Точка (не)возврата

      Тсуна и не думал, что произносить речь о Хомсе и трагедии, которую приносит в семьи война, перед сотней коллег будет так волнительно. Нет, речь была идеальной — Карен постаралась на славу, а он, заучив слова безукоризненно, смог подобрать интонации, чтобы зажечь давно позабытый многими огонь в глазах и вызвать первые, но далеко не последние, слезы в этот вечер. Фотографии были тепло приняты, центральной была уже знакомая многим «Девочка с цветами», и Тсуна слышал, как восторженно отзывались некоторые коллеги, хвалили его интуицию в выборе кадров и силу воли, которая не позволила все бросить и оставить дело всей жизни позади. Им необязательно было знать, что выбора возвращаться или нет у Тсунаеши не было — Реборн решил за него, и только сейчас, сжимая в руках награду «Журналист года» он понимал, насколько был благодарен этому человеку. Кто знает, как сложилась бы его жизнь, если бы тогда Тсуна не позволил Реборну поставить себя перед фактом и заставить продолжать. Может, он бы и вовсе не стоял сейчас здесь в окружении коллег с похожей судьбой, а может и вовсе бы не стоял — Тсуна не знал хватило бы ему моральных сил продолжать свою пустую жизнь.       Мероприятие проходило в большом банкетном зале на восемнадцатом этаже отеля на Манхэттене, снизу бурной рекой текла жизнь — до Рождества оставались какие-то часы, совсем скоро загорится огнями елка на центральной площади у Рокфеллер-центра, и отсюда было видно ее макушку, украшенную яркой звездой, и людей, что стремительно шли к площади, желая занять лучшие места. В полночь там будет не протолкнуться, и Тсуна был рад, что хотя бы отсюда сможет увидеть этот торжественный момент. Если не сбежит в тепло своей квартиры раньше, устав от пристального внимания, конечно.       Раньше он отмечал Сочельник с семьей и друзьями, с Дино они ходили на каток и веселились до самого вечера, а потом встречались на вечеринке по случаю с друзьями и веселились всю ночь. А сейчас Тсуна и не знал, как Дино и друзья проводят праздник — едва ли в свои тридцать они так же заливаются алкоголем и танцуют до утра, скорее всего каждый предпочитает провести время в кругу семьи или с партнером где-нибудь в уютном ресторанчике или дома. А Тсуна даже елку поставить не успел — последние дни на работе были просто адскими, он уходил рано утром и приходил поздно вечером, желая привести все дела в порядок и закрыть все хвосты, чтобы начать новый рабочий год с чистого листа. В этом году начальство распустило их на пару дней раньше, видимо посчитав, что многие из них пахали весь год слишком усердно, и заслуживали пару лишних дней с семьей. Тсуна к ним, конечно, не относился, и вызвался быть дежурным журналистом — новости не замирали и не исчезали с приходом праздников, жизнь продолжалась, и кто-то должен был выполнять работу. Но Реборн одарил его таким взглядом, что стало сразу ясно — ему не доверят даже освещать новогодние детские праздники в одиночку, не то что выпускать политические и злободневные статьи. Спорить было бесполезно, оставалось только покориться Судьбе, а точнее воли Ренато Синклера, и сдаться. Что Тсуна и сделал с великим, к своему стыду, удовольствием. — Я думал, ты только на работе в облаках витаешь, — голос начальника, раздавшийся за спиной, заставил Тсуну вздрогнуть и обернуться. Реборн в своем бордовом костюме выглядел просто потрясающе, темно зеленая сорочка подчеркивала оливковую кожу в вырезе ключиц, и Тсуна невольно залюбовался им всем, сжимая пальцы