Ловец Снов

      Тишина в комнате обладала плотностью и весом. Она давила, заставляя воздух застывать в легких. Сквозь рассохшиеся половицы, из самого нутра таверны, сочился гул — глухой, утробный, вечный. Рев чужих голосов, бряцание кружек и грубый женский хохот сплетались в один нескончаемый звук, безучастный к тому, что происходило этажом выше. Здесь, в маленькой каморке под самой крышей, была собственная акустика. И ее единственным нарушителем был тихий, сдавленный плач, что исходил из самого темного угла у окна.       Исана сидела там, вжавшись в холодное дерево стены всем своим маленьким телом. Она пыталась исчезнуть, раствориться в тенях, стать меньше самого страха. Холодное железо цепей на ее щиколотке было единственной незыблемой реальностью в этом мире, единственным, что не лгало.       Айя, демонстративно не замечая этого звука, одним движением пальцев погасила пламя свечи. Комната утонула во мраке, который не рассеивала даже луна. Она рухнула на кровать, повернувшись спиной к девочке. Усталость, тяжелая и вязкая, налила ее мышцы, и сознание, не сопротивляясь, пошло ко дну, в темные воды сна. Но там не было покоя. Там ее ждал огонь.       Девушке опять снились языки пламени, жадные, рыжие, ненасытные. Они пожирали шатры ее стойбища, с треском лопалась просмоленная кожа, чернели резные шесты. Дым, едкий, горький, забивал ноздри, выжигал горло, делая каждый вдох пыткой. И крики. Крики ее сестры, матери, подруг — они рвали ночную тишину, превращая ее в кровавые лохмотья ужаса и агонии. А потом сквозь этот хаос прорвался иной звук. Лязг. Холодный, методичный, безжалостный лязг доспехов воительниц Запада. Их фигуры вырастали из дыма — безликие, закованные в черное фурии. Она видела, как меч с хищным чавканьем вошло в спину ее сестры, как та захлебнулась собственным воплем и упала лицом в пыль.       Айя бежала. Раскаленный клинок обжигающей боли впился ей в спину, отнимая дыхание.       Она заметалась на жестком ложе, выгибаясь всем телом. Дыхание превратилось в серию коротких, хриплых всхлипов, на лбу выступила ледяная испарина. Глухие, рваные стоны срывались с ее губ, она бормотала что-то неразборчивое, отчаянно пытаясь оттолкнуть видения, что терзали ее плоть и разум.       Эти звуки пробили ледяную корку оцепенения Исаны. Девочка замерла, боясь вдохнуть. Первым ее чувством был страх — разбудить, разгневать наемницу навлечь на себя ее гнев. Но в стонах Айи звучала такая подлинная, звериная мука, что собственный ужас девочки отступил на второй план. Его вытеснило иное, древнее чувство — сострадание. Исана медленно, превозмогая дрожь в коленях, поднялась. Цепь звякнула тихо и жалобно. На цыпочках, стараясь не производить ни звука, она подкралась к кровати. В слабом свете, пробивающемся сквозь узкое окно, она увидела лицо Айи — искаженное страданием, с плотно сжатыми челюстями. Ее рука, лежавшая поверх одеяла, была сжата в такой тугой кулак, что ногти побелели.       Исана не думала. Она действовала, повинуясь безотчетному, глубинному порыву. Осторожно, едва дыша, она протянула свою маленькую ладонь и коснулась стиснутых пальцев Айи.       Девушка вздрогнула всем телом, ее стон оборвался. Ее пальцы, сведенные судорогой кошмара, на мгновение разжались, а затем сомкнулись вокруг тонких пальчиков девочки. Они сжали их с отчаянной силой, хваткой утопающего, нащупавшего спасительный обломок в бушующем море. Ее стоны прекратились. Дыхание, все еще прерывистое, стало глубже и ровнее.       Исана так и осталась сидеть рядом, на коленях, положив голову на жесткий край матраса. Вскоре её собственное дыхание выровнялось, сливаясь с дыханием Айи, чей кошмар она усмирила. Она уснула в этой неудобной позе, не выпуская руки наемницы, и ее маленькая ладонь оставалась маяком в чужой темной ночи.

