Точка (не)возврата

      Пробуждение было мягким — буквально. Тсуна чувствовал, как мягкость окружает его со всех сторон, укрывает тело, укутывает в спокойную негу и не приносит ожидаемой боли. Тсунаеши знал, что больно будет — он намеренно смешивал ингибиторы и алкоголь, хотя прекрасно знал о последствиях, но жизнь, не всегда была такой правильной и честной, как порой хотелось. Иногда люди сознательно идут на ошибки, но назвать прошлую ночь ошибкой у него язык не поворачивался — впервые за долгое время он чувствовал себя живым. Не куклой с пустыми внутренностями, которая механически ходит на работу, спорит с начальником и врет матери, а самим собой со всеми своими недостатками. Уже не двадцатитрехлетним, но все тем же рассеянным и влюбленным в свое дело. Кем-то новым, кого Тсуна еще не успел хорошо узнать, но очень хотел.       То, что он проснулся в чужом доме, стало ясно, когда носа коснулся насыщенный аромат кофе — мама предпочитала по утрам пить чай с травами, заряжаясь энергией на день, а Тсуна никогда не уделял достаточно времени на то, чтобы сварить нормальный кофе и заливал кипятком ту бурду из пакетиков, страшась опоздать на работу. Интересно, если бы Реборн узнал, чем он жертвует, чтобы попасть в офис вовремя, скривился бы в отвращении или позволил ему ненадолго опаздывать, но не травить организм гадостью? Было бы забавно, если бы у него было официальное разрешение на опоздание — все в отделе знали о пристрастии начальника к качественному кофе и в душе жалели его секретаршу, которой приходилось по несколько раз в месяц ездить в итальянский квартал за «нормальными зернами, а не теми помоями, которые вы, американцы, выдаете за премиум сырье».       Тсуна мысленно фыркнул, желая прогнать образ начальника из головы, и потянулся всем телом, зевнул сладко и открыл глаза. Не хватало еще с самого утра в свой законный выходной думать о Ренато Синклере, такого наказания даже нерадивый работник, вроде него, не заслуживал. Тсуна сел, с любопытством осматривая комнату, и одновременно с этим пытался восстановить по крупицам события прошлого вечера. Память ускользнула в тот момент, когда он вливал в себя четвертый бокал пива и смеялся над шутками Ямамото, а что было дальше он не мог вспомнить даже напрягшись. Влияние ингибиторов, видимо, надо будет узнать у Ямамото или Гокудеры, как закончился вечер. В том, что он спал в доме друзей, сомневаться не приходилось — едва ли он бы в таком состоянии поехал домой, матушка итак распекала его по любому мало-мальскому поводу, огорченно прижимая руки ко рту, и смотрела с неодобрением. Тсуна даже представить боялся, что было бы, если бы он завалился домой пьяным посреди ночи. От одних лишь мыслей по спине пробежался холодок — нет уж, таких приключений ему точно не нужно.       Широко зевнув, Тсуна снова потянулся, нехотя встал с мягкого дивана и попытался определиться какая из дверей вела на кухню. Квартира явно была большой, три двери вели из гостиной в другие комнаты и одна скрывала выдвижную лестницу на чердак, и Тсуна бы подумал, что был в доме, но в широком окне, не закрытом шторами, виднелись верхушки многоэтажек и зеленое пятно Центрального парка. Обстановка была не то что бы очень обжитой, уютом здесь и не пахло — полупустые полки, на которых обычно пылилась всякая мелочевка из поездок и бессмысленные подарки, телевизор одиноко весел на стене, занимая почти все пространство от двери до двери, но Тсуне почему-то казалось, что хозяин включал его редко — настолько редко, что присмотревшись, он заметил защитную пленку на экране. Значит, он