на тонкой ножке бокала с шампанским. — А это твое перманентное состояние. — Я просто задумался — буркнув, Тсуна снова отвернулся к окну, видя краем глаза, что мужчина поравнялся с ним, тоже застыл напротив панорамы ночного города. — Ты последние двадцать минут пялишься в окно, — Реборн хмыкнул, в его глазах отражались огоньки гирлянд и таблоидов с крыш соседних домов, — вечер пришелся не по вкусу? — Вы следили за мной? — Тсуна удивленно приподнял бровь, чуть сильнее сжимая бокал, и отвернулся — мужчина был слишком красив в антураже этого вечера, и Тсуна все чаще ловил себя на мыслях, которые не должны возникать при взгляде на начальника. — Следить за сотрудниками обязанность любого начальника, — Реборн повел плечом, — а за тобой, — он ухмыльнулся, прежде чем продолжил, — считай, личный долг.       Он не сказал прямо, но Тсуна прекрасно научился читать между строк и улавливать интонации Синклера. Начальник слишком хорошо знал и про неуклюжесть, и про слабую социализацию, и про привычку выпадать из мира и не смотреть под ноги. Никто не хочет смотреть, как человек, получивший главную награду вечера, из-за собственной неуклюжести нелепо врезается в гостей или падает, прихватив с собой все содержимое стола. Было обидно, честно говоря, но вполне справедливо — Тсуна действительно мог устроить хаос, задумавшись о чем-то слишком глубоко, и не заметил бы ничего даже. Так что повышенное внимание начальника и, вероятно, Хибари, что почти весь вечер провел в компании Ямамото и Сасагавы из спортивного отдела, было вполне обосновано, как бы Тсуне не хотелось это признавать. Но было что-то еще, что-то скрытое, запрятанное в самую глубину глаз, что-то, что он пока не мог осознать, но уже видел первые ростки.       Реборн и сам не понимал, что интерес его вызван далеко не должностными обязательствами, он весь вечер то и дело искал мальчишку взглядом, чтобы быстро убедиться, что тот не натворил дел, и тут же терял интерес, возвращался к светским беседам и перебрасыванию колкостями с близкими коллегами, пока что-то не заставляло его вновь искать Саваду взглядом. Это было странно, непонятно и ново, но Реборн не из тех, кто позволяет легкому неудобству влиять на настроение и темп вечера, так что смирился с неизбежностью и пообещал себе подумать обо всем позже. — Вы преувеличиваете масштаб катастрофы, — Тсуна усмехнулся уголком губ, косясь на мужчину. — Преуменьшаю, я бы сказал.       Их прервал высокий блондин в строгом синем костюме и такой яркой улыбкой, что стало почти физически больно от ее света. Мужчины о чем-то завели диалог, то и дело проскальзывали итальянские фразы, а затем и целые предложения, и Тсуна поспешил отвернуться, стараясь не вслушиваться в непривычную речь. На площади уже сгущался народ, веселились дети, и казалось, что даже сквозь толщу крепленного стекла можно было услышать их смех. Тсуна вдруг почувствовал навязчивое желание сбежать отсюда, пойти к площади и влиться в беззаботно веселящуюся толпу людей, словно ему снова двадцать и за плечами нет ужасающего опыта. Тсуна сжал ножку многострадального бокала, всматриваясь в окно, и думал, что маленькая Джо наверняка сейчас тоже беззаботно смеется и достает отца просьбами поиграть в принцессу и дракона. Это была любимая игра племянницы, Тсуне в ней часто доставалась роль отважного принца, который спасает принцессу из замка, а Джотто изображал страшного дракона и делал вид, что его совсем не волнует то, что приходится делиться ролью принца с младшим братом. Но он слышал, как Джотто ворчливо жалуется жене на то, что его маленькая принцесса выбрала другого принца, хоть и делал вид, посмеиваясь, что все в порядке.       