Точка (не)возврата

— Что сказал врач? — Реборн отвлекся от дороги, чтобы посмотреть на заметно притихшего по сравнению с утром Саваду, и вернул внимание к сигналам светофора и дорожным знакам. Странное волнение, которому он не мог дать объяснение, поселилось в груди накануне, оно мешало нормально сосредоточиться на повседневных делах и отвлекало от привычного ритма жизни, и это раздражало. Настолько, что Реборн начинал ломать голову и вытаскивать на поверхность то, что поклялся забыть, когда в последний раз держал в руках камеру. — Повысил дозировку препаратов, — Савада глухо отозвался, отвернувшись к окну, было заметно, что сеанс после небольшого перерыва оказался труднее, чем все, через что приходилось пройти этому мальчишке раньше. Реборн не собирался лезть в личное, если уж на то пошло, он вообще не планировал сближаться с Савадой, но неумолимо вмешивался в его дела и отступать уже не желал.       Реборн не славился тем, что протягивал руку помощи каждому утопающему, встреченному на пути. Он в целом не славился качествами добропорядочного члена общества, скорее наоборот — слава о его скверном характере и беспринципности шагала далеко вперед собственных идеалов и взглядов на жизнь. В парадигме выстроенной жестокости мужчине было комфортно — он никогда не ставил перед собой целей, которые не мог достигнуть, и не заботился о чужих ожиданиях. Следуя принципу «либо ты, либо тебя» он делал то, на что у многих не хватало смелости, и шел туда, куда другие бы даже не подумали. С Савадой принцип работать отказывался — Реборн не видел в нем никакой выгоды сверх того, что уже поимел, когда помог решить вопрос реинтеграции в журналистских кругах, но не спешил переносить в графу «отработанный материал», присматриваясь повнимательнее, словно верил, что мальчишка сможет еще удивить. Восстановить лицензию оказалось не сложно, многие готовы были предоставить «герою мира» крепкое плечо, просто Реборн оказался быстрее и решительнее этих многих. Исключительно для того, чтобы повысить уважение новостного центра среди простых граждан — мало кто сможет проигнорировать то, что CNN дают вторые шансы тем, кто этого действительно хочет. Савада не хотел — Реборн видел в его глазах сомнения и страх, видел с каким ужасом первые дни он смотрел на камеру, и знал, что он до сих пор так и не смог сделать ни одной фотографии, почти полностью уйдя в сферу ежедневных новостей и репортажей. Но Саваду, как было известно, Реборн не спрашивал — потерять такой кадр означало упустить из-под носа возможность, а возможности он никогда не упускал.       Но едва ли ради выгоды была необходимость вмешиваться в личную жизнь мальчишки. Савада был прав в своем суждении — он уже достаточно взрослый, чтобы решать самостоятельно нужна ли ему терапия. Реборн, по сути, не имел никакого этического и морального права влезать в чужую жизнь. Савада справлялся на работе — худо, бедно, но справлялся, Реборну в целом нравилось то, что пишет мальчишка, он отмечал и подход к работе и поиску информации и лишний раз не лез с советами, позволяя Саваде делать то, что он должен. И все же он вмешался. Зачем-то протянул руку помощи, скинул заветный спасательный круг еще в тот день, когда предложил довезти задержавшегося допоздна сотрудника до дома. А теперь должен разбираться с последствиями своего выбора и не позволять затраченным усилиям на поиск спасательного круга пройти зря.       Отличная отмазка, но долго ли она проживет оправданием для нарушения принципа невмешательства?

