Точка (не)возврата

      Возвращение домой было сродни смертному приговору — Тсуна знал, что мать не пощадит его и свои нервы, и знал, что скандал неизбежен. Но идти пришлось, ему элементарно было некуда идти, можно было, конечно, спрятаться у брата, переждать бурю под названием «приступ материнской гиперопеки», но Тсуне надоело убегать. Что-то вчера сломалось в нем, горечью разливалось осознание собственной беспомощности перед жизнью пока он стоял в самом эпицентре взрыва и впервые за долгое время чувствовал себя живым. Словно наконец смог вынырнуть из-под толщи воды, пробить лед отчужденности и поймать шанс на перемены за хвост. И Тсуна, вопреки собственным убеждениям, не собирался так легко отпускать этот шанс. Врач, Реборн, да и весь окружающий мир были правы — слишком долго он прятался в норе, боясь столкнуться с реальностью лицом к лицу, пора было менять эту изощренно-пытливую закономерность.       Дома было тихо. Настолько, что можно было услышать тиканье механизма в старых напольных часах. Тсуна помнил, как он с отцом покупал их на вторую годовщину жизни в Америке, отец позволил ему выбирать, а потом долго учил настраивать механизм, чтобы птичка появлялась из-за дверей и чирикала ровно двенадцать раз, оповещая о наступлении полудня и полуночи. Механизм давно уже не работал, вышел из строя лет восемь назад, еще при жизни отца, а отнести в мастерскую как-то руки не доходили. Уже и не дойдут, тоскливо подумал Тсуна, и тихо поднялся на второй этаж, где за обычной деревянной дверью так любил прятаться от жизни. Как та самая птичка из часов, только если она хоть два раза в день радовала окружающих своим присутствием, то Тсуна, кажется, так и не смог по настоящему вернуться из Сирии.       Последняя ступенька скрипнула под весом тела, и Тсуна невольно поежился — так громко в окружающей тишине это прозвучало. Мама наверняка услышала, но было как-то плевать, он все равно не собирался надолго задерживаться в этом доме. Номер в отеле недалеко от работы станет ему ночлегом на дни, пока он не найдет подходящую квартиру, и Тсуна не был намерен менять своего решения. Потому что если сейчас замешкается, то никогда уже не сможет разорвать этот порочный круг. Утром он зашел в банк и написал заявление о переносе средств на другой счет, доступ к которому будет только у него, потому что взрослые люди сами должны управлять своими финансами, а не перекладывать ответственность на других, так ведь? И Тсуна, вспоминая ту дрожь, тот живой огонь, что охватывал его вчера во время митинга, был твердо уверен стать, наконец, взрослым человеком и снять ответственность за свою жизнь с матери.       Две коробки и одна маленькая сумка — вот и все его личные вещи за тридцать лет жизни. Тсуна провел пальцами по пустым книжным полкам, на которых раньше любил выстраивать фигурки супергероев в ряд, но они, фигурки, остались в доме Дино и ему больше не принадлежали. Дино вернул все личные вещи родителям, смирившись с тем, что Тсуна мертв, но фигурки почему-то оставил у себя. Тсуна не понимал причин, но сейчас был даже рад — чем меньше призраков прошлого будет в его новой жизни, тем быстрее он сможет попрощаться со старой. Так себе философия, но Тсуна не жаловался — другой у него просто не было.              Он замер на пороге, скользя взглядом по скелетам пустых полок, и старательно гнал скелеты призраков прошлого — слишком много всего было связано с этим местом, хорошего и плохого, и сейчас, окончательно прощаясь с каждым приятно-горьким воспоминанием, Тсуна чувствовал, что поступает правильно. Впервые за долгое время он знал, что делает то, что должен, и не мог не гордиться собой. — Что это за коробки? — голос матери приглушенно доносился с первого этажа, затем раздались торопливые шаги, и вот ее фигура, упрямо-обеспокоенная, возникла в дверном проеме. Она быстро осмотрела комнату, складывая два и два, и лицо ее исказилось гневом и чем-то еще. Какой-то печалью, едва заметно скользнувшей