Вариация нормы

— Куда так несёшься, Пак Чимин? …летит голос вслед. Долетает и с большой силой по ушам бьёт — до тошноты. С головной болью и неприятным звоном, из-за которого будто и не слышно вовсе стука низких широких каблуков ботинок о кафель, Чимин продолжает бежать. Школьник хватается за перила отчаянно мокрыми ладонями, скользит пальцами по холодным поверхностям, и падает, потому что дрожащие от страха и усталости ноги не держат, колени подкашиваются. Чимин сам своим обидчикам упростил ситуацию, когда рванул без оглядки на третий этаж. Но делал это не бездумно, в голове был чёткий план, который состоял из трёх пунктов — вариантов, которые можно предпринять. Первый: убежать в другое крыло и спуститься обратно именно оттуда; Чимин надеялся запутать одноклассников, и сделать бы это получилось, если бы удалось быстро скрыться за поворотом. До того, как обидчики окажутся на том же этаже. До того, как заметят. Второй вариант таков: сбежать в зону безопасного выхода и спуститься по лестнице там. Но и здесь важно оказаться за поворотом в нужное время. Провал. Третий вариант: спрятаться. Хоть где-нибудь. Самый трудный вариант. Хотя, есть ли разница, если Чимин не справился ни с одним? И признать подобные провалы тяжело, уж лучше было побежать сразу на улицу. Не факт, что там бы его не тронули, но за пределами школьного двора местность не казалась бы ловушкой. Наверное. Большой, конечно, вопрос, где безопаснее: в школе или на улице. Правильного ответа нет. До самого дома преследовать никто не будет, но поймать за ворот и затащить за здания, подальше, труда не составит. Подростки жестоки. Дети жестоки. Дети… Если бы издёвки остались в далёком детстве, остались бы ничего не значащими дразнилками «Пак Чимин — девчонка», Чимин был бы искренне благодарен. Эти «детские издёвки» не должны были перерасти в «подростковые». В более жестокие. И уж за этот опыт Чимин точно никогда не был благодарен и не будет. Он не заслужил. Он отличается от своих ровесников лишь тем, что родился не таким, как они. Но они-то этого не знают, и всё равно… — Не трогайте! Голос срывается и звучит выше обычного. Удар о холодный пол в туалете, дверной хлопок. Чимин приподнимается и успевает увидеть, как дверь блокируют шваброй. На что вообще была надежда? Школа не настолько большая, чтобы в ней можно было затеряться. Тем более, в пустых коридорах. Вряд ли оставшиеся в учительской и в своих кабинетах этажом ниже учителя в курсе того, что происходит. Обречённость. И глупые, глупые решения. — Не надо! — Чимин не знает, к кому обращается, и кричит, когда его тянут за волосы и опускают лицом в унитаз. Под гогот одноклассников, собравшись с силами и жмурясь, Чимин руками старается схватиться за грязный, с засохшими жёлтыми каплями, ободок унитаза. Не дают — руки заламывают. И смеются. Остаётся и дальше задерживать дыхание, жмуриться. И дёргаться. Дёргаться. Дёргаться. Печально осознавать, что в этом жалком дёрганье заключается тяжелейшая борьба. И вновь с большой силой хватают и отталкивают от унитаза, так, что Чимин не успевает сориентироваться и падает на спину. Он кашляет и с остервенением некогда чистыми рукавами школьной рубашки вытирает лицо, с которого хочется не просто всю грязь смыть — содрать кожу. — Взбодрился? Боюсь, это ещё не всё. Водные процедуры не окончены, Пак Чимин. — Да лучше бы вы меня просто избили, — хрипит Чимин, озвучивая свои мысли. Дальше он не садится — его насильно садят. Хватают за воротник, припечатывают к стене перед тем, как окатить грязной водой из оставленного школьной уборщицей ведра, которое сразу после откидывают в сторону. Они вообще не боятся шуметь. У Чимина нижняя губа дрожит от следующих мыслей: всё, что было на чьих-то подошвах, на школьных полах, на тряпке швабры, теперь на нём. — Вот же, Пак, мы не такого зрелища ожидали. Ты лифчик дома забыл? Чимин закрывает руками тело, к которому прилипает влажная