***

      Ямамото смеялся так громко, так заразительно, что Тсуна невольно забыл о том, что было утром, и позволил себе расслабиться. В уже привычном кафе ожидаемо никого не было. За широкими окнами медленно валил первый декабрьский снег — погода удивляла жителей Нью-Йорка и вселяла надежду на снежную зиму и приятное Рождество. И пусть пока белые хлопья превращались в лужи и грозили оставить неприятно хлюпающую под ногами слякоть, ощущение чего-то приятного висело в воздухе. Словно в Рождество должно случиться то самое заветное обещанное чудо, и Тсуна не мог не поддаться всеобщему ажиотажу, чувствуя, как что-то сладко тянет в груди.       Точно у него не было проблем с матерью и гиперопекой, которая граничила с потребностью контролировать каждую сферу его жизни. Разговор с психотерапевтом больше был похож на прорыв дамбы, которую сдерживала тоненькая преграда из сухих и старых веток. Стоило врачу задать один лишь направляющий вопрос, как из Тсуны полились откровения одно за другим, были озвучены все страхи, весь дискомфорт, обида и непонимание. Тсуна любил свою мать, действительно любил и заботился о ней, но чувствовал, что пора поставить жирную точку и перевернуть страницу, пока гиперопека не перешла тонкую грань, отделяющую ее от бытового и эмоционального абъюза. Решение уже было принято, оставалось только найти варианты реализации и покончить с этим. Хотя бы ненадолго.       Эти мысли сводили его с ума, и как же хорошо, что Ямамото вытащил его на перерыв во второй половине дня и подарил такое долгожданное умиротворение. Слушая новости друга, Тсуна чувствовал, как напряжение медленно отступало, позволяя вдохнуть полной грудью, и он невольно втягивался в разговор, судя по лицу друга — вполне успешно. Но, конечно же, ничего и никогда не идет так, как хотелось бы любимцу Судьбы Саваде Тсунаеши. Телефон, позабыто лежавший на столе экраном вниз, чтобы не отвлекал от разговора, взорвался звонком, заставив вздрогнуть. Тсуна поднял на Ямамото виноватый взгляд и нехотя ответил, даже не посмотрев на контакт. — Савада, — сосредоточенный голос начальника сквозь помехи связи звучал хрипло и несколько тягуче, но Тсуна напрягся, невольно выпрямляя плечи под заинтересованным взглядом Ямамото. — Где ты сейчас находишься? — В кофейне на углу в паре шагов от офиса, сэр, — Тсуна посмотрел на друга, извиняясь одним лишь взглядом, потому что Реборн никогда в жизни не позвонил бы просто так. Что-то произошло, и встречу, естественно, придется закончить преждевременно. — Оставайся на месте, Хибари подъедет в течение десяти минут и введет в курс дела. — На том конце провода что-то упало с тихим хлопком, Тсуна живо представил себе, как из рук мужчины выскользнула папка или он сам бросил ее на пол, и не смог сдержать тихий смешок. — Я сказал что-то смешное?       Тсуна, явно представлял, как тонкая бровь красноречиво застыла на бесстрастном лице мужчины выше другой, как темнеют глаза в недобром прищуре под тенью шляпы, как и без того широкие плечи выпрямляются, становясь почти каменными. И если бы находился в кабинете, отрезанный от спасательного шума офиса дверью, то невольно бы попятился назад, но заинтересованность в глазах Ямамото и приятный запах кофе смягчали ситуацию, и Тсуна позволил себе не бояться. — Нет, сэр, — Тсуна примирительно выдохнул и повел плечами, словно собеседник мог его видеть. — Хорошо, я подожду Хибари-сана здесь.       Звонок завершился так же резко, как и начался, Тсуна выдохнул, прогоняя из плеч сковавшее их напряжение, и откинулся на спинку глубокого кресла. Ямамото же, услышав имя партнера, улыбнулся так ярко и нежно, что любой другой, не зная его, не заметил бы проблеска беспокойства в ореховых глазах. Но Тсуна слишком хорошо знал Ямамото Такеши, чтобы заметить это и промолчать. — Какой сегодня отличный день, я и не надеялся увидеть Кё раньше девяти, — Ямамото нетерпеливо заерзал, словно Хибари мог материализоваться прямо у них за спиной, и вмиг подобрался, сжал чашку в крепких руках. — У вас что-то случилось? — Без понятия, — Тсуна рассеяно пожал плечами, допивая свой кофе — потому что как только сюда явится Хибари, такой возможности у него больше не будет. — Реборн-сан ничего не сказал толком.       