в глазах, и будь Тсуна менее труслив, смог бы понять ее причины. — Что это значит, Тсунаеши?! — Я переезжаю, — спокойно ответил Тсуна, не поднимая на маму глаз — боялся, что она каким-то образом сможет заставить его передумать, насильно привяжет к себе. — Что за вздор, Тсуна, у тебя есть дом, зачем тебе переезжать? — мама ласково коснулась его руки своей, но он выдернул ладонь, словно обжегшись. — Как ты собираешься жить один? Ты же не можешь о себе позаботиться… — Мам, не отговаривай, — Тсуна улыбнулся, не скрывая печали в голосе, — я уже все решил. — А как же я? — Нана поджала губы, бледнея. — Ты обо мне подумал?! — Так будет лучше для нас двоих, — понимая, что если не уйдет сейчас, то скандала не избежать, Тсуна подхватил сумку и поспешил спуститься вниз. — Так будет лучше только для тебя! — Нана быстро последовала за сыном, хватая за руку. — Ты не сможешь жить один, сынок, мама позаботится о тебе… — Нет! — резко одернул Тсуна и снова выдернул руку. — Нет, мама, нет. Я съезжаю и это не обсуждается.       Тсуна торопливо шнуровал ботинки, слишком сильно дергая за шнурки и путаясь пальцами, и на Нану старался не смотреть. На глаза наворачивались предательские слезы — он причинял боль родной матери, которую так сильно любил, но упрямо не желал идти на попятную, зная, чем это закончится. Сейчас он возможно в последний раз видел ее, их отношения были в руинах, не осталось того нежного тепла и спокойствия, которые он всегда ощущал, возвращаясь в отчий дом, вместо них были только шипы недовольства и холод упреков со стороны матери и гулкий, тягучий страх сделать ей больно со стороны Тсуны. Но иногда боль просто необходима, чтобы двигаться дальше, он должен выжечь в себе эту привязанность, иначе так и не сможет вдохнуть полной грудью и увидеть мир за пределами маленького домика в спальном районе. — Почему ты снова оставляешь меня? — голос матери дрогнул нотками боли, Тсуна резко поднял голову, встречаясь с карими глазами — такими же, как и у него, и прикусил губу. — Я не оставляю тебя, ма, — Тсуна выпрямился и решительно подошел к ней, заключая в крепкие объятия. — Ты не потеряешь меня, я всегда буду твоим ребенком, твоим Тсуной, — он мягко погладил дрожащие плечи, чувствуя, как намокает ткань толстовки от ее слез. — Но я должен научиться жить и справляться без тебя, — прижимаясь щекой к ее макушке, Тсуна вдруг понял, насколько маленькой она была, и как тяжело ей было противостоять всему миру, потеряв сына, а затем и мужа. — Не уходи, Тсунаеши-кун, — дрожа, Нана цеплялась за толстовку на спине сына, — не оставляй меня. Я…я… — Я не оставлю, обещаю, — Тсуна коротко сжал женщину в объятиях и отстранился, держа ее плечи, — я буду звонить тебе и приходить в гости, как Джотто. — Тсунаеши-кун… — Мам, ну хватит плакать, — Тсуна заботливо вытер слезы с щек женщины, — все будет в порядке обещаю. Я должен это сделать, иначе никогда не смогу жить дальше. — Ты опять уедешь в Сирию, а я.. я больше не переживу этого… Тсунаеши. — Нет, мам, обещаю, все будет в порядке, я… — громкий сигнал подъехавшего такси перебил его, Тсуна вздрогнул, видя, как глаза матери наполняются новой порцией слез, и крепко обнял ее. — Я должен идти, мам. Все будет хорошо, я тебе обещаю.       Тсуна почти силой оторвал от себя мать и помог ей сесть на диван, стараясь не смотреть на нее и не вслушиваться в громкие рыдания, пока относил коробки в машину. Нана не останавливала его, хотя Тсуна ожидал, что она попробует предпринять что-то, чтобы заставить его передумать, но нет, утерев слезы, женщина крепко обняла его и проводила до двери. Выходить во двор она не стала, и Тсуна был искренне благодарен ей за это — не знал, как сам бы отреагировал и смог бы уехать. Пристегиваясь ремнем безопасности и вслушиваясь в болтовню таксиста, Тсуна наблюдал, как крыша его родного дома становится меньше, а потом и вовсе скрывается за поворотом, и думал, что может быть его отношения с мамой еще можно было спасти.