у Гокудеры, едва ли Ямамото и Хибари могли жить в настолько спартанских условиях и не забить семейное гнездышко всякой всячиной, а вот Гокудера вполне мог. Насколько Тсуна вчера усел понять, он переехал в новую квартиру после болезненного расставания с невестой и почти сразу уехал из страны в командировку на целый месяц, так что все более менее сходилось. И даже плотный запах кофе был объясним — Хаято работал и работал много, от него зависело многое на работе, он вполне мог и в воскресенье проснуться с утра и закончить с делами, которые пришлось перенести из-за вчерашней встречи. Надо будет не мешать ему и постараться уйти как можно быстрее, чтобы не отвлекать от работы, но сначала он бы тоже не отказался от порции качественного кофе. Не всегда же ему всякую дрянь из пакетиков пить.       Улыбнувшись своим мыслям, Тсуна наугад выбрал дверь и не прогадал, за ней была просторная кухня с широким столом, на котором стоял ноутбук и который занимал… Ренато Синклер? Тсуна растерянно моргнул, сжимая ручку двери до побелевших пальцев, и тряхнул головой. Ну и причудится же, брр, Господи боже, надо меньше работать. — Доброе утро, Гокудера-кун, — Тсуна, тряхнул головой, прогоняя образ начальника, и прошлепал босыми ногами до раковины, чтобы налить воды. — Мне явно нужно задуматься о паре выходных, уже вижу лицо своего начальника на твоей кухне. — Кого ты еще ожидал увидеть на кухне своего начальника, Савада? — голос Гокудеры точно никогда не звучал так насмешливо и хрипло, и Гокудера точно никогда не называл его по фамилии, даже в начале знакомства.       Тсуна нахмурился, смаргивая остатки сна. Не мог же он в самом деле увидеть начальника, да? Это маловероятно, они никак не могли пересечься после работы, Тсуна точно помнил, что весь вечер провел с друзьями в баре и никакого Ренато Синклера не встречал, так что ему делать на его кухне? В его квартире? Не встретились же они каким-то невообразимым образом в баре? Реборн не создавал впечатление человека, который будет проводить субботний вечер во второсортном баре в Мидтауне — он был птицей высокого полета и если и посещал такие заведения, то точно на нижнем Манхэттене, а не на Ист-Ривер, куда в большинстве своем ходят студенты и обычные работяги, а не директора новостного отдела CNN и прочие сливки общества.       Только если в какой-то момент вечера не случилось что-то такое, что вынудило их встретиться. Неужели Тсуна пьяным по какой-то причине позвонил Синклеру и просил приехать? Другого объяснения он просто не мог найти — Тсуна не знал, где живет начальник, из офиса они выходили вместе, так что вернуться обратно он не мог, а встреча на улице настолько маловероятна, что была сразу же отметена. Таких чудес в его жизни точно не бывает — все чудеса и везение закончились в тот момент, когда он очнулся после пятилетней комы и относительно быстро для человека в его состоянии вернулся в норму. Оставалось надеяться, что он не опозорился и не доставил Реборну проблем. Но даже в это верилось с трудом, а перекати поле в голове на месте, где должны были быть воспоминания, делу не помогали.       