рубашка. Прикрывает плоскую грудь. Плоскую, ни в одном месте не похожую на женскую, грудь. Такие же мышцы, как и у всех. Рубашку не рвут — аккуратно расстёгивают. Чимин всё знает. Над ним можно знатно поиздеваться, если снять с него брюки. Стоит только лицезреть его особенность, как начнутся вещи похлеще, нежели то, что происходит сейчас. Попытки были, но все заканчивались неудачей. Чимину везло. Никто из этих людей не видел, и всё равно, они… — Сплошное разочарование. Чимину не дают даже запахнуться, вновь толкая на пол. Сегодня долго. Дольше обычного. Подзатыльники перед уроками, насмешки в раздевалке — это то, что бывает часто. А подобные ужасы в туалете — реже. Но легче от этого не становится. Сверху садятся, но Чимин не видит, кто, перед взором его только мужские руки. В одной из них — зажатая между большим и указательным пальцами ярко-красная помада. Какая-то явно дешёвая, надломанная, с треснутым колпачком. Будто с помойки взятая. — И где твой защитник, а? Чонгук сегодня развлекается с какой-то девчонкой из параллели вместо того, чтобы прикрывать тебя своей спиной. Какая жалость. На помаду сплёвывают и ею же небрежно водят по приоткрытым пухлым губам, задевая не только их — всю область вокруг рта. На два раза. Неаккуратный круг завершается случайным коротким мазком по подбородку вниз. Лучше бы просто избили. *** Чимин открывает глаза. Дремал. Как разделся и лёг поверх покрывала, так и уснул. Иногда он видит подобные эпизоды прошлого перед сном или прямо во сне. Его сон беспокоен далеко не всегда, но бывают моменты, когда картины давно прошедших дней школьной жизни пролетают перед глазами. И каждый раз так ярко, насыщенно, детально. Для самого Чимина эпизод с расстёгнутой рубашкой и помадой навсегда останется самым жестоким. Уже сейчас, будучи студентом, когда он осознаёт всё на тысячный раз: и глупая беготня по школе, и унитаз, и ведро с грязной водой, и старая помада — всё до сих пор вызывает дрожь. Издевательства над «тоненьким мальчиком» с мягкими чертами лица и пухлыми губами как начались в начальной школе, так и не закончились. И ведь никто, никто из них не знал главного. — Ну вот… — Чимин тянет руку ближе к полу, чтобы поднять упавшую с кровати упаковку обезболивающего. — Чимин, — Чонгук стучит в дверь, кажется, ногой, — не спишь? Я войду? — Заходи. — Чимин прикрывает голые бёдра покрывалом и бросает мимолётный взгляд на домашние штаны, что неаккуратно висят на спинке стула. Чонгук открывает дверь, зачем-то окидывая взглядом комнату, подходит и кладёт на прикроватную тумбочку небольшую цветастую упаковку прокладок. Чимин торопится убрать их в тумбу. Боится, что увидит кто-то ещё. Но в комнате никого нет. Он сюда, кроме Чонгука и родителей, когда те изредка приезжают, никого не пускает. — Ты не написал, какие именно купить. Подойдут? — Да, спасибо. — Хватит? — Ты знаешь, что мне не нужно много. — Я просто… — Чонгук жмёт плечами. Внезапно становится неловко. — Ладно, понял. Но уходить Чон не торопится. Смотрит пристально на друга, не двигаясь с места. И первый не выдерживает Чимин, которому вдруг резко тоже становится малость неловко в присутствии друга — а это бывает крайне редко. Практически никогда. — Что? — Не хочешь поужинать? Чимин ложится на спину. Он будто этим действием хочет показать, что согласием отвечать не хочет, но всё-таки, подумав, кивает. — Я бы не отказался. — Тогда одевайся. Я на кухню. Последнее, что слышит Чонгук, выходя из комнаты, — тяжёлый вздох. На кухне, мягко говоря, не очень чисто. Бывало похуже, но грязно. Это факт. Иные слова подобрать сложно. Чонгук садится на стул устало, понимая, что навести порядок нужно будет через силу. И это дастся тяжело. — Не хочу работать, хочу стать отшельником, — бормочет Чон сам себе под нос, включая чайник и вскрывая коробки с лапшой. Общая усталость от работы, учёбы, так ещё и некая «предстоящая усталость» от наведения порядка