***

      Дела с поиском квартиры шли худо. Оказывается, найти подходящий вариант под самое Рождество задачка не из легкий, но Тсуна не сдавался. Благо из отеля его никто не гнал и денег хватало оплатить номер на пару недель вперед и не беспокоиться о том, что можно остаться без крыши над головой. И хоть Тсуна приезжал туда только переночевать и принять душ, ощущение личного пространства и места, где он точно сможет отдохнуть, стоили того, чтобы платить по двойному рождественскому тарифу. Все стоило того, чтобы возвращаться в номер и чувствовать себя в безопасности.       Тсуна выписал очередной номер очередного риэлтора на бумажку и вздохнул, понимая, что и этот вариант, скорее всего, не принесет результатов. Квартира на сайте обещала уют и тепло, двадцать минут от офиса на общественном транспорте и полчаса на велосипеде, но Тсуна уже повидал достаточно этих уютных и теплых в двадцати минутах от, чтобы понимать, что от обещанного его ждет максимум тепло, а добираться до работы придется час, а то и больше — за неделю поисков он побывал в десятке подобных квартир, а отмел на этапе созвона еще больше, так что особого позитива на счет этой не испытывал. И слава всем богам за существование отелей — он и подумать боялся, что бы с ним стало, если бы однажды один умный человек не додумался сдавать номера в гостиницах как апартаменты для таких вот отчаянных искателей, как он. — «Зеленый двор и детская площадка, выполненная из материалов для защиты ваших детей, обещают»… — Тсуна вздрогнул, едва не подпрыгнув на месте, когда над ухом раздался знакомый голос начальника. — Миссис Савада наконец-то выгнала тебя из дома?       Широкая ладонь Реборна удержала Тсуну от падения, пригвоздив к месту тяжестью и ощущением абсолютного игнорирования личного пространства. Мужчина подошел так тихо, так незаметно, что оставалось только гадать, сколько же времени он провел за спиной, пока не дал знать о своем присутствии. Хотелось верить, что он только подошел и сразу же принялся привычно издеваться, но Тсуна слишком хорошо знал своего начальника и был уверен, что не замечал его как минимум пять минут, а то и все десять — Реборн никогда не упустит возможности поиздеваться над ним. — Нет, — буркнул Тсуна, сворачивая окно браузера с рекламными объявлениями, и абсолютно чистый лист документа, где к обеду должен был быть как минимум скелет статьи, заставил его судорожно свернуть и приложение офиса, пока начальник не увидел. — Я сам съехал. — Да? А так и не скажешь, что кто-то отрастил зубки, — Реборн хмыкнул, и по тону его, насмешливому, ироничному, было ясно, что потуги спрятать признаки отлынивания от работы не прошли мимо. Реборн видел, конечно же Реборн видел, мысленно взвыл Тсуна. — Вы ведь сами сказали, что пора что-то делать со своей жизнью, — Тсуна стыдливо потупил взгляд в стол, на котором были разбросаны фантики от конфет, смятые бумажки и перечеркнутые листы с новостями — признаки чего угодно, но явно не активного написания статьи. — А еще я говорил, что на работе нужно заниматься работой, — дыхание мужчины обожгло ухо, — но не припомню и дня, чтобы ты следовал моему слову. Даже удивился, когда увидел, что ты так сосредоточенно что-то ищешь. Думал, за голову взялся, но ты меня не разочаровал.       Насмешливость в голосе и явно уверенная поза начальника не оставляли Тсуне и шанса на капитуляцию, а он бы с большим удовольствием поднял белый флаг и ретировался куда-нибудь из этого адского места, потому что еще немного, и на его щеках можно будет жарить бекон — настолько красными и горячими от смущения и стыда они были. — Реборн-сан, — Тсуна тихо взвыл, получилось так жалко и тонко, что ему самому не по себе стало. Он развернулся медленно на кресле и посмотрел на начальника. — Я еще ищу информацию для статьи. — И как успехи? — Реборн опирался на спинку соседнего стула, скрестив руки на груди, и выглядел, на удивление, не злым. В глазах, не скрытых привычной тенью шляпы, плясали лукаво черти, а на губах застыла ироничная ухмылка. Кажется, он был в хорошем настроении. — Ну… — Тсуна потер затылок и попытался улыбнуться, чтобы хоть немного смягчить нрав начальника, — информации не очень много… — Потому что ты ее и не искал, — Реборн хмыкнул, и черт бы побрал этого человека за то, как он умеет читать людей.       