Тсуна со стоном поставил стакан обратно, так и не сделав и глотка, и закрыл лицо руками. Как ему теперь быть? Он даже в глаза начальнику посмотреть не может, а им ведь еще работать вместе, в том числе и над статьей. Хотелось провалиться сквозь землю от стыда, Тсуна раздвинул пальцы, боязливо посмотрев на Реборна, и заметив на его лице ухмылку, медленно сполз на пол. Может судьба сжалится над ним и подарит такое желанное сейчас беспамятство, а? — Я буквально вижу, как шестеренки в твоей голове вертятся, — Реборн делу не помогал, а его голос, пропитанный насмешливостью, только увеличивал желание испариться. Как жаль, что он не умел становиться невидимым, как все эти супергерои из популярных блокбастеров, ему бы сейчас очень не помешала такая способность. — Ушки не горят? — Не издевайтесь пожалуйста, — умоляюще пробормотал Тсуна, вжимаясь лицом в ладони и надеясь, что волосы закрывали уши, потому что да — горели. Горели от стыда ярче любого светофора в безлунную ночь. — Почему я здесь? — Если ты хочешь услышать душещипательную историю о нашей случайной встрече, то ее не будет, — Реборн перевел взгляд на экран ноутбука, и словно потерял к нему интерес. Ну, во всяком случае, Тсуне очень хотелось в это верить, потому что выдержать насмешливый, прямой взгляд этих глаз он не мог. — Мы?.. — с опаской спросил Тсуна, отрывая руки от лица, чтобы краем глаза мазнуть по сосредоточенному лицу начальника и снова спрятаться от мира, чувствуя, как от собственной догадки холодеют кончики пальцев. — Я не трахаюсь с теми, кто собственное имя назвать не в состоянии, — резко одернул его Реборн, — а ты был как раз не в состоянии.       Тсуна облегченно выдохнул, чувствуя, как гора размером с целую вселенную упала с плеч. Ну, он хотя бы не совершил ошибку, о которой будет жалеть всю оставшуюся жизнь, а с остальным как-нибудь можно было справиться. В конце-концов, всегда можно перевестись в японский отдел новостей и больше никогда не пересекаться с Ренато Синклером. На мгновение эта идея показалась такой заманчивой, что Тсуна почувствовал прилив энергии от осознания, что это было реальной возможностью начать все с чистого листа. Сбежать туда, где его никто не знает, а те кто имел честь знать, давно забыли и даже не вспоминали. Возвращение на родину обещало ему спокойную жизнь вдали от надзора и лжи, вдали от собственного имени, ставшего в последнее время невыносимым. Там бы он был просто Савадой Тсунаеши, просто фотографом, а не героем новостей, пережившим войну и кому, там бы он был просто собой и не нужно было бы гадать, кто из коллег искренне хочет наладить с ним контакт, а кто использовать в своих целях. Там бы никто не смотрел на него с нескрываемой жалостью, а о большем Тсунаеши и не мечтал. Вот только это было бегством, самым настоящим бегством от проблем, а Тсуна, вроде как, пообещал себе больше не убегать. — Кофе на столе, — Тсуна удивленно поднял голову на монотонный голос начальника — Реборн сосредоточенно печатал что-то и на него внимания не обращал, — пей и выметайся. — Спасибо, — Тсуна робко улыбнулся, поднимаясь с пола, и неуверенно помялся на месте, — эм, Реборн-сан, я могу принять у вас душ?       Тсуна стоически выдержал прямой взгляд прищуренных глаз, стараясь не ерзать на месте от беспокойства, и жалел о том, что вообще спросил. Нужно было быть благодарным за то, что ему вообще позволили остаться на ночь, — хоть он до сих пор и не знал, как вообще оказался в этой квартире, — и даже предложили кофе, а не наглеть. Но ему действительно не помешало бы принять душ, прежде чем ехать домой: мама сразу поймет, чем он занимался всю ночь, и будет не в восторге, а Тсуне откровенно не хотелось портить себе день. Вечером должен был приехать Джотто с семьей, еще успеет наслушаться упреков от матери. — Прямо по коридору, вторая дверь справа. Чистые полотенца в шкафу, — спустя минуту молчания в глазах Реборна что-то изменилось, он кивнул и вернулся к работе. И не став больше злоупотреблять чужой добротой, Тсуна тихо поблагодарил мужчину и выскользнул из кухни.