Дверь широко распахнулась, принося вместе со звоном колокольчиков холодный воздух, лизнувший ноги. Запахло свежестью, тонким запахом улицы и чем-то еще, чем-то незнакомым, но приятным. Тсуна и Такеши одновременно повернулись и расплылись в улыбке: Такеши в ласковом приветствии, Тсуна в нелепой попытке изобразить радость от встречи. Которую, естественно, не испытывал, потому что Хибари выглядел и ощущался как бомба замедленного действия и мог рвануть в любой момент. А зная собственное везение, Тсуна не сомневался в том, кто станет инициатором и виновником взрыва в одном лице. — Савада, — Хибари стремительно подошел к столику и застыл за спиной Ямамото, тонкие пальцы бегло коснулись чужой шеи в нежном приветствии, вынуждая друга заулыбаться еще сильнее и запрокинуть голову, чтобы встретиться взглядами, а Тсуну удивленно отметить, что впервые он видит проявление близости между ними. — Собирайся, через полчаса мы должны быть на месте. — Что случилось то? — Ямамото быстрым движением цапнул Хибари за руку и потянул, вынуждая сесть на свободный стул рядом. — Может пообедаешь хотя бы? — Нет времени, — Хибари, вопреки своим словам, допил остатки кофе из чашки партнера. — У посольства Италии митинг активистов, но разгорается какая-то нешуточная возня, надо узнать в чем дело.       Тсуна резко вскочил с места, чувствуя, как пальцы кусает привычное уже предвкушение. Боясь брать в руки фотокамеру, Тсуна неожиданно открыл для себя новую возможность получать профессиональный дофамин и реализовывать свои профессиональные потребности — освещение мест и крупных событий затягивало его не меньше, чем корреспонденция в боевых точках, и хоть он понимал, что это лишь замена — слабая и не такая необходимая, как казалось сначала, — находил в экстренных новостях новый виток страсти и успел прикипеть к этому делу за два месяца работы под руководством Реборна. — Я с вами, — Ямамото поднялся следом, когда Тсуна уже натягивал пуховик и заматывался в шарф по самый нос, не желая больше терять время. Им стоило поторопиться и поехать прямо сейчас, Хибари прав, и может быть только поэтому он не стал оспаривать желание партнера поехать в потенциально опасное место втроем. Ну, или потому что потом им все равно домой ехать вместе, но об этом Тсуна предпочитал не думать.       До пересечения улиц, где рассыпались небольшие здания посольств разных стран, они доехали за рекордные двадцать минут, но попасть дальше не смогли — улицы ломились от количества людей и машин, перекрывая возможность подъехать ближе. События, разворачивающиеся на площади, мало походили на мирный санкционированный митинг, Тсунаеши смотрел на облака дыма и провалы разбитых окон и чувствовал, как внутри все покрывается ледяной корочкой страха и не позволяет дышать. — Савада, — голос Хибари, сосредоточенный и ровный, вырвал его из пелены страха, в которую он добровольно падал, — соберись, сейчас ты нужен здесь.       Слова Хибари прозвучали как пощечина — отрезвляюще и правильно, они быстро привели его в чувства. Тсуна кивнул с благодарностью и встретился с обеспокоенным взглядом Ямамото через зеркало заднего вида. Нужно быть идиотом, чтобы не понимать, что впереди опасность и туда лучше не соваться, а друг идиотом, вроде бы, не был, чего нельзя сказать о Тсуне — у него кончики пальцев покалывало от иррационального желания нырнуть в толпу и добраться до самой сути. — Не геройствуй, быстро освещаем, делаешь пару кадров, и уезжаем. — Хибари раздавал указания, как только они вышли из машины. — Синклер запретил лезть в самое пекло, наша задача проинформировать граждан об опасности. Тут где-то уже есть наши ребята, не лезь не в свое дело, понял?       Тсуна закивал китайским болванчиком, напряженно вглядываясь в бушующую толпу, и сглотнул, прежде чем решительно затолкать желание пойти против слов начальника и оказаться в самом пекле. Реборн его за такое по головке не погладит. Он повел плечами, ощущая тяжесть бронежилета на груди, раньше он не сковывал и ощущался как вторая кожа, сейчас же — как инородный предмет, заставляющий его мозг вопить о панике и крепче сжимать камеру в руках. Было страшно, было так чертовски страшно снять затвор и сделать фото, Тсуна ощущал себя так, словно снова оказался там — в Хомсе перед взрывом, сломавшим всю его жизнь. Там тоже пахло дымом и кровью, там тоже его захлестывало сшибающей с ног волной отчаяние. Война мелькала перед глазами, жестокая в своем откровении, беспощадная в своей эффективности, и Тсуна обдирал глотку воздухом, судорожно пытаясь надышаться. Паника скреблась в груди, желая вырваться, она подступала к горлу горечью, Тсуна чувствовал, что его сейчас стошнит, что он потеряет сознание и снова лишится памяти на пять долгих лет. Мама не переживет этого снова, подумал он, прежде чем чьи-то крепкие руки сжали плечи и хорошенько встряхнули его. Тсуна распахнул глаза, встретившись с абсолютно спокойным взглядом Хибари. — Успокойся, — Кёя крепче стиснул пальцы на плечах, остались бы синяки, если бы не тяжесть бронежилета. — Ты уже здесь и ты должен выполнить свою работу.       