Тсуна действительно даже не прикасался к теме статьи, все его мысли крутились вокруг поиска квартиры и переключиться никак не получалось. Рождество хотелось встретить в своей квартире, а не среди таких же одиноких душ и счастливых парочек, которые приехали в Нью-Йорк на отдых. Конечно, арендованную квартиру с трудом можно назвать своей, но это явно лучше, чем торчать в четырех стенах в праздник в одиночестве и слышать через тонкие стены, как другим весело. Не то что бы Тсуна собирался отмечать Рождество, во-первых, ему было не с кем, а во-вторых, элементарно негде. Раньше праздник проходил в доме Савада, за большим столом собиралась вся семья, приходили друзья Тсуны, Джотто и Дино, заглядывали соседи, и веселье не стихало ни на секунду, наполняя дом уютом и теплом. Тсуна обожал этот день, как ребенок, преисполненный верой в чудо, он вычеркивал дни в календаре и с нетерпением ждал момента обмена подарками. А сейчас его жизнь была в руинах, Джотто с семьей собирался уехать в другой штат, Дино и Сквало едва будут рады его видеть, а к матери Тсуна и сам не пойдет — отношения у них, мягко сказать, были так себе. Тсуна не звонил, ограничиваясь сообщениями раз в пару дней, так что о каком-то счастливом празднике и речи не шло. Но найти квартиру до дня икс все же хотелось.       Тсуна поднял на начальника взгляд, пропитанный виной и искренним сожалением, и хотел уже было начать извиняться, но был прерван раздраженным взмахом руки. — Даже не начинай, — Реборн фыркнул, отталкиваясь от стола. — До конца рабочего дня план с ссылками на источники должен быть у меня на почте. И, видят боги, если ты продолжишь витать в облаках…       Мужчина не договорил, но ему и не надо было, чтобы Тсуна понял всю глубину угрозы. Никто не собирался жалеть несчастного бездомныша, оставленного на произвол судьбы в самый канун Рождества, а Реборн — тем более. Тсуна вообще не знал, что должно произойти, чтобы этот человек проявил хоть к кому-нибудь жалость. Казалось, что в личном арсенале жизненных принципов Ренато Синклера сострадание и эмпатия просто отсутствовали, не сформировались в юности или намеренно игнорировались годами, да черт его знает. Но прямолинейность и эффективная жестокость восхищали и заставляли желать разгадать тайну личности директора информбюро CNN.       Тсуна вздрогнул, когда дверь в кабинет его пугающего величества Реборна-сана с грохотом закрылась, и нехотя закрыл вкладку с рекламными объявлениями. Работа есть работа, и как-то странно жаловаться на то, что в рабочие часы заставляют заниматься рабочими задачами, но если бы у него была такая возможность, он бы ей воспользовался непременно.       Через сорок минут с лишним беспрерывного поиска материалов, в правом нижнем углу всплыло уведомление о входящем сообщении. Отправителем числился Реборн, и Тсуна даже осмотрелся по сторонам, прежде чем открыть письмо. В нем не было ничего, кроме ссылки и лаконичного «позвони после обеда». Он недоуменно вчитывался в слова, словно они могли открыть портал в тайные познания человечества, с замиранием сердца перешел по ссылке и чуть не упал со стула, когда прогрузилась страница риэлторского агентства и фото идеальной по всем параметрам квартиры.       Черт возьми, Ренато Синклер определенно умел удивлять!

***

      Тсуна долго не решался набрать номер риэлтора, но на четвертый день безрезультатных поисков и осмотров «идеальных по всем параметрам» вариантов, все же сдался и позвонил — дальше тянуть было уже не куда. Рождество стремительно приближалось, оставалась какая-то неделя до того момента, как в миллионах домов за большим столом встретятся дальние родственники, друзья и прочие близкие люди, которым положено справлять праздники вместе, а Тсуна до сих пор засыпал в четырех стенах съемного номера и начинал медленно ненавидеть риэлторов и все, что с этим связанно. И хоть Тсуна испытывал внутренний протест при мысли воспользоваться помощью начальника, почти обоснованно ожидал подвоха и с большим сомнением набирал выученные уже наизусть цифры, — так часто он смотрел на контакт риэлтора, не в силах заставить себя с ним что-то сделать, — все прошло более чем хорошо. Договорившись о встрече утром, тем же вечером Тсунаеши подписывал договор аренды на год — квартира действительно была идеальной. Имела небольшой балкон с видом на залив, чуть дальше виднелся зеленый островок Центрального парка, а две комнаты и небольшая кухонька действительно дарили долгожданный обещанный уют. Квартира досталась ему почти за даром, чуть выше рыночной стоимости, но Тсуна видел объявления из этого района и прекрасно понимал, что без влияния конкретно одного человека не обошлось. Но жаловаться не приходилось — идеальнее варианта ему все равно за такой короткий срок не найти, и теперь он со стопроцентной вероятностью Рождество встретит именно здесь. В пятиэтажном каменном домике с видом на Гудзон. Мог бы он быть счастливее? Едва ли. — Войдите, — голос из-за двери кабинета раздался спустя пару секунд после стука. Тсуна потоптался на месте, сжимая в руках пару стаканов с кофе из любимой кофейни начальника, и нерешительно заглянул в кабинет.       