***

      Интуиция Тсуну не подвела: напряжение в доме можно было почувствовать руками, настолько явным было недовольство Наны его отсутствием прошлой ночью. Но, к удивлению, женщина ничего не сказала, только смерила тяжелым взглядом, в котором плескалась смесь гнева и тоски, предупредила, что Джотто приедет на час раньше и ушла к себе в комнату. По резкому запаху мяты и хмеля в кухне, Тсуна понял, что она не спала всю ночь и ждала его — конечно, как примерный мальчик, он нашел в себе силы предупредить, что встретится с друзьями, и попросил себя не ждать, но кто бы его слушал. Мама наверняка просидела всю ночь на кухне, с надеждой выглядывая в прихожую, когда на улице разносился шум, и смогла уснуть лишь под утро, если вообще спала. Тсуну эта одержимость желанием контролировать его жизнь начинала раздражать, порой казалось, что ему нельзя сделать и шага без надзора и отчета, и это угнетало. Он понимал, что пропал из жизни семьи на семь лет, понимал, что причинил всем боль и был виноват в каждой пролитой слезинке, а гиперопека стала лишь естественным итогом, и пытался меньше заставлять родных волноваться. Чем дольше он на виду у мамы и чем меньше времени он проводит вне стен родительского дома, тем спокойнее была Нана, но Тсуна так жить не мог. Его не опекали так даже в юности, раньше он мог спокойно уехать на неделю с друзьями, а сейчас должен был отчитываться каждый вечер о пройденном дне. Это угнетало и подпитывало чувство вины, которое мешало ему дышать полной грудью. Да, он был виноват, но он вернулся и хотел жить дальше, а не бесконечно сожалеть об ошибках и видеть последствие своих жизненных выборов каждый день.       Вечер прошел более менее сносно во многом благодаря Джоанне. Девочка была просто ангелом, и чем больше Тсуна узнавал ее, тем сильнее росло в нем чувство безусловной любви к племяннице и благодарность брату за то, что позволил стать частью ее жизни. Мама и Елена большую часть времени провели в кухне, а Тсуна и Джо устроились на ковре в гостиной и занимались всем, чего хотелось юной душе — от раскрашивая картинок до разыгрывания небольших театральных сценок не без участия Джотто. Изображая из себя отважного рыцаря, Тсуна не чувствовал бремени вины — Джо любила его просто за то, что он есть и иногда сует в карманы конфеты, пока родители не видят. Маленькому сердечку было не важно, что он сделал в прошлом и почему, куда важнее и радостнее ей было проводить с ним время по выходным дома у бабушки или выбираться в парк. Она тянулась к нему, как дети тянутся ко всему новому и необычному, и Тсуна не мог проигнорировать ее, отвечая тем же — беззаботными улыбками и безграничной любовью. И в такие моменты думал, что не зря вернулся, хоть для кого-то он был просто Савадой Тсунаеши, просто братом папы, просто дядей, с которым можно поиграть и повеселиться в тайне от родителей.       Но когда двери дома закрылись за ними, Тсуна ощутил, как тоска сковывает сердце, а тишина стала оглушительной. Даже свет лампы показался неприветливо холодным. Нана за весь день едва ли сказала ему больше двадцати слов, и Тсуна ощущал, как вина множится, присоединяясь к уже имеющейся, и прочно сковывает горло цепями. Нана посмотрела на него тяжело и молча ушла в свою комнату, и Тсуне ничего не оставалось, кроме как убрать беспорядок в гостиной, собрать игрушки и тоже тихо подняться на второй этаж в свою комнату. Интересно, будь отец жив, изменилось бы что-то или мама вела бы себя так же? Вздохнув тяжело, Тсуна упал на кровать и снял телефон с зарядки. Еще в квартире Реборна он обнаружил, что аккумулятор разрядился в ноль, пришлось просить начальника вызвать такси и сгорать от стыда, потому что зарядки у него конечно же не оказалось, а у Синклера в доме не водилось стандартных проводов. А потом как-то и не до телефона было, да и, честно говоря, Тсуна был не то что бы зависим от смартфона — он из тех, кто телефон использует по назначению. Раньше, конечно, в сферу его интересов входила и камера, но с момента возвращения он так и не смог заставить себя сделать хоть один снимок, и пользовался исключительно ноутбуком и планшетом для работы и личных целей.       