Точка (не)возврата

— Проснулся? — Реборн стоял в дверях привалившись чуть к дверному косяку в одних домашних штанах низко спущенных на бедрах так, что можно было видеть все ночные художества. Мужчину словно дикая кошка подрала, выглядел он так, точно ввязавшись в драку со зверем, вышел победителем, но не обошлось без трофеев с той стороны.       Тсуна натянул одеяло почти до самого носа под пристальным взглядом, боясь представить, что у него самого расцветало на теле — Реборн с ним не нежничал, и было в этом откровении что-то такое грязное, такое… обжигающее, что на мгновение захотелось спрятаться. И в тот же момент скинуть тяжелую ткань одеяла и предстать перед ним во всей обнаженной красе — со следами от жадных поцелуев и рук, демонстративно, откровенно показательно, чтобы образ его такого, изнеженного ночными ласками, довольного произошедшим, отпечатался на внутренней стороне век мужчины надолго, нет — навсегда. Но Тсуна лишь смущенно улыбнулся и кивнул. — Прими душ и иди завтракать, — Реборн, скользнув взглядом по порозовевшим тсуниным ушам, хмыкнул, развернулся и скрылся в хитросплетении архитекторской мысли.       Тсуна, откровенно говоря, планировал малодушно сбежать. Проснувшись и не обнаружив в постели Синклера, он было вздохнул с облегчением — как общаться с начальником после того безумия, что они творили ночью, он не имел малейшего понятия, и мысль по-быстрому собрать шмотки и выскользнуть за дверь показалась достаточно адекватной. Всяко лучше, чем неловко извиняться за вчерашнее, придумывая тысячу и одну отговорку, а потом пристыженно вылететь из квартиры под пристальным взглядом.       Нет, Тсуна до конца дней своих планировал шкериться по отделу и с начальником решительно не пересекаться дольше положенного, умело притворяясь ветошью или создавая видимость бурной работы. Благо, с этим у него проблем никогда не было, по-крайней мере, для остального отдела Тсуна хорошо создавал вид увлеченной работы, а Реборн большую часть времени все равно проводил на встречах и в кабинете, так что план имел право на жизнь. Имел, пока в голову не закралась одна крамольная мысль, от которой одновременно поплохело и стало очень хорошо — ему понравилось. Ему чертовски сильно понравилось то, что происходило ночью, то, каким нетерпеливым и властным был Синклер, как не скрывал своего удовольствия и делал ему, Тсунаеши, хорошо. И он, краснея щеками, ушами и всем тем, чем еще можно покраснеть в его состоянии, невольно думал, что хотел бы повторить. Вот прямо сейчас, желательно на столе, желательно быть вжатым носом в твердую столешницу, пока жадные руки крепко удерживали за бедра.       Тсуна пристыженно закрыл лицо ладонями, вспоминая, как ночью Реборн выбивал из легких воздух, как он сам горел под прикосновениями широких ладоней, как подмахивал бедрами навстречу ровному ритму, желая еще, глубже, быстрее. Рука невольно скользнула по животу, Тсуна неуверенно прикусил губу и посмотрел на закрытую дверь — ничего ведь не случится, если он быстренько подрочит себе, пока Синклер где-то там в глубине квартиры? Совершенно ничего. И он широко развел бедра, чтобы удобнее было, расслабленно вытянулся и сгреб в охапку яйца, сжал, выбивая из груди тихий стон. И в этот момент где-то за закрытой дверью раздались гулкие шаги, Тсуна едва успел тогда убрать руку, когда мужчина вошел.       