Реборн сосредоточенно вычитывал что-то в компьютере, хмурился, жесткая ухмылка трогала тонкие губы и пропадала так же стремительно, как и появлялась. На вошедшего он едва ли взглянул, кажется, и без того зная, кто мялся в дверях его кабинета. Тсуна невольно поежился — этот человек умел одновременно восхищать и пугать его до усрачки, не произнося и слова. — Эм.. Реборн-сан... — Помолчи две минуты, — мужчина вскинул руку, призывая к тишине, и сосредоточенно взгляда от экрана ноутбука не отрывал. Затем потянулся к телефону, набрал чей-то номер, зажал трубку плечом и, продолжая печатать, бросил пару фраз на итальянском с таким видом, словно проклинал кого-то и насылал самые адские кары. По крайней мере, так казалось по раздражению в голосе и острому взгляду, который он так и не удосужился оторвать от экрана. Затем все стихло на двадцать секунд, Тсуна не считал, честно, Реборн устало потер переносицу, чертыхнулся и наконец поднял на гостя взгляд. — Давай сюда. — Что? — Тсуна оторопело вздохнул, не понимая, что именно от него хотят, и во все глаза уставился на начальника. — Что-что, кофе давай сюда. Быстро. — Тсуна поежился под раздраженными нотками, но стаканчик быстро оставил на краю стола. Реборн сразу сделал глоток и, кажется, подобрел на глазах. — Что у тебя? — Эм, я это... — Тсуна замялся под пристальным взглядом, склонился в традиционном поклоне и затараторил: — Спасибо за контакт риэлтора. Вы мне очень помогли с поиском квартиры, я уже заключил договор и въехал. — Не части, — Реборн хмыкнул, в его глазах промелькнула какая-то обреченная усталость, и он вздохнул. — Не за что, я всего-лишь возвращал должок одному приятелю. — И все же, — Тсуна выпрямился и мягко улыбнулся, видя эту странную перемену во взгляде мужчины. — Вы правда мне очень сильно помогли. Я думал, что так и останусь жить в отеле до скончания времен, потому что снять квартиру в Нью-Йорке перед Рождеством просто невозможно. А тут самый центр, да и квартира такая чудесная. — Рад, что тебе понравилось, — уголки губ мужчины изогнулись в привычной чуть насмешливой ухмылке, а Тсуны от этого простого жеста что-то потеплело в груди. — Надеюсь, ты не забыл о том, что в Сочельник будет банкет? — он изогнул бровь и по медленно нарастающей панике на лице мальчишки понял, что вопрос был риторическим. Реборн возвел глаза к потолку, словно просил у всех богов разом терпения, и вздохнул. — Приведи себя в порядок, Савада. Ты должен сказать речь и представить статью о Хомсе. Это ты, надеюсь, не забыл?       Тсуна виновато улыбнулся и поставил на стол начальника небольшую картонную коробку с десертами, сдерживая желание почесать неловко затылок, потому что — да, забыл. Он так погрузился в собственные проблемы, что забыл буквально обо всем на свете, что уж там говорить о мероприятии, подготовку к которому закончил почти месяц назад? Тсуна не помнил то, что было день назад, у банкета не было и шанса, честно говоря. — Не удивительно, — Реборн внимательно рассмотрел этикетку на коробке — Тсуна два дня ходил по пятам за секретаршей начальника, пытаясь вызнать, какие сладости ему по душе, и кажется, не прогадал, судя по удовлетворенной улыбке, что на мгновение скользнула по губам мужчины. — Карен пришлет речь вечером. Потрудись выучить до двадцать четвертого. Если ты облажаешься, никакая слава выжившего тебя не спасет. — Так точно, сэр, — Тсуна смущенно пробормотал и отошел на шаг, собираясь как можно быстрее выбраться на свежий воздух, пока его щеки мучительно краснели от стыда. — Я вас не подведу.       Тсуна резко развернулся и направился к дверям, считая, что разговор окончен, но голос начальника настиг его почти у самой двери, заставляя застыть на месте. — И Савада, — в голосе слышались знакомые насмешливые нотки, — после банкета у нашего отдела корпоратив в твою честь, не потеряй туфельку, пока будешь выбираться из тыквы.       Тсуна что-то невнятно проблеял в ответ и пулей вылетел из кабинета. От смущения и мучительного стыда у него горели даже плечи. Черт бы побрал этого человека!