Тсуна слабо кивнул, крепче сжимая камеру, он понимал и принимал чужие доводы, но разве мог так просто перестать бояться? Война забрала у него семь лет жизни, забрала у него Дино и хорошие отношения с семьей, не дала увидеть свадьбу брата и рождение племянницы, откинула его назад, пока все продолжали жить и двигаться дальше. Он едва смог оправиться после амнезии, как же ему успокоиться и войти в эпицентр взрыва снова, зная, что каждый вдох может быть последним? — Ты не на войне, Тсунаеши, — голос Хибари на мгновение стал мягче, но в глазах все еще горела стальная решимость.       Чужие слова словно ударили под дых — безжалостно и жестоко, Тсуна беззащитно уставился на Хибари, а в голове набатом бились два слова «война закончилась». Закончилась, давно закончилась, еще в тот день, когда он проснулся в британской клинике не помня собственное имя. Но Тсуна лелеял мысли о ней, потому что кроме войны у него ничего и не осталось — только кости, брошенные на благо мира. Но война закончилась — в Сирии еще слышались звуки взрывов и умирали люди, но это было где-то далеко, не в его реальности, не здесь. Война больше не сможет дотянуть до него свои уродливые лапы, доломать оставшиеся хрупкие кости. Она больше не сможет забрать его, не отберет Дино, не разрушит отношения с матерью, но оттолкнет брата — все это делал сам Тсунаеши, боясь посмотреть на мир не через призму боли и травмы, которые ему нанес тот день в Хомсе. Он сам.       Тсуна поправил маленькую камеру на груди и решительно развернулся, чтобы сделать, наконец, свою работу. Шаги Хибари за спиной звучали слишком громко в воцарившейся в мыслях Тсуны тишине, но это было жизненно необходимо ему. Ямамото остался в машине — не смог перечить упрямому взгляду Хибари, а они вдвоем оправились делать свою работу.       Воздух на площади перед итальянским посольством трещал от напряжения. Тсуна стоял чуть в стороне от эпицентра действий, и решительно освещал события, не позволяя страху взять вверх над собой в этот момент. С одной стороны у старого чугунного забора клубилась черная туча — активисты радикальной группировки Форца Нуова и сторонники итальянской диаспоры в черных одеждах выстроились в ряд, скандируя лозунги, от которых у любого человека замирало сердце — «свободная Италия», «Италия для итальянцев». Их было немного — человек пятьдесят, не больше, но при одном лишь взгляде на них внутри что-то сжималось от страха, пока черные флаги с красными руническими символами и кельтскими крестами колыхались над головами. Они прятали лицо за черными масками и низкими капюшонами, они стояли плотной стеной, требуя осуществить их волю, а у ног в грубых ботинках дымились шашки.       Им противостояло пестрое, шумное стечение из пары сотен человек из антифашисткой партии. Молодые люди с перекошенными от гнева лицами, девушки, сжимающие плакаты с лозунгами против фашизма, а за ними, как за каменной стеной, седые профессора и преподаватели. Толпа гремела дудками, шумела громкой музыкой и выкриками призывами к миру и порядку. Толпа перекатывалась волной с пятки на носок, живая и яркая, не представляющая реальной опасности, как их оппоненты в черном. Тсуна смотрел на них и внутренне сжимался от понимая, что первыми под удар попадут молодые парни и девушки, если полицейский кордон не сможет сдержать натиск ненависти Черных.       Искра, с которой все началось, была почти незаметной. Из Черных вылетел молодой парень и бросился на полицейские щиты, а за ним, словно приведенный в жизнь механизм, обрушилась толпа, а затем начался хаос. Оглушительный, животный рев сотен глоток ударил по ушам, в воздух взлетели бутылки, камни, щиты разбивались под ударами бит с гвоздями, полетели первые коктейли Молотова, и запахло кровью. Толпа, приведенная в действие яростью одного, сметала на своем пути и полицейский кордон из пятнадцати человек, и кинулась на молодых парней и девушек, всюду слышались крики и хаос. Тсуна замер, держась чуть поодаль от эпицентра событий, и не успевал комментировать происходящее, пока Хибари и еще один оператор, которого прислал им в подмогу Реборн, как только узнал, что происходит на площади, фиксировали действия демонстрантов, улавливая едва ли не каждый шаг. У Тсуны сердце колотилось, как бешенное, а где-то на задворках сознания мелькали воспоминания из Сирии. Он действовал на автомате, слова сами текли из рта, пока он напряженно сжимал микрофон, чувствуя, как вес камеры на шее и бронежилет переставали давить, позволяя дышать. Он оказался в родной стихии и постепенно вспоминал каково это — добывать людям информацию ценой собственной жизни. И понимал, что готов снова нырнуть в самое пекло, снова рискнуть всем, пока кровь гоняла по телу адреналин, возвращая былую уверенность в себе. Наконец он снова оказался на своем месте.       