Телефон мигнул приветливо зеленым человечком, загружался еще пару секунд и взорвался от бесконечных уведомлений из приложений и входящими сообщениями. Нана звонила ему пятнадцать раз и отправила около пяти сообщений, Джотто тоже звонил пару раз — просто блеск, мама еще и брата на уши поставила со своим бесконечным беспокойством. Право слово, он ведь взрослый человек, самостоятельный мужчина, может же он хоть один раз не вернуться на ночь домой?! Раздраженно выдохнув, Тсуна стер уведомления и решил проверить почту. Там, к сожалению или к счастью, ничего важного и очень интересного не было — стандартная новостная рассылка от Гугл, спам на почту, реклама и прочая ересь. Тсуна почти закрыл приложение, когда краем глаза зацепился за до боли знакомое имя и почувствовал, как внутренности сжимаются в жгут.       В несортированных висело письмо от Дино. Тсуна дрожащими руками заблокировал телефон и откинулся спиной на подушку, ощущая как от нервов заходила грудь в неровном ритме. Он откровенно боялся читать сообщение и вместе с тем всеми фибрами души хотел поскорее узнать, что там. Их прошлая и единственная встреча четыре дня назад закончилась не очень хорошо и оставила слишком много вопросов, ответы на которые Тсуна не мог найти, как бы не пытался. Почему Дино просто ушел, почему не сказал ему ничего, почему никак не отреагировал? Неужели действительно принял его за незнакомца или просто не поверил в то, что он жив? Тсуна не знал, и от этого становилось тошно. Он жалел о том, что послушался Реборна и не пошел за Дино, надо было еще в тот день догнать его и объясниться, все рассказать и извиниться. За то, что пропал на семь лет, за то, что оставил его одного против всего мира, за то, что не дал о себе знать сразу. Тсуна боялся, а когда решился — столкнулся с суровой реальностью в лице новых отношений и новой жизни возлюбленного. Это было больно, это было чертовски больно, они даже не поговорили лично, Сквало просто указал ему на дверь, не став ничего объяснять, да Тсуна в тот момент и не был готов услышать, если уж быть полностью честным. Не каждый день ему приходилось узнавать, что его любимый человек нашел счастье с другим, и Тсуна до сих пор не знал, как нужно реагировать. Да и Дино не выходил с ним на связь — не знал или не посчитал нужным, не важно, Тсуна целый месяц ждал звонка, сообщения, хоть чего-нибудь, надеясь, что Сквало рассказал о его визите, но ничего. Абсолютное ничего и одна единственная встреча в офисе Реборна, которая тоже закончилась ничем. И живи с этим как хочешь.       А теперь, спустя четыре дня молчания в эфире, на почтовом ящике горит сообщение от Дино, и Тсуна до дрожи в пальца боялся его открыть. Боялся увидеть там то, что окончательно разобьет его или подарит робкую надежду на то, что все можно вернуть на круги своя. Вдруг эти четыре дня Дино пытался найти слова, чтобы бросить Сквало, а избавившись от балласта, ищет встречи с ним? Надежда робко тронула сердце, и Тсуна нетвердыми руками взял телефон и открыл письмо, вчитываясь внимательно в каждое слово. Дино извинялся за то, что молча ушел, и просил встретиться, как только он будет готов. Тсуна, чувствуя, как сердце наполняется любовью и прогоняет тоску, быстро напечатал в ответ, что сможет завтра после работы, и откинул телефон в сторону, широко улыбаясь. Может, Судьба решила немного смягчиться к нему?       Он половину ночи не мог сомкнуть глаз, судорожно проверяя входящие, но Дино больше ничего не написал. Предвкушая встречу, Тсуна смог уснуть лишь ближе к рассвету с мечтательной улыбкой на губах.