Тсуна отвернулся от окна и допил шампанское, наблюдая за гостями вечера. От обилия шикарных платьев и костюмов рябило в глазах, все смеялись, улыбались, делились какими-то историями из жизни и профессиональной сферы, как старые добрые друзья, словно позабыли на миг с какой грязью и болью им приходилось сталкиваться каждый день. Он нашел взглядом Ямамото, что ненавязчиво удерживал руку на поясе Хибари, и с явным интересом слушал истории коллег партнера. Тсуна было шагнул к нему, желая погреться в тепле улыбки лучшего друга, но отмахнулся от этой идеи — Хибари выглядел слишком расслабленным и довольным жизнью, наслаждаясь вечером и компанией, и Тсуна понимал, что если вторгнется в эту идиллию, то Кёе снова придется натягивать маску профессионализма и следить за ним в оба. Отношения у них, мягко говоря, не клеились, Хибари почему-то не мог позволить себе расслабиться рядом с ним, а Тсуна не то что бы очень горел желанием знакомиться с ним ближе — хватало и того, что они вместе работают и дорожат одним человеком. Так что Тсуна только улыбнулся, поймав взгляд Такеши, и отсалютовал пустым бокалом, думая, как бы незаметно от всех улизнуть.       Официальная часть вечера уже закончилась, здесь остались только сотрудники информбюро и их плюс один, а Тсуна не мог больше находиться среди этих непринужденных улыбок и веселых разговоров. Корпоратив в его честь, если верить Реборну, проходил так, словно его здесь и не было вовсе, и это угнетало — он так и не смог за эти несколько месяцев найти среди коллег друзей, а все общение с ними сводилось к рабочим моментам. Так что делать ему здесь больше решительно нечего и, оставив на подносе проходящего мимо официанта опустевший бокал, Тсуна немного побродил по залу и поспешил сбежать. Юркнул в узкий коридор, ведущий к лифту, дождался, пока на небольшом экранчике высветится нужный этаж, и облегченно вошел в кабину лифта, понимая, что смог уйти незамеченным и не привлек к себе много внимания. — Уходить не попрощавшись — правила дурного тона, Савада, — чужая рука остановила створки лифта как раз в тот момент, когда они должны были захлопнуться и увезти Тсуну на нижний этаж в гардероб. Он знал этот голос слишком хорошо, чтобы хотя бы попытаться придумать отмазку. — Сбегаешь? — Реборн вошел в лифт и нажал на кнопку первого этажа. — Да, — честно признался Тсуна, даже не пытаясь соврать — бесполезно, Реборн видел его насквозь. — Разве вам не надо следить за сотрудниками? Вдруг кто-то напьется и снесет стол. — Ты здесь, а значит катастрофу можно считать ликвидированной, — мужчина ухмыльнулся. — Куда бежишь?       Тсуна растерянно посмотрел на начальника, не зная, что ответить. Делиться планами сходить посмотреть на то, как зажигается елка, он не собирался — стало как-то мучительно стыдно, ведь он мог вполне и понаблюдать из окна, вид с восемнадцатого этажа открывался на площадь целиком, можно было подробно застать каждый момент и не толкаться в толпе. Но какое-то странное желание оказаться среди толпы людей, стать единым целым с общим желанием разделить чудо публично, гнал его на площадь и заставлял сознательно отказываться от комфорта. — Домой, — легко соврал Тсуна, — устал за вечер. — У меня есть идея получше.       Реборн усмехнулся, и было в этой усмешке что-то темное и пугающее, заставляющее Тсуну нервно сглотнуть.

