Чистый лист

***

– Передайте сахар, пожалуйста, – зевая, протянул рыжик, растирая плечи в попытке согреться, в чем ему скоро помог горячий чай. Мужчина, чье место было соседним, протянул юноше пару белых кубиков. Он выглядел не старше сорока с копейками лет. Таких Женя обычно невольно опасался, но эти густые усы и льдисто-голубые глаза с контрастно теплой искоркой делали мужчину слишком добрым на вид. – Один едешь? – неожиданно, но не резко спросил мужчина, помешивая чай ложечкой. Голос его оказался таким же теплым, с легкой хрипотцой, как от курения. – Один, – Женя коротко кивнул, сделав глоток горячей жидкости и лениво скользя взглядом по пейзажу за окном поезда. Мужчина хмыкнул, отчего темные усы забавно дернулись, прикрывая верхнюю губу. Его пальцы, наверняка бессознательно, барабанили какую-то ему одному известную мелодию, глухо постукивая по разгоряченному стеклу кружки. И, несмотря на застывший диалог, тишина не казалась странно неловкой или неуместной, вовсе нет. Было что-то по-особенному спокойное и умиротворяющее в этом молчании, настолько умиротворяющее, что веснушчатый не сдержал еще один зевок. – Гляжу я на тебя и думаю, – вдруг произнес мужчина. – Быстро однако осень нас настигла. – Он с почти дразнящей улыбкой указал взглядом на непокорные рыжие вихры на макушке Панова, что в таком состоянии действительно отдаленно напоминали вид огненных осенних листопадов. – Скажете тоже, – пробурчал тот в ответ, стыдливо приглаживая свое утреннее гнездышко. – Вам вот повезло, тряпочкой протер и иди красуйся. – На эти слова мужчина весело рассмеялся, раз хлопнув себя по колену. Женя подавил смешок, уж очень этот смех оказался заразительным. Ну а что? Разве Женька нагрубил, намекнув на лысую макушку старика? Ну да, вовсе он не старик пока, а так, в расцвете сил. И да, волосы хоть и местами поседевшие и выпавшие на макушке, но все еще волосы, так что он и не лысый вовсе. Но это все не отменяет того факта, что в глазах его соседа по купе шутка тоже показалась удачной и забавной. Женька задумчиво хмыкнул, глядя на него из-за кружки чая. – Дядя, – он сам не успел опомниться, как его длинный язык спровоцировал разговор. – А вы тоже в Томск едете? – В самый что ни на есть, – мужчина прислонился к спинке своей полки, поправляя усы. – Еду дочку свою навестить, у ней сын родился. – А вы чего так далеко живете от дочки? – промямлил вовлеченно Женька, жуя бублик, которым его угостил этот забавный дядя. – Ну как, – начал тот. – Отправил я её, Люську, как-то к подружке, с которой та в лагере подружилась. Люся радостная была, счастливая, а вернулась счастливей раз в десять, – почти лысый дядя усмехнулся, покачав головой. – Рассказала, что познакомилась с одним замечательным