накатывает. Ещё ничего не сделано, а уже тошно. Чимин заходит, по пути закалывая чёлку невидимкой, чтобы пряди не лезли в глаза. Он тоже окидывает взглядом кухню и цокает, когда натыкается на грязную сковородку на плите, кружки из-под кофе возле раковины, полотенце на ручке шкафа — не на крючке, где должно быть… Разложить бы всё по местам. А в самой раковине… — Да у нас посуды столько нет, сколько в раковине. — Чимин падает на свободный стул. Чайник перестаёт кипеть. — Что поделать… — Чонгук заливает свою порцию кипятком и передаёт чайник Чимину. В комнате начинает по-другому пахнуть. Чимин ведёт кончиком носа по прикрытой коробке. Есть хочется сильнее, чем он предполагал. Чонгук собирает со стола пакетики из-под приправ, шурша, сминает их и целится в сторону мусорного ведра. Один пакетик до цели не долетает. Чимин качает головой и встаёт, чтобы убрать его самостоятельно. У них на кухне и без того беспорядок, ещё мусора на полу, который тоже давно не мыли, не хватает. — Когда ты ему расскажешь? Без каких-либо предисловий. Чимин даже сесть на стул не успевает, так и остаётся стоять в центре их небольшой кухни. Несколько секунд проходит перед тем, как он возвращается на место. — Ты же ему не говорил? — продолжает Чонгук. И вопрос этот ответа не требует, потому что Чонгук всё и так знает. Чимин осознаёт: глупо притворяться, что он не понимает, о чём идёт речь. Уходить от темы тоже глупо, потому что был задан конкретный вопрос. И всё, чего сейчас хочет Чимин, так это того, чтобы после его ответа не последовали другие вопросы. — Нет. Не говорил. — Почему? Чимин ёрзает на стуле. Ему всё становится неуютным в этот момент. Будто кухня уменьшается раза в два, грязной посуды становится ещё больше, запах лапши перестаёт нравиться, удобная домашняя одежда превращается в колючую, не самую приятную к телу, ткань. От подобной обстановки уже тошно становится, но вершина страданий — это взгляд Чонгука, тяжёлый такой. — Почему, Чимин? И голос тоже звучит громче «нужного». Нужное в этот момент Чимин определяет сам — так, как чувствует. Жаль, не может следовать собственным чувствам, не может встать и уйти от разговора. Правда в том, что себя он тоже находит ненужным в этот момент. — Мы недостаточно встречаемся, — старается уклончиво ответить Пак. Чонгуку ответ не нравится. И Чимин это знает. Но что хотел Чонгук от того, кто самого себя находит «ненужным» в разговоре? — Но и не одну неделю, — считает важным подметить Чонгук. — Ещё не дошли до того, чтобы лечь в одну постель. На этот раз Чимин искренне верит, что ответ его устраивает друга. И специально не смотрит на него, чтобы не разрушать свою иллюзию. Мысленно представляет, как на этой самой ноте диалог красиво завершается и они, наконец, начинают есть. Но вера в лучшее разбивается вдребезги. — Это тут причём? — А что, — Чимин выдерживает короткую паузу, — разве не причём? Чонгук поднимает правую бровь. — Нет. Чимин сглатывает. В полной тишине это звучит громко и даже противно. Чимина собственная скопившаяся слюна напрягает. Он делает глоток воды, чтобы хотя бы немного облегчить своё внезапно пересохшее от создавшегося напряжения горло. — Чимин, — зовет Чон. — Дело не в том, когда вы займётесь сексом, а в том, что он просто должен знать. Или Юнги тебе не нравится? — Нравится, — над ответом Чимин не думает ни секунды. Более того, просто «нравится» — это не то слово. Уже не то. — Очень нравится, — добавляет Чимин. И всё равно… не то. — Значит, у вас всё серьёзно? Логичный вывод. — Ну… Чимин мнётся. Но не из-за сомнений в серьёзности. Боится, что после его «да, у нас серьёзно» последуют новые вопросы. — Значит, ты должен рассказать, да? Ты ведь сам понимаешь? — Чонгук, ты как себе это вообще представляешь? — Чимин меняет тон голоса. Робость постепенно уходит. — Просто сядь с ним, скажи, что нужно поговорить, расскажи. — Чонгук разводит руками. — Примерно так и