Сейчас о возбуждении и речи не было и быть не могло, оно схлынуло разом, стоило Реборну объявиться, Тсуна едва не сгорел от смущения и собственной несдержанности, благо мужчина ничего не заметил — или сделал вид, что не заметил, как спешно Тсуна сжимает бедра, как резко натягивает одеяло на живот, с него станется. Два плана провалились разом, — подрочить и сбежать, — Тсуна досадно выдохнул, прислушиваясь к тишине квартиры, и нехотя поднялся с кровати, плетясь в душ. Поясницу ощутимо тянуло, боль медовой патокой разливалась по всему телу, отзывалась с каждым шагом, делая движения ленивыми, чуть дерганными, но Тсуна, отнюдь, не жаловался. Едва ли когда-то в жизни его кто-то так основательно и тщательно… любил. Хотя о любви в традиционном ее понимании и речи не шло — это был секс, самый настоящий животный жадный секс с целью утолить желание и невысказанное напряжение, что незримой нитью связывало их эти долгие месяцы метаний вокруг, да около огня. А вчера вспыхнула искра и разгорелась до испепеляющего принципы пожара. И вот он здесь — затраханный и абсолютно довольный жизнью.       На душ ушло в разы меньше времени, чем Тсуна позволил себе вчера. Его одежда, накануне небрежно брошенная на пол, сейчас аккуратно висела на вешалке рядом с большим полотенцем, и Тсуна сначала было потянулся к нему, желая закутаться и выйти так, но в последний момент рука дрогнула и уверенно сорвала с крючка шелк сорочки, а затем и твид, и из ванны Тсуна вышел застегнутым на все возможные и невозможные пуговицы. Чтобы соблазна лишний раз расстегивать их не было. На контрасте с полураздетым Реборном, что пил кофе, прислонившись бедрами к столешнице кухонного острова, это выглядело нелепо. Тсуна потупил взгляд, встретившись с насмешливыми нотками в темных омутах, и старательно делал вид, что узоры на молочной шапочке кофе в чашке намного интереснее, а еще на тарелке с глазуньей очень необычный принт и кухня у Синклера вообще вся очень необычная, красивая, да.       Тсуна сгорал со стыда, чувствуя повышенное к себе внимание, но решительно не винил себя за произошедшее ночью — потому что во-первых, ему охренеть как понравилось, во-вторых, он не против повторить. А затем еще раз и еще. Пока не пресытиться сполна.       Реборн чему-то хмыкнул, а затем комнату наполнил голос диктора новостей, и Тсуна облегченно выдохнул, наконец, принимаясь за еду. Вкуса он особо не чувствовал — настолько был голоден и заинтересован новостями, а потому и пропустил начало их ничего не значащей беседы, которая началась с обсуждения итогов рождественской ночи и бурных гуляний на площади. Обошлось без массовых драк и столкновений, но малый процент разрушений все равно присутствовал — за толпой всегда сложно уследить, особенно когда у нее есть легальный повод пошуметь.       Через пару десятков минут Тсуна с удивлением обнаружил себя в гостиной перед полкой с черно-белыми фотографиями и коллекцией раритетных фотокамер. В первый свой визит он лишь краем глаза отметил их наличие, а теперь с живым интересом рассматривал каждую, подолгу застыв перед рамками. Реборн расположился на диване за старомодной газетой, и вид этот навевал воспоминания о том дне, когда он проснулся в больнице после того, как бросился в самый центр безумия ради пары сильных снимков. Тсуна хмыкнул тихо, но звук все равно привлек внимание. Край газеты отогнулся на мгновение, демонстрируя тень любопытства в глазах, и затем снова выпрямился, точно скрывая мужчину не только от Тсуны, но и от всего мира разом — словно там, на газетных страницах было что-то настолько захватывающее, что Реборну было жалко терять и секунду времени. Но Тсуна успел его достаточно хорошо изучить и был уверен, что мужчина читает колонку с анекдотами или некролог. Что еще можно было читать в этом пережитке прошлого? Который так естественно смотрелся в руках Реборна, словно тот был человеком из другого века, настоящим джентльменом или опасным мафиози, а не эксцентричным главой информбюро CNN. — Знаете, мне всегда было интересно почему вы перестали фотографировать, — Тсуна задумчиво застыл