***

      Шустрые вездесущие мурашки рассыпались по спине, скользнули куда-то ниже к пояснице и тут же разбежались по всему телу. Тсуна выдохнул, чувствуя, как настойчивые губы Реборна оставляли следы на шее, как крепкие жадные ладони сжимали бедра, холодя и кидая в жар одновременно. Тсуна не ожидал, что идеей получше в исполнении Реборна будет короткая поездка до его дома, во время которой мужчина загадочно молчал и отбивал ритм пальцами по колену, а как только входная дверь холостяцкой берлоги закроется, Тсуна окажется в нее же и вжат. В дверь, разумеется. Тсуна побоялся открыть рот, чтобы спросить какого черта вообще происходит, осознавая, что выдаст себя с головой — потому что и себе признаться не мог, что ему нравилось. Нравилось, как эти руки властно и вместе с тем обманчиво спокойно держат его, нравилось, как губы, жалящие, горячие, находили самые чувствительные места на коже. Собственное тело предавало его, отзывалось на ласки, распалялось жаркой волной, и Тсуна не находил в себе сил сопротивляться. И не хотел, если уж быть честным, Реборн был загадкой, которую он мечтал разгадать, и если эта ночь добавит пару переменных в головоломку, он не был против. Не когда его так целуют.       Реборн хмыкнул, когда дрожащие руки мальчишки накрыли ремень брюк и быстро расправились с ним, расстегнули ширинку. Вопреки дрожи, Савада уверенно делал то, что желал, точно был уверен в каждой секунде этого вечера. Реборн усмехнулся и протяжно застонал, когда с него стянули брюки вместе с трусами, а к бедру прижалась пылающая жаром щека. Мальчишка не спешил, отчего-то замерев на коленях на пару мучительно долгих секунд, — и нет, Реборн не считал, сгорая в ожидании, — и прильнул ближе, отерся щекой о кожу. Словно хотел почувствовать не только желание, так отчетливо заметное в полутьме коридора, но и обычное человеческое тепло.       Ладонь мужчины легла на темные волосы, поражая мягкостью и терпеливостью, и направила как надо, надавила, призывая к действию, и Тсуна сглотнул вязкую слюну, поднимая взгляд на Реборна. Что-то отыскав во взгляде мужчины, он послушно открыл рот, головка скользнула между припухших губ — и Тсуна ощутил, как внизу живота взрывается и рождается сверхновая, не меньше. Вязкая капля упала на язык, обжигая солью и терпкостью вкуса, Тсуна прикрыл глаза и, ухватившись за края шелковой сорочки дрожащими пальцами, плотно обхватил головку губами. Тяжесть на языке, привкус соли, тихие вздохи мужчины, приглушенные шумом в ушах, и большая, горячая ладонь в волосах добавляли уверенности, и Тсуна позволил себе отбросить все сомнения. Очертил языком контур головки, оттянул крайнюю плоть, касаясь там, где чувствительнее всего, и, услышав тихий вздох, понял, что делает все правильно.       Реборн, зарывшись пальцами в удивительно мягкие волосы, потянул на себя, вынуждая действовать, и Тсуна поддался, покорно сдался на милость чужим рукам, пропуская член с каждым движением все глубже, пока не почувствовал, как головка упирается в заднюю стенку горла, а собственное тело сводит судорожным возбуждением. Реборн, придерживая себя рукой, надавил на подбородок мальчишки, огладил нижнюю губу большим пальцем и толкнулся глубже. От этого жеста отчего-то защипало в носу, Тсуна шумно выдохнул и расслабил горло. — Открой глаза, — тут же последовал приказ, и Тсуна, не в силах ослушаться, покорно раскрыл мокрые от влаги ресницы, поднимая на мужчину вопрошающий взгляд. — Хочу видеть тебя. Продолжай.       Тсуна старательно доводил мужчину до пика, сжимая ткань рубашки до вмятин и складок, пока требовательные и четкие приказы подсказывали, как надо. И Тсуна покорно слушался, ловя каждое слово, и уже через несколько минут почувствовал, как под ладонями напрягаются мышцы живота. — Достаточно.       