Вдалеке зашумели вертушки полицейских вертолетов, звучали сирены подъезжающих машин службы спасения и полиции, Хибари что-то кричал ему, требовал вернуться, но Тсуна уже был не здесь — он вернулся туда, в самое сердце войны, и действовал на автомате. Потому что знал, что должен, знал, что если не он, то никто другой этого не сделает.       Из-за угла, громко воя сиренами, показались огромные машины с массивными стволами водометов на крышах, из них синими кучками выскальзывали службы быстрого реагирования и военные, слышались выстрели и взрывы, воцарился какой-то хаос. Тсуна пробирался между локтей демонстрантов, подбирая нужный ракурс и делая фотографии, пока сердце сжималось от страха, а тело подрагивало от позабытого волнения. Адреналин гнал его вперед, и Тсуна послушно мчался, чувствуя себя живым, чувствуя себя важным. Позабытые ощущения придавали ему сил, Тсуна не чувствовал боли, не чувствовал усталости, только почти железную потребность снимать. Ловить эмоции, ловить боль, ловить безнадежность и страх в глазах людей, ловить безумие и осознание совершенного. Вот ради чего он взял однажды камеру, вот ради чего жил, вот ради чего уехал в горячую точку и забыл семью на долгие семь лет. Для этого.       Синяя стена полиции внезапно расступилась, пропуская вперед несколько бойцов в тяжелой экипировки, их лица были скрыты противогазами, и Тсуна понял, что надо валить. Власти решили пустить слезоточивый газ, а где-то на периферии во всю усмиряли особо буйных мощными струями воды. Тсуна занырнул под защиту полицейского кордона, прячась за поломанными щитами, и находил возможность делать снимки, запоминать в истории самые сложные моменты. Газ окутывал пространство плотной стеной, царапал горло и сушил глаза плотной наждачной бумагой. Тсуна закрывал лицо локтем, стараясь не вдыхать, но было уже поздно — газ сработал по назначению, захватив и его вместе с демонстрантами. Он продолжал упрямо снимать, мокрая камера скользила в руках, грозясь вывалиться и разбиться, он почти ничего не различал уже, ориентируясь на звук и опыт.       Видеоискатель запотел и забрызгался кровью, кадры получались смазанными и дерганными — идеальное отражение этого ада. Он ловил сильные кадры: полицейские, тянущие задержанных за шиворот по мокрому асфальту, люди, сбитые напором ледяной воды, выжженные газом глаза и отчаяние.       Тсуна покачнулся, понимая, что надо убираться, иначе он останется здесь, его затопчут, а камеру разобьют и все старания пойдут коту на смарку. Он решительно двинулся в бок, желая выбраться на пересечение с соседней улицей, когда увидел ее. Девушка с розовыми волосами, что еще минуты назад так яростно выкрикивала лозунги, сейчас стояла на коленях и пыталась вытереть лицо, залитое водой и кровью, давясь кашлем и задыхаясь. Тсуна невольно потянулся к камере, запоминая ее такой, а потом ринулся к ней, желая спасти. Потому что война никогда никого не жалеет, а хаос, который разворачивался здесь, ничем не отличался от военных действий — люди страдали и погибали за чужие идеалы, люди защищали то, что было выгодно защищать сильным мира сего ценой собственных жизней.       Тсуна подхватил девушку под руки и потащил к пересечению улиц, желая спасти хоть кого-то. Она напоминала ему ту девочку с цветком — символ его борьбы, последнее, что он видел перед тем, как потерялся в мире на целых семь лет. Девушка не сопротивлялась, лишенная сил и воли к жизни, и Тсуна упрямо тащил ее, пока не вывел из эпицентра и не передал в руки медиков. Сам он пошатнулся, сжимая камеру, и повалился на бок, чувствуя, как сознание стремительно ускользает от него. Последнее, что Савада Тсунаеши видел, это как кто-то стремительно пробирается через людей в форме, и слышал тихий удар камеры об асфальт.       Ох, Реборну это точно не понравится, лишь бы флешка была цела.