перед одной из рамок, сложив руки за спиной, и слова сорвались с губ быстрее, чем мысль успела сформироваться в мозге. Он боязливо посмотрел на мужчину, не зная, какой реакции ожидать, но газета даже не шелохнулась, и Тсуна махнул рукой. Ночью они были предельно откровенны друг с другом, так что начальник задолжал ему немного искренности. — Когда я еще учился в университете, вы были местной легендой. Что-то вроде идола, до которого невозможно было дотянуться, и…       Газета зашумела тонкими страницами, а после и вовсе была бесцеремонно отброшена на стол. Реборн поднялся, на лице его застыло странное выражение, и Тсуна даже успел подумать, что его сейчас выгонят из квартиры, а затем и из агентства — настолько пугающим в тишине выглядел Реборн. Но нет, мужчина лишь поравнялся с ним, его плечо застыло в паре сантиметров от тсуниного, а глаза сделались задумчивыми, словно он был озадачен чем-то неординарным и не мог найти нужный подход. Тсуна проследил за его взглядом и посмотрел на ту же фотографию — пустая автотрасса с редкими тусклыми лужами, ведущая к невысоким пятиэтажкам в старом районе Нью-Йорка. Где-то за ними затерялся их общий университет, Тсуна хорошо помнил эту дорогу, чуть ниже была остановка общественного транспорта, спуск в метро и россыпь небольших заведений, куда любили бегать студенты во время большого перерыва. Надо же, а Тсуна никогда и не видел эту улицу пустой, сколько он себя помнил, она всегда была наполнена жизнью и голосом города, шумом машин и запахом дешевого кофе, что служил топливом для всегда сонных студентов. — В какой-то момент я осознал, что погоня за идеальным кадром не обеспечит меня крышей над головой, — взгляд Реборна коротко скользнул к фотографии на полке и вернулся к пустующей трассе, — не утолит аппетит к комфортной жизни и не обеспечит безбедную старость.       Тсуна проследил взглядом путь до той полки, куда смотрел мужчина, не удовлетворенный ответом. Он был слишком пустым, слишком однозначным, а если Тсуна и успел что-то понять о Реборне, так это то, что его взгляды на жизнь едва ли можно назвать однородными и понятными. Нет, этот человек таил в себе множество загадок и ребусов, порой таких, что увлечься можно было на весь день, и все равно не понять мотивы его действий. Ответ всегда крылся где-то на периферии, там, куда Тсуна не мог добраться просто физически, только если пробиваться напролом сквозь высокие стены и баррикады, а Реборн таких грубых методов никогда не оценит и закроется сразу, выставив за дверь и квартиры и чуть приоткрывшейся души. — Вы ведь получали почти все награды и были признанным гением в начале карьеры. Могли уйти из новостей в коммерцию и получать хорошие деньги за съемки знаменитостей. Вас бы просто на куски разрывали таблоиды и печатные издания. — Я не фотографирую людей, это слишком скучно и предсказуемо. — Взгляд Реборна снова скользнул к той фотографии в углу, и Тсуна, наконец, уцепился за нее.       Чуть смазанные лица трех человек, улыбающихся неровно, с легкой тревогой и азартом во взгляде. Сделана явно с руки под неудобным углом из-за чего и смазалась по краям, лишь лицо одного человека в середине было четким, а два других расплывались по краям, но еще были узнаваемы. Одним из них был Реборн, заросший неаккуратной щетиной, во втором мужчине Тсуна узнал блондина, что вчера прервал их беседу, а лицо третьего, длинноволосого азиата, было ему незнакомо. Реборн и блондин стояли по бокам, тревожно ухмыляясь, когда как на лице азиата, застыла умиротворенная улыбка, чуть смазанная сигаретным дымом. Фотографию сделал Реборн с руки, развернув объектив к лицу, судя по положению плеч, они сидели на чем-то, но видно не было — задний фон был смазан и плохо проглядывался, фокус выстраивался на лицо.       