***

      Нет, Судьба стать мягче к нему не решила, понял Тсуна, выстукивая нервный ритм по собственному бедру. Дино пришел на встречу вместе со Сквало и крепко сжимал его руку, неверящим взглядом смотря на Тсуну. Супербиа выглядел несколько раздраженным, но в целом спокойно потягивал свой кофе через трубочку и держался особняком — Тсуна рассматривал его лицо, пытаясь отыскать хоть каплю боли или горя, но не видел ничего. Лишь спокойную, почти отстраненную уверенность человека, который знает свое место и не сомневается в нем. Сквало умел хорошо держать лицо на публике, и все ночные фантазии рухнули под гнетом суровой реальности. Как всегда, впрочем. — Поверить не могу, просто не могу поверить, что ты жив, — тихо выдохнул Дино и покачал головой. В его глазах, всегда теплых карих омутах, в которых раньше Тсуна видел только свое отражение, сейчас плескалась боль и неприкрытый шок. И было как-то не по себе от осознания, что именно он, Тсуна, стал причиной этих эмоций. Стал причиной того, что Дино постарел на десять лет разом и выглядел как побитый жизнью старик, а не тридцатилетний мужчина. — Я искал тебя пять лет, — глухо продолжил Дино, и Сквало легко сжал его плечи, приобнимая так естественно, что Тсуне стало даже завидно в моменте — с ним самим давно никто не обращался так. — Когда ты вернулся? — В конце августа, — Тсуна виновато потупил взгляд в стол, когда плечи Дино поникли, — прости, я… — Нет, — Дино покачал головой, — тебе не за что извиняться, это я виноват в том, что молча ушел тогда. — Нет, нет, все в порядке! — Тсуна чуть было не подпрыгнул на месте, чтобы утешить возлюбленного, но острый, предупреждающий взгляд Сквало и тонко поджатые губы подсказали ему, что это будет неправильный ход. — Я должен был еще раз приехать к тебе или… не знаю, попросить твой номер у Сквало и хотя бы написать, но я просто… испугался. — Если бы я знал, что ты жив, я бы сразу приехал к тебе, — Дино горько покачал головой, и Сквало тяжело выдохнул. Кажется, этот разговор трудно давался и ему, хотя ничего, кроме стандартного приветствия при встрече, он и не сказал. — Внесу ясность, — Сквало с оглушительным стуком поставил стакан с кофе на стол и посмотрел прямо в глаза Тсуны, — Дино был занят работой для выставки в горах Норвегии, связь там работает неважно из-за вечных снегопадов и метели, поэтому я не стал говорить ему по телефону. Он бы сорвался к тебе без подготовки и натворил глупостей, так что без обид, Тсунаеши, ничего личного, я лишь беспокоился о здоровье своего партнера.       Тсуна дернулся, как от удара, но промолчал, лишь понимающе кивнув. Ничего личного, Тсунаеши, он всего лишь нынешний партнер твоего возлюбленного, ничего личного, Тсунаеши, он лишь живет в квартире, которую раньше ты считал своей, ничего личного, Тсунаеши, он лишь тот, кого теперь любит Дино. Совсем ничего личного, да. Только то, что он занял твое место и тошнотворно счастлив с твоим возлюбленным. Тсуна посмотрел на их сцепленные в замок руки и закрыл глаза. Ему срочно нужно выйти на свежий воздух, иначе он просто умрет от боли. — Я понимаю, Супербиа-сан, — тихо ответил Тсуна спустя пару секунд, как только сумел взять себя в руки. Его мутило от собственной вежливости, хотелось обвинить Сквало во всех смертных грехах, потребовать у Дино сейчас же закончить эти неправильные отношения и уйти с ним, но разве он мог? Сквало с такой нежностью смотрел на Дино, а Дино успокаивался в его объятиях, им явно было хорошо вместе. Тсуна смотрел на них и ненавидел себя за то, что невооруженным глазом видел их связь. Видел каждую точку соприкосновения, видел узелки и старательно заделанные трещины в их отношениях, и приказывал себе заткнуться, до боли прикусывая щеку изнутри. Он не имел право вмешиваться, потерял в тот момент, когда поставил личный долг перед на ступень выше семьи. — Я только вернулся из поездки и на следующий же день поехал к Синклеру в офис, чтобы показать снимки и договориться о спонсорстве, — Дино улыбнулся, возвращая голосу привычную беспечность, — а когда увидел тебя, подумал, что ты шутка моего разума. Раньше я часто искал тебя взглядом в толпе, подумал, что снова воображение разыгралось. Я был так растерян, когда ты кинулся обнимать меня и просто ушел. Извини. Не поверил, что ты жив, ведь давно уже отчаялся снова увидеть тебя.       