***

      Тсуна медленно открыл глаза и тут же зажмурился крепко — яркий свет ударил по зрачкам, ослепляя и лишая координации в пространстве. Он выдохнул, чувствуя слабость в ногах и боль, что медленно заполняла голову, отдаваясь сразу и в висках и в затылке. Нехорошо. С краю что-то пищало монотонно, отсчитывал ритм какой-то аппарат, а на сгибе локтя ощутимо что-то мешалось. Больница. Черт возьми, снова туман в голове и пробуждение в больнице, как тогда — два года назад, когда он проснулся никем с абсолютной пустотой голове. В этот раз память была при нем — Тсуна помнил все в мельчайших подробностях, начиная от утреннего сеанса психотерапии, заканчивая острой болью, что унесла его сознание в приятную тишину. А теперь он находился в больнице и объяснение этому было одно и весьма однозначное — его госпитализировали в ближайшую клинику и все это очень плохо скажется на отношениях с семьей.       Тсуна выдохнул. Вторая попытка открыть глаза оказалась более успешной, он медленно моргнул, сразу отводя взгляд от ярких ламп в сторону окна, где на легком сквозняке колыхались шторы. За окном царила тьма, и только отражение света позволяло ему разобрать фонари и небольшую прогулочную зону на улице. Второй этаж, максимум третий, Тсуна мысленно прикинул как больно ему обойдется побег — сначала из больницы, а потом и из страны, чтобы не слушать нотации мамы, — и отмахнулся, иронично хмыкнув. В палате он был один, второй кровати и вовсе не было, и лишь стул, на котором висел чей-то темный пиджак, и небольшой диванчик наполняли это помещение. Тсуна с трудом сел, выдернул иголку капельницы из вены, морщась от вспышки боли, что сопровождала сие действие, и осмотрелся. На диване бережно кем-то оставлена шляпа, знакомая, Тсуна точно видел где-то эту пеструю рыжую ленту, но вспомнить не мог, кому она принадлежала. Пиджак тоже выглядел знакомым, привычным, и стоило мысли хоть немного сформироваться в нужном направлении, как дверь приоткрылась, впуская в палату кусочек шума и человека. Реборна, Ренато Синклера, собственной персоной. Мужчина держал в руках стаканчик с кофе из популярной кофейни и самую обычную бумажную газету. И этот старомодный атрибут, исчерпанный броскими заголовками и стройными рядами колонок, заставил Тсуну нервно выдохнуть. — Проснулся, значит, — Реборн прошел вглубь палаты и спокойно сел на стул у койки, так естественно и просто, словно для него это было обычным делом — ждать в больничных палатах пробуждения своих сотрудников.       Хотя, может, мужчина действительно к этому привык — Тсуна ничего не знал о личной жизни начальника, не знал, как и с кем он проводит вечера, где бывает на выходных и с кем разговаривает по телефону в редкие свободные от работы перерывы. В нем была какая-то загадка, тайна, которую Тсунаеши не терпелось разгадать, хоть одним глазком увидеть то, что так ревностно скрывает этот человек. Может, кто-то из его близких прикован к больничной койке, и Реборн привык к стерильной атмосфере и чувствовал себя комфортно? Хотя Тсуна больше склонялся к тому, что Ренато Синклер настолько невозмутим, что даже в больнице может вести себя так, словно здесь его законное место и он в любой момент может начать отдавать приказы. Тсуна в красках представил, как сейчас в палату заходит медбрат, а Реборн начинает давать ему указания и поторапливает. Он несдержанно хихикнул и поджал губы, поднимая на начальника взгляд. Что ж, это вполне реально, учитывая характер Реборна. — Что вы здесь делаете? — мужчина свое нахождение среди стерильности и тишины больничной палаты объяснять не спешил, и Тсуна заговорил первым. — Ты вроде не так сильно ударился головой, чтобы потерять способность строить логические цепочки, — Реборн развернул газету и расслабленно закинул ногу на ногу, — мне стоит позвать врача?       