Фотография вызывала странные ощущения. Она, как и все остальные, была черно-белой, но не висела на стене, а стояла в рамке рядом с разбитой камерой чуть в отдалении от остальных работ и техники. Словно не принадлежала к этому миру, миру гениального фотографа Реборна, но отчего-то хранилась в мире Ренато Синклера — директора информбюро CNN в Америке. — Вы потеряли друга на войне? — слова вновь сорвались с губ быстрее, чем Тсуна успел подумать, и он закрыл рот ладонью, чтобы не ляпнуть еще чего, и мысленно проклинал себя на чем свет стоит.       В некоторые тайны лучше не лезть, Тсуна, как журналист, прекрасно знал это, хоть и по долгу службы часто должен был срывать пластырь с незаживших ран и бередил чужие души, игнорируя кровь и боль, лишь бы добраться до истины. Но едва ли он когда-либо собирался пробираться так глубоко в душу и прошлое Реборна и бередить старых призраков, которые мужчина так глубоко прятал под слоями цинизма и прагматичной жестокости. Нет, Тсуна никогда не был настолько жесток к чужим душам, чтобы вот так бесцеремонно врываться под слой живого и давить на болезненное. — Простите, я не… — Хотел, — Реборн хмыкнул жестко, — все ты хотел, Савада. — Я не собирался лезть в личное, — Тсуна вздохнул, он практически видел, как двери, чуть приоткрывшиеся ночью с робким приглашением заглянуть, захлопываются с громким скрежетом и навсегда отрезают путь к душе Реборна. Или хотя бы к той малой ее части, куда мужчина хотел его пускать. Или не хотел, но невольно впустил. — Все журналисты лезут в личное, — Реборн внешне выглядел спокойным, но Тсуна даже представить не мог, что творилось в его душе. Он как никто другой понимал, как болезненна может быть тема войны и потери близких, буквально на своей шкуре ощутил все последствия, но все равно не удержался и зачем-то полез. А теперь сгорал от стыда, жалости и ненависти к себе, не зная, как вернуть то хрупкое, что установилось между ними. — Ни ты, ни я не исключение — долг службы обязывает. — И все же, — Тсуна мягко улыбнулся, стараясь сгладить углы, ему отчаянно не хотелось портить это странное утро одной неосторожно брошенной фразой. — Если ты сейчас скажешь, что тебе жаль, я выставлю тебя за дверь, — Реборн подошел к полке и снял фотографию, провел пальцами по стеклу, стираясь невидимые следы пыли. — Меня всегда удивляла твоя интуиция. Фонг погиб одиннадцать лет назад при исполнении на Востоке. Идиот, закрыл собой младенца от пуль боевиков, в итоге погибли оба. Глупая смерть. — Через год вы окончательно ушли из поля и стали работать в CNN. — Осторожно, словно боясь спугнуть, Тсуна подошел со спины и заглянул через плечо, вновь рассматривая фотографию, но видел теперь в ней историю, а не безликую картинку с одним лишь значимым лицом. Бессмысленная в парадигме восприятия Реборна смерть друга повлияла на него сильнее, чем мужчина готов был признаться, но Тсуна не хотел это озвучивать, такие выводы обычно держали при себе, а он сегодня ляпнул уже достаточно много грубостей, чтобы быть выставленным сначала за дверь, а потом и из агентства. — Я не собирался заканчивать как он, — Реборн поставил фотографию обратно на полку. — Или как ты. Вы удивительно похожи — наивные идиоты, которые могут поставить свою жизнь на кон ради удачной фотографии.       