представляю? — Как будто это какая-то обыденность для него — узнать, что у его парня нет нормального члена, лишь что-то напоминающее его, и влагалище. Классный разговор получится. — Да ты… — Чонгук цокает. — Не переворачивай. Он тебе нравится, ты хочешь, чтобы у вас было всё серьёзно, но ты буквально не хочешь поделиться с ним. В чём твоя проблема? — В том, что у меня в штанах. — Чимин, я не шучу. — И я не шучу. Откуда мне знать, как он отреагирует? — Держать это в тайне ты тоже не сможешь. Юнги взрослый человек, понимающий. Серьёзно, этот хён — правда адекватный парень, которому ты, кстати, тоже очень нравишься. Поверь, он тоже переживает за ваши отношения. Ну раз уж ты сам об этом заговорил — рано или поздно вам предстоит лечь в одну постель и увидеть друг друга голыми. Если всё, что я сказал ранее, для тебя пустой звук, опирайся на это. И лучше бы обсудить всё до, не думаешь? Чимин молчит. В глубине души понимает, что Чонгук прав, но молчит. Смотрит на стол, напрягаясь всем телом. Чонгук это чувствует. — Я не хочу. Нет, я… Я не могу. Я не могу взять и рассказать ему. Всё может быть не так гладко, как ты говоришь. Про принятие и прочее… Я не знаю. Я не хочу пока говорить. Я знаю, что нужно, но… Но сейчас. Теперь и Чонгуку передаётся определённая доза напряжения, его глаз начинает дёргаться. — Пока не хочешь? Зачем тогда было вообще начинать эти отношения? Чимин хлопает ладонью по столу. Чонгук вздрагивает. — Чтоб ты спросил. — Не психуй. Я задаю тебе нормальные вопросы, просто потому что хочу помочь. Ты своему возлюбленному не можешь рассказать такие важные вещи, и этим всё разрушаешь, понимаешь меня? Боишься, что откровенный разговор может всё сломать, но твоё «не хочу» и «не буду» сломает всё куда быстрее. — Я… — Суть в доверии, которое должно быть во всех отношениях, Чимин. Не в том моменте, когда ты перед ним снимешь трусы и раздвинешь ноги. — Чонгук… — Ты даже боишься не того, что он не примет, ты, чёрт тебя, сам себя не принимаешь, видимо. — Да какое тебе дело?! Чимин встаёт. Он делает это с той же резкостью, с какой ударил стол. Но на этот раз обходится без громкого звука. И Чонгука чужие резкие движения больше не пугают. Он не смотрит вслед, когда Чимин уходит, и не спешит догнать. Чимин закрывается в комнате. Ложится на кровать, щекой прижимается к подушке и жмурится. Тихо вдыхает. Чонгук просто сказал правду и обижаться на него нельзя. Просто не за что. Но от неприятного осадка тоже никуда не деться. Чимин думает: возможно, если бы он сам реагировал спокойнее, разговор прошёл бы иначе. Ему не хочется ссориться с самым близким другом, одним из немногих, кто по-настоящему понимает. Один из немногих, кто знает. Стоит ли, немного успокоившись, последовать совету Чонгука и набрать Юнги? Чимину есть, что рассказать, и оттягивать момент смысла нет никакого. Либо бесполезные попытки отложить неизбежный разговор, которые сделают только хуже, либо расставание, которое тоже, естественно, радости не принесёт никому, — кажется, именно это хотел сказать Чонгук. Оставаться одному не хочется. Чимин смотрит на дверь с тоской, вслушивается, надеясь, что Чонгук придёт к нему, и они поговорят спокойно, но этого не происходит. Лишь какие-то доносящиеся с кухни звуки: звон посуды, шум воды. Чимин догадывается, что друг наводит уборку. И даже за это чувствует вину. Оставил всё на Чонгука, спрятавшись. Покрывало кажется таким же колючим и неприятным, какой недавно Чимину казалась вся одежда на нём. Но он всё равно укрывается, старается закутаться полностью, оставляя только голову, и прикрывает глаза, по-прежнему вслушиваясь в звуки уборки. Чимину мама рассказывала: когда он родился, удивлены были и она сама, и отец, и врачи. На нечётких снимках УЗИ всё казалось предельно ясным. Мальчик и точка. Ждали мальчика. На деле всё оказалось не так, как предполагали, но никто толком не знал, что делать. Нет, варианты операций