Тсуна недовольно фыркнул и просверлил газету взглядом. Она, естественно, увидеть эмоции на лице мужчины не помогла. — Не издевайтесь, — Тсуна выдохнул и отвел взгляд от листа бумаги, — вы последний, кого я ожидал увидеть здесь. — Ты настолько не веришь в существование у меня эмпатии? — газета ненадолго опустилась, и над ней показался ироничный взгляд темных глаз. — Сочту за личное оскорбление. — Реборн-сан, — Тсуна поджал губы, вышло чуть более обиженно, чем планировалось, и он поспешил взять себя в руки. — Вы ведь понимаете о чем я. — У тебя легкое сотрясение мозга, — газета снова зашуршала, мужчина откинул ее легким движением на тумбочку и перевел прямой взгляд на мальчишку. — Фотографии я отсмотрел. Хорошая работа, но если ты каждый раз собираешься доводить себя до больничной койки, чтобы сделать потрясающий снимок, мне проще тебя уволить.       Тсуна внутреннее сжался, как от удара, и отвел взгляд, не в силах посмотреть на Синклера. Было в его словах что-то, что заставило чувство вины, которое Тсуна так долго пытался похоронить глубоко в себе, поднять голову и дать о себе знать горечью, что расплывалась на языке. Непрямое напоминание о тех днях, о той ошибке, снова захватило его с головой мыслями о последствиях для себя и для других. Губительных последствиях, которые Тсуна до сих пор разгрести никак не мог и был обязан глотать деготь с каплей меда вместо обещанного бочонка тягучей сладости. — Я и сам не знаю, что здесь делаю, — в всегда уверенном голосе начальника проскользнула нотка сомнения, и Тсуна сразу повернулся к нему, впиваясь взглядом в кроху неуверенности, и только сейчас увидел насколько уставшим он был. Жесткие волосы, обычно уложенные в идеальную форму, сейчас растрепались и завивались на концах, падая на лоб темными кляксами. Галстук спущен на расстегнутом вороте, пиджак позабыт на стуле, а на лице залегли непривычные тени. Тсуна никогда не видел Реборна таким — несобранным, без идеального лоска и чертовой дюжины самоуверенности, которая сквозила в каждом его действии, в каждом жесте и взгляде. Сейчас на стуле в поздний вечер сидел человек, который понятия не имел, что здесь делает, почему тратит законное время на отдых и сон в ожидании пробуждения самого проблемного сотрудника. Тсуна тоже не знал почему, но его сердце болезненно сжималось в груди и затапливалось теплом к этому человеку. — Хибари с партнером уехал два часа назад, — Реборн поднялся, накидывая на плечи пиджак. — Подождите, Реборн-сан, — Тсуна вперился в него умоляющим взглядом, — что произошло там? Я помню только, как передал медикам пострадавшую девушку. — Ты решил поиграть в героя, — Ренато жестко усмехнулся, застегивая манжеты на рукавах рубашки. — Надышался слезоточивым газом и отрубился. Хибари оттащил тебя к медикам и помог оказать первую помощь, так что серьезного отравления удалось избежать. Я приехал, как только узнал, что произошло. — А.. — Твоя мать ничего не знает, — Реборн скользнул по мальчишке тяжелым взглядом, — брат тоже. Тебя выпишут утром, сам объясняйся со своей семьей. Через два дня жду на работе, у нас нет лишнего времени на отдых.       Дверь тихо закрылась за мужчиной, а Тсуна так и не успел сказать ему «спасибо». За помощь, за то, что не рассказал семье, за то, что дождался его пробуждения, не позволил снова пройти через тот ад, что был Англии, когда он очнулся от комы. И за то, что остался рядом.       Дверь снова открылась, Тсуна с надеждой посмотрел на проход, но вместо Ренато Синклера в палату зашла медсестра, а дальше уже было не до мыслей о благодарности. Засыпая под действием лекарства, Тсуна краем глаза зацепился за пеструю ленту шляпы, оставленную на диване, и улыбнулся. Реборн-сан был самым странным человеком в жизни Тсуны, и он желал разгадать тайну его личности, как не желал никогда и ничего на свете.