Что-то больно сжалось в груди от его слов, Тсуна постарался сохранить лицо, не показывая, как сильно его это задело. Потому что Реборн, как и обычно это бывало, был прав — проницательности ему при всех иных недостатков было не занимать. Синклер умел бить не в бровь, а в глаз, бередить словами старые раны так, что потом еще долго придется зализывать, лишь бы края поскорее хоть как-нибудь затянулись и не беспокоили зудом, болью и воспоминаниями. — Поэтому вы приняли меня на работу? — Тсуна сел на спинку дивана и с легкой ухмылкой посмотрел на Реборна, желая сменить тему с грустного, на что-то отвлеченное. И был готов вытерпеть шквал колкостей, потому что мужчина на удочку клюнул с готовностью акулы. — Нет, — Реборн в долгу не остался, отвечая ухмылкой на ухмылку, — я принял тебя на работу, потому что у тебя отличная задница, и вчера я в этом убедился. А теперь, — он сократил расстояние между ними, встал так близко, что почти упирался коленями в диван, и склонился, обжигая горячим дыханием щеку, — проваливай из моей гостиной.       Привычное раздражение от командного бесцеремонного голоса сменилось чем-то другим. Похожее чувство Тсуна испытывал вчера, когда его спиной вжали в стену, жадно целуя — жар прокатился по телу от головы до пят, задержавшись внизу живота, и это искры хватило, чтобы отбросить все стеснения и смятение. Тсуна поднял на мужчину глаза, Реборн все еще стоял так близко, не принимая попыток отстраниться, и он, доверчиво поймав его темный взгляд, прикусил губу и медленно расстегнул пуговицу на сорочке под самым горлом, что мешала дышать. Определенно, только из-за этого — пытался убедить себя Тсуна, видя, как в чужих глазах вспыхивает пламя.

***

      Рождественский вечер Тсуна встретил в баре с Гокудерой среди таких же бедолаг-одиночек без семьи и вторых половинок, которым было не с кем отпраздновать. Чисто теоретически, Тсуна мог приехать к Нане и справить с ней, но отношения между ними все еще не клеились, Тсуна звонил ей пару раз, но не встретив ответной заинтересованности, бросил попытки наладить нормальное общение. От брата Тсуна слышал о том, что мама записалась к психотерапевту и начала терапию, и на этом, пожалуй, за все три недели, поток новостей заканчивается. Джотто звал в гости к семье Елены в Луизиану, Тсуна не испытывал восторга по поводу этой идеи — там он будет чужим, никто, кроме маленькой Джо рад ему не будет, так что, нацепив виноватую улыбку и придав больше сожаления в голос, Тсуна сослался на работу и отказался. Джотто спорить не стал и, кажется, сам испытывал облегчение — не придется разбираться с призраками прошлого и превращать радостное событие в общий траур. А иначе никто на вести о вернувшемся после семи лет тишины младшем брате не отреагирует. Да и не хотелось менять праздничный Нью-Йорк с редким снегом на солнечный юг — свое первое после комы Рождество Тсуна хотел провести в любимом городе в окружении родных и близких.       С родными как-то не сложилось, но вечером выпал снег, а компания Гокудеры оказалась очень кстати, так что Тсуна особо не горевал. Не хватало только беззаботных шуточек Ямамото и хаоса, которые друзья всегда создавали, стоило им оказаться втроем в одном месте. Вечер прошел томно, лениво, в обсуждении последних новостей и совсем уж странных тем, Тсуна не думал, что хоть раз в жизни встретит Рождество за разговором о комиксе, главный герой которого невольно стал кандидатом на роль босса мафии и открыл в себе суперспособности. Нелепо, конечно, но вслушиваясь в то, как обычный школьник носился по провинциальному городку в одних трусах с горящим пламенем на лбу, Тсуна громко смеялся и был абсолютно доволен этим вечером. Когда еще, кроме как в Рождество, можно вот так просто поболтать обо всем и ни о чем за парой чашек глинтвейна? Пить пиво или виски в такой день казалось настоящим кощунством.       