, что решил притащить эту пьянь к себе домой, но ничего поделать было нельзя — каждая дворовая собака знала, что Ренато Синклер всегда заканчивает начатое. И если уж он был настолько глуп, что согласился оставить это у себя, то терпеть надо до конца. Или пришить по тихому, пока никто не видит. — Вставай. — Мне и тут комфооортноо, — завалившись на спину, Тсуна уставился в потолок и замурлыкал что-то под нос, расслабленно дергая ногой в так и не снятом кроссовке. Коридор кружился перед глазами, раскачивался и плыл, и Тсуна ощущал себя маленькой лодочкой, дрейфующей на волнах, так хорошо и спокойно было ему в этот момент лежать на полу в чужой квартире. Он хихикнул, указывая на что-то в потолок, повернулся на бок и в тот же момент уснул.       Реборн, наблюдая за ним, опешил — такая быстрая смена настроения для пьяного разума не была чем-то удивительным, но его удивляло именно то, что все это творил Тсунаеши. Спокойный, несколько забитый и неуклюжий журналист, потерявший веру в себя и свои способности. Реборн не знал, как к нему относиться. Мальчишка — другого слова он для Савады и не находил. Он напоминал ему потерянного щенка, что ластился к любой руке, которая хоть немного дарила тепло и не пинала жестоко в живот при попытке посягнуть на что-то большее. Жаль только, что Реборн не был фанатом домашних животных. — Да ты издеваешься, — пробормотал он, наблюдая за пустившим во сне слюну Савадой, и возвел глаза к потолку, звучно ругнувшись. И дернул же его черт протянуть руку помощи, а.