были. Но оперировать хиленького новорожденного не хотелось. Родители не были готовы подвергнуть риску долгожданного ребёнка — Чимин знает, что его рождения буквально ждали несколько лет, и даже боится представить, сколько попыток зачать ребёнка было до того, как это действительно получилось. А долгожданным ребёнком стал… Мальчик с особенностью? Девочка с особенностями? Кем он был, чёрт возьми, в первые секунды своего рождения? Чимин множество раз думал об этом, не единожды разговаривал с родителями. И если Чимин всё расскажет Юнги, он обязательно поведает полностью свою историю. Но проблема. Два взрослых человека смотрели на новорождённого ребёнка и не могли понять, почему так случилось. Даже если интерсекс-персоны — это не самое редкое явление на планете, это уж точно не то, к чему готов абсолютно каждый родитель. А партнёр? Будет ли готов Юнги к подобной информации? Ему не воспитывать Чимина, не водить по докторам, не рассказывать ему, чем мальчики от девочек отличаются, и почему сам Чимин особенный. Это делали родители. Драгоценные люди в жизни Чимина. А Юнги… Чонгук заходит. На этот раз без стука. Он несёт поднос в одной руке и ставит тот себе на колени, когда садится рядом с Чимином на кровать. Чимин поворачивается и тоже садится, сгорбившись. Замечает лапшу, наверное, ещё не остывшую. Покрывало держать перестаёт и принимает из рук Чонгука деревянные палочки. — Родителям ведь намного сложнее было, да? — проговаривает Чимин, продолжая свою мысль. Чонгук молчит. — Взрослый человек может отказаться от своего ребёнка. Я не про свою семью, ни в коем случае. Но гипотетически… Это ведь не что-то нереальное. Сказать «мне не нужен урод» и оставить ребёнка одного. Не нужно заботиться, не нужно воспитывать. Родители меня не оставили. Сейчас я уже сформированная личность. Юнги со мной нравится, а мне с ним. Если я расскажу Юнги, то… Есть ли у него причины не принять меня? — Ты не урод, — подмечает Чонгук. — Я тебе уже сказал всё, что думаю. Юнги примет тебя. Чимин утыкается лбом в крепкое плечо. Его руки опускаются. — Они не знали. Не знали и всё равно издевались надо мной. Если бы они узнали, то всё было бы куда хуже. — Я до сих пор жалею, что не разбил нос Иджуну за тот случай с помадой, — хмыкает Чонгук. — Ты ведь не ставишь Юнги в один ряд с теми ублюдками из школы? — Чимин мотает головой в ответ. — Вот и всё. Просто настраивай себя понемногу, но не тяни. Только хуже будет. Чимин шумно выдыхает через нос и всё-таки согласно кивает. А потом извиняется за свой тон: — Прости за то, что было на кухне. — И ты меня. Они сидят молча, даже не двигаясь практически. Спустя некоторое время начинают есть уже остывшую лапшу в остром бульоне, брызги которого хаотично разлетаются на поднос, на одежду и на покрывало, но ни Чимина, ни Чонгука это не волнует. Просто продолжают вместе есть, шумно втягивая лапшу и постепенно расслабляясь рядом друг с другом — так, будто и не было их напряжённого разговора на кухне. Они ведь не разговаривают так друг с другом обычно, как говорили немногим ранее. — Ты довольно быстро поменял мнение, — замечает Чонгук, постукивая палочками по дну коробки из-под лапши. Чимин допивает бульон и ложится обратно, облизывая губы и снова забираясь под покрывало. — Я знал, что ты прав, мне лишь нужно было немного подумать. Я подумал о родителях, о тебе, о Юнги… Хочу, чтобы он принял меня. Знаю, что ему нужно всё рассказать. Честно, говорить всё ещё не готов. — Чимин. — Но я скажу. В ближайшие дни. Скажу обязательно. Чонгук поджимает губы. Вспоминает содержание СМС, вспоминает глаза Юнги. И кивает медленно, почему-то чувствуя ответственность за дальнейшее развитие чужих отношений. Юнги прямо сейчас в неведении, а Чимин боится говорить с ним. Не хочется, чтобы это закончилось плохо. Затянувшиеся неясности мало кого обрадуют. Чонгук надеется на благоразумие всех сторон. Своей в том числе. — Только не тяни.