Ближе к полуночи Гокудеру потянуло на главную площадь, и Тсуна не нашел повода ему отказать. Да и желания, честно говоря, не было, он еще помнил свое вчерашнее спонтанное решение сбежать с корпоратива на площадь и поддаться всеобщему ажиотажу и праздничному безумию, так почему бы не сделать это сейчас? Мысли о вчерашнем всколыхнули приятно-сладкие воспоминания, ночь не прошла бесследно — у него до сих пор тянуло поясницу, но едва ли он был за эти месяцы хоть раз довольнее, чем утром. Особенно если учесть то, как все закончилось днем. Тсуна хмыкнул и прижал замерзшие ладони к краснеющим щекам — Реборн был очень настойчив в своем желании выставить его прочь из дома, так настойчив, что Тсуна чуть не опоздал на встречу с Гокудерой. Друг понял все сразу и по поднятому вороту рубашки, за которым Тсуна пытался скрыть следы жаркой ночи, и по едва заметной хромоте, которую он тоже старательно прятал, но едва преуспел в этом деле, раз был так легко раскрыт. Хаято многозначительно хмыкнул, но ничего не сказал, и Тсуна был ему за это благодарен. Он и сам не знал, как назвать то, что произошло между ним и Реборном — они не обсуждали ни во время завтрака, ни во время тщетных попыток выбраться из удушающих объятий. Тсуна откровенно боялся обличать это в слова, а Реборн не спешил привносить какую-то ясность, так что разошлись они мирно или, скорее, тсунина попытка сбежать прошла более менее мирно. Если не учитывать то, что его никогда и никто так не целовал. — Ты весь вечер улыбаешься, — Гокудера притерся сбоку, точно отгораживая его от группки людей с бенгальскими огоньками, чтобы избежать катастрофы, а зная Тсуну, — а Гокудера очень хорошо знал Тсуну, — в эту самую катастрофу он влетит со всей скорости и не заметит. — Можешь поехать к нему, если хочешь.       Тсуна стремительно покраснел под чуть насмешливым, но понимающим взглядом друга, и качнул головой. Гокудера всего пару дней назад вернулся из своей заграничной командировки и ворчал громче всех, что не смог быть рядом, когда Тсуна угодил в больницу по собственной глупости. Друг волновался — надо быть слепым, тупым и до кучи еще и глухим, чтобы не замечать, как вспыхивала в зеленых глазах тревога, как он отгораживал от них сильно веселых людей и не оставлял Тсуну в одиночестве больше, чем на пару минут. А Тсуна почти всем нутром ощущал потребность показать ему, что все с ним нормально, живой, цел, орел и в неприятности влипать в ближайшее время не собирается. Да и время с ним провести тоже хотелось очень. Ямамото уехал с Хибари куда-то в Европу, кажется, у них надвигается какое-то значимое событие где-то швейцарских шале, и от запланированного отдыха на троих остались лишь они вдвоем, но не повод же это забрасывать все планы и разбегаться по уютным гнездышкам? Нет, Тсуна решительно не собирался оставлять друга только потому что у него внезапно появилось с кем отпраздновать Рождество. Да и появилось сильно сказано — Реборн не прогонял его откровенно, но и совместного вечера не предлагал и желание уйти встретил с едва заметным облегчением на дне темных глаз. — Рождество принято встречать в кругу семьи и близких, — Тсуна мягко улыбнулся и приподнял картонный стаканчик с глинтвейном, сталкиваясь им с краем стакана Гокудеры, — а ближе тебя и Ямамото у меня никого нет. Только Джотто не говори об этом.       Заговорщицки подмигнув, Тсуна не позволил другу рассыпаться в тысяче и одном комплименте и схватил за руку. Им тридцать, до конца рождественской ночи оставались считанные часы, а ярмарка не изучена и на десять процентов. Самое время исправить эту досадную оплошность. Благо Гокудера, вопреки всем законам своего собственного мироздания, спорить не стал, и остаток ночи прошел глупостях и смехе. Словно им снова по двадцать, а впереди весь мир и куча всего интересного.       Засыпал Тсуна пьяным и счастливым под утро на узком диване, толкаясь с Гокудерой ногами — доползти до кровати сил у них элементарно не было.