Тсуна невесело хмыкнул, пряча глаза за срезом челки. Как же больно ему было слышать эти слова именно от Дино — сердце сжималось от горечи и тоски, хотелось сжаться в комок и зарыдать, умоляя всех известных богов, чтобы кома и амнезия была лишь страшным сном и не более. Но нет, это было правдой, и он нашел в себе достаточно мужества, чтобы принять это. — Я… — Тсуна покачал головой, не зная, что хотел сказать. Должен был что-то ответить, должен был сказать хоть слово, но язык словно прирос к небу и не позволял вымолвить и звука. Тсуна шумно выдохнул и закрыл лицо руками, давя судорожный всхлип, не хватало еще расплакаться перед Сквало, он не хотел устраивать сцен и выяснять отношения, все, что он хотел, чтобы все это случилось не с ним. С каким-нибудь другим Савадой Тсунаеши или не с Савадой Тсунаеши вовсе, а просто с кем-нибудь, кто не знал Дино, кому не посчастливилось узнать доброту и тепло любви этого человека. Просто не с ним. — Я так рад, что ты жив, — теплая рука Дино накрыла его плечо и мягко сжалась, а мягкий голос пробился сквозь шум в голове, Тсуна вздрогнул и оторвал руки от лица, чтобы встретиться с нежностью в карих глазах, — спасибо за то, что ты выжил, Тсуна. О большем я и мечтать не мог.       Это стало последней каплей, которая уничтожила плотину под названием «самоконтроль Савады Тсунаеши». Он зашелся в громких всхлипах, согнувшись беззащитно над столом, и рыдал в голос, не справляясь с той лавиной чувств, что нахлынула на него из-за слов Дино. Стало вдруг так резко наплевать на то, что о нем подумают окружающие, плевать, пусть смотрят, пусть наблюдают за тем, как он сломался, как воля покинула его, сдавшись под напором чувств. Все три месяца он только и мог надеяться снова ощутить на себе взгляд теплых глаз, увидеть в них заботу, нежность, поддержку, любовь, а получив лишь малую кроху от того, чем раньше владел безраздельно, задохнулся от восторга и благодарности. Дино одним лишь своим присутствием помог ему справиться с чувством вины, что терзало его душу на части, каждый раз напоминая сколько боли своим близким он принес.       Тсуна не слышал, как скрипнули ножки стула, не видел, как Сквало, наклонившись, что-то шепнул Дино, сжал коротко его плечо и вышел из кафе, оставляя их наедине. Он рыдал и захлебывался в извинениях, пока не начал заикаться от слез. Дино попросил официанта принести стакан воды и помог ему выпить, накрывая дрожащие пальцы своими, позволил уткнуться носом в плечо и выплакаться, сминая футболку в ослабших пальцах. Тсуна жался к нему, пока не успокоился окончательно, пока не задушил подступившую истерику в горле и не смог нормально дышать. Он вытер лицо рукавами, хоть и знал, что это ему не поможет, и смущенно поблагодарил Дино. — Все хорошо, Тсуна, все наладится, — Дино мягко улыбнулся, протягивая ему стопку салфеток, и помог допить воду из стакана. Он выглядел немного виноватым, но взгляд его по-прежнему оставался теплым, а большего Тсуне и не было нужным.       Ему хотелось многое рассказать, о многом спросить, но он мог лишь смотреть на лицо Дино и замечать, как сильно он изменился не сколько внешне, сколько внутреннее. Дино стал мудрее — это чувствовалось в каждом его движении, в каждом его взгляде и слове. Он обнимал Тсуну, позволяя выплакаться, подставил плечо в трудную минуту, поддержал, но четко провел черту и не позволял себе большего. Обнимал, но не так крепко, как раньше, прижимал, но не кричал этим жестом об их связи, был рядом, но не принадлежал больше ему. Вместе с первыми мимическими морщинками пришло и четкое осознание себя в этом мире и расставление приоритетов. И, увы, Тсуна больше не возвышался над другими, он занимал свою определенную нишу в сердце Дино, но до вершины больше никогда не дотянется. — Не исчезай больше вот так, — Дино чуть крепче сжал его плечи и уверенно улыбнулся, — я провожу тебя до дома, пойдем?       Тсуна согласно кивнул, комкая мокрые от собственных слез салфетки, и вымученно улыбнулся. Все и всё вокруг изменилось, пора бы и ему самому начать двигаться в нужном направлении, ведь как раньше уже ничего не будет, как бы горько осознавать это не было.