Тсуна недоуменно отстранился, облизывая губы, и поднял на мужчину удивленный взгляд. Реборн тяжело дышал, от привычной укладки не осталось и следа, но внимание привлекли глаза — затуманенные пеленой возбуждения, темные, почти горящие голодом в полутьме коридора. Он привалился спиной к стене и, судя по упрямо сжатой челюсти, едва сдерживался от того, чтобы не довести начатое до конца. — Прими душ, — Реборн взлохматил волосы и отстранился от стены, направляясь в сторону одной из дверей.       Тсуна сглотнул, гулко и тяжело, слизывая остатки влаги с уголков губ, и проводил мужчину взглядом. В груди сердце заходилось в страхе от собственной безбашенности, которая привела его сюда и заставила сделать то, о чем он даже мечтать не думал. Переспать со своим начальником, которого боялся и желал разгадать одновременно? Прошлый Тсуна бы никогда на такое не решился, но прошлого Тсуны нет, умер под завалами Хомса, а нынешний с легким трепетом и удивлением желал узнать и получить все то, что этот мужчина был готов ему предложить.       Тсуна усмехнулся про себя, почему-то казалось, что Реборн готов дать ему намного больше, чем думал сам. Или это он желал получить от мужчины все?       Тсуна поднялся на дрожащих ногах и направился в душ знакомым путем — кто же знал, что однажды побывав в этой квартире случайным гостем, он вернется сюда совсем не случайно, а намеренно, стремясь получить все, что ему готовы дать. Горячая вода смывала напряжение из тела, ласкала кожу, тронутую чужими губами, и подстегивала какую-то сумасшедшую уверенность довести начатое до конца. Именно это желание заводило Тсуну, разгоняло кровь по венам, вынуждало желать большего, подгоняло к тому, что неизбежно случится сегодня. Потратив на душ добрые полчаса, Тсуна не стал одеваться, только завернулся в полотенце и невольно замер напротив широкого зеркала, думая вдруг, что сказала бы его мать на это все. Была бы она в восторге от того, что ее сын был готов добровольно лечь под человека, который изменил всю его жизнь одним легко брошенным словом? Думала ли она, что ее ребенок будет так откровенно желать мужчину, что был старше его на десяток лет, замерев в его ванне перед запотевшим зеркалом и всматриваясь в отражение? О, Нана бы сошла с ума, но Тсуне плевать, потому что рассудок покинул его с первым жалящим поцелуем в шею.       Не зная, какая из дверей вела в хозяйскую спальню, Тсуна толкнул дальнюю и порадовался своей развитой интуиции — Реборн ждал его в одних брюках в глубоком кресле и лениво покачивал бокалом с янтарной жидкостью. Рядом на столе нашлась открытая бутылка и второй бокал, но Тсуна тряхнул отрицательно головой — откуда-то в нем теплилось желание запомнить эту ночь подробно от и до, и он, замерев в дверях, ждал разрешения войти. Продолжить то безумие, что было начато в коридоре. В комнате царил полумрак — лишь лампа рядом с креслом давала освещение, да отблеск таблоидов из окна падал на кровать. Но этого было достаточно, чтобы увидеть голод в темных глазах, и поддаться его зову. Тсуна закрыл за собой дверь, вздрагивая от громкого хлопка, и невольно подумал, что вся эта ситуация больше похожа на ожившую фантазию, сошедшую со страниц бульварных романов, но едва ли взгляд книжного героя мог так жечь, как жгли его пристальные глаза Реборна. Но Тсуна выдержал взгляд прямо, хоть по щекам уже расползался румянец алый, потому что хотел узнать то, что всегда было скрыто от его глаз, заглянуть за завесу плотных штор театрального занавеса и убедиться лично в том, что его хотели. Едва ли не так же сильно, как хотел сам Тсуна.       