***

      Утро пришло с пробуждением, которого Айя не знала уже много лет. Она открыла глаза не от ужаса сна, а от настойчивого солнечного луча, который пробился в комнату и золотил витающие в воздухе пылинки. В голове стояла непривычная, звенящая ясность, а тело, вместо привычной свинцовой ломоты, ощущало покой и отдых. Она потянулась, и лишь тогда почувствовала странную тяжесть на своей руке.       Повернув голову, она увидела Исану. Девочка спала, сидя на полу и склонив голову на кровать. Ее щека покраснела от грубых складок одеяла, а густые ресницы отбрасывали на нее легкую тень. И ее рука — маленькая, хрупкая — все еще была надежно зажата в ладони Айи.       Что-то дрогнуло в самой глубине души Айи, там, где все давно омертвело и покрылось рубцовой тканью. Что-то теплое, болезненное, и почти забытое. Она предельно осторожно, высвободила свою ладонь. Исана тихо вздохнула во сне, но не проснулась.       «Я проснулась не от кошмара, — с изумлением осознала Айя, не сводя глаз с девочки. — Впервые. С той самой ночи. Неужели, эта малявка оказалась моим ловцом снов?»       Вскоре Исана пошевелилась и открыла глаза. Увидев прямой, внимательный взгляд Айи, она испуганно отпрянула, всем телом готовясь к удару.       — Не бойся, — голос Айи прозвучал хрипло, непривычно. — Ты… всю ночь так просидела?       Исана молча кивнула, вжимая голову в плечи и уставившись в пол.       — Мне снился дурной сон? — спросила Айя, хотя уже знала ответ.       — Ты кричала, — едва слышно ответила Исана. — Очень громко. Мне стало страшно. Я… я просто подошла.       Айя долго молчала, ее взгляд стал отстраненным и задумчивым.       — Что это был за кошмар? — набравшись смелости, спросила девочка, все еще не веря этой внезапной мягкости в голосе наемницы.       Айя отвернулась, упершись взглядом в стену, но видела она не облупившуюся штукатурку, а картины прошлого, выжженные на ее памяти.       — Воительницы Запада, — тихо, без всяких эмоций, произнесла она. — Они пришли ночью. Вырезали все стойбище. Убили мою сестру и мать... убили… всех. Меня ранили и бросили умирать среди мертвых тел. Этот сон… он приходит почти каждую ночь.       — Мне очень жаль, — так же тихо, но с неподдельной искренностью, сказала Исана. В ее детском голосе прозвучало столько взрослого, выстраданного понимания, что Айя резко обернулась и посмотрела на нее по-новому. — Очень.       Не говоря ни слова, наемница поднялась и вышла из комнаты. Спустя некоторое время она вернулась. В руках она несла простую деревянную миску, от которой поднимался густой соблазнительный пар.       — На, — она протянула миску Исане. Внутри была щедрая порция пшенной каши сдобренной тающим куском масла. — Ешь.       Исана переводила взгляд с еды на лицо Айи, не в силах поверить.       — Спасибо, — выдохнула она, и это слово было наполнено всем ее детским потрясением.       Оставив девочку одну, Айя спустилась вниз, в ревущий зал таверны. Ей нужно было осмыслить странную перемену, произошедшую с ней, и она заказала кубок терпкого красного вина. Но едва она села за стол, как у входа поднялся шум.       Какая-то дородная и громогласная женщина с багровым лицом, волоком вытащила на цепи молодую девушку. Та упиралась, ее лицо было мокрым от слез и грязи.       — Глядите, какой товар! — проревела женщина на весь зал. — Свежий завоз! Крепкая, здоровая! Для любой работы сгодится! И не только для работы...       К ней тут же подошла покупательница — высокая женщина в практичной кожаной одежде, с холодным оценивающим взглядом.       — А ну-ка, покажи, — хрипло бросила она, грубо хватая девушку за подбородок и насильно разжимая ей челюсти, чтобы осмотреть зубы. — Зубы в порядке?       — Все на месте, — Ответила хозяйка девушки.       Женщина в коже с силой ощупала руки и плечи девушки. Рабыня сдавленно вскрикнула от боли.       — Красивая. Сколько просишь?       Айя смотрела на эту сцену, и вино в ее кубке вдруг приобрело привкус желчи. Она видела, как девушка сдавленно рыдает, как ее унижают, как она пытается вырваться и получает хлесткую пощечину, от которой падает на колени.       И вдруг перед глазами Айи встала другая картина. Вместо этой незнакомки на цепи, на грязном полу таверны рыдала и пыталась вырваться Исана. Ее худенькие плечи сжимала чужая грубая рука. Кто-то заглядывал в ее рот, оценивая состояние ее зубов.       «Она же ребенок…» — огнем пронеслось в голове Айи, и ледяная волна тошноты подкатила к горлу. «Хочу ли я, чтобы с ней… с этим ребенком… так поступили?»       Она медленно отставила кубок. Вкус вина, рев толпы, вся грязь и жестокость этого места вдруг стали ей невыносимо отвратительны. Она подняла глаза к потолку. Там, в грязной комнате таверны, прикованная к стене, сидела маленькая девочка. Девочка, которая всего несколько часов назад, сама напуганная до полусмерти, держала ее за руку, отгоняя ее личных демонов.       Ответ пришел сам собой. Ясный, тяжелый и неотвратимый.       Нет.