Тсуна елозил коленями по шелковым простыням и сжимал ими же бедра мужчины, жадно целуя чужие губы. Реборн удерживал его на коленях, придерживал раскаленными ладонями под лопатками и неохотно целовал в ответ. Казалось, эта часть ему не особо нравится, но по тому, как крепло чужое возбуждение, упираясь в бедро, было ясно, что мужчина делает это для вида, и обжигающие, требовательные укусы говорили об этом же. Тсуна никогда не думал, что все обернется так, что его так по собственнически поцелуют в шею, укусят в плечо, оставляя расцветать наутро болезненный след, а затем резко уронят на спину и поцелуют так, что перед глазами запляшут звездочки. От восторга и возросшего вмиг возбуждения. Под брюками у Синклера не оказалась ничего, Тсуна, скользя ладонями по крепкой спине, тихо ахнул, когда горячая и влажная головка скользнула меж ягодиц, тронула раскрытые мышцы, дразня и не давая главного. Его снова повернули, бесцеремонно поставили на колени, давление на пояснице заставило выгнуться так, как надо. Тсуна не препятствовал, утыкаясь носом в шелк подушки, он покорно позволял мужчине делать все, что заблагорассудится, стараясь не думать о том, как сильно раскрыт перед незнакомым, по сути, человеком, и о том, как сильно ему это нравилось.       По ягодицам потекла вязкая теплая смазка, чужие пальцы размазали по кольцу мышц, потерли растянутые чувствительные края и нырнули внутрь, вышибая из Тсуны весь воздух. Он застонал протяжно, хватая пересохшими губами, и поерзал, возбужденный до той степени, когда хотелось отдаться на милость ситуации целиком и полностью — и не только ей. Но Реборн не спешил, отчетливо понимал, что полчаса в душе мальчишка провел не просто так, но отчего-то медлил, скользя взглядом по покрасневшим ягодицам и изгибу позвоночника. Он наклонился, накрыл тело Савады своей тенью и широко собрал языком капельки пота под лопаткой, укусил нежную кожу, вызывая тонкий вздох. Дыхание его на секунду сбилось, затихло, затем послышалась легкая усмешка, и Тсуна получил то, чего так отчаянно желал — чувство наполненности и окончательности момента, когда широкая грудь прижалась к выгнутым лопаткам. — Какой отзывчивый, — Тсуна обронил вздох, смежив ресницы, и вслушивался в хриплый голос мужчины. Кажется, он не один сходил с ума. И ответить, ничего не мог, захлебываясь в стонах.       Реборн опустил горячие ладони на пояс чуть повыше ягодиц, надавил на ямочки на пояснице, и Тсуна окончательно потерялся в ощущениях. Он подмахивал бедрами навстречу выверенным движениям, выгибался в спине, едва ли не до хруста позвоночника, плавился под обжигающим дыханием и едва ли хотел, чтобы это когда-нибудь заканчивалось. Как в бреду, он шептал имя мужчины, сжимал внутри член, сбивая с ритма, и вертел задницей, кажется, даже умолял не останавливаться никогда. — Нетерпеливый, — к шее прижались сухие губы, изогнутые в усмешке, — требовательный, — поцелуй ужалил в плечо чуть выше укуса, что уже наливался синяком. И если бы Тсуна не тонул в неге откровенного наслаждения, он бы обязательно сказал что-то в ответ, попросил мужчину заткнуться, но он мог лишь выстанывать его имя и молиться, чтобы этот момент никогда не заканчивался.       Дальнейшее Тсуна уже помнил смутно, потому что Реборн отстранился на мгновение и вошел под другим углом, задевая разом и простату и, кажется, саму природу личности Савады Тсунаеши. Потому что когда он задал именно тот темп, который заставлял задыхаться, Тсуна понял, что забыл все на свете, а не только собственное имя. Реборн трахал его в едином ритме, удерживая под животом, кончики пальцев требовательно давили под пупком, от чего по телу расползались жгучие мурашки, а мозг забывал отдавать команды телу, зациклившись на наслаждении, что окружало его со всех сторон. — Красивый, — хриплый выдох обжег кожу, вышибая воздух из груди.       Тсуну выгнуло в ту же секунду. До боли стискивая наволочку подушки, он крепко зажмурился и с громким стоном излился на простыни, пачкая живот и грудь. Обессилено рухнув на живот, он хрипло постанывал, ощущая, как мужчина дернулся, сжал крепко его бедра и отстранился, чтобы снять с себя резинку и кончить на поясницу мальчишки. Тсуна не мог видеть его лицо в этот момент, все еще приходя в себя после бурного оргазма, и, засыпая за секунды, думал, что в следующий раз заставит себя смотреть до конца.       Сквозь полудрему, он ощутил, как чужие руки обтерли его чем-то мокрым, а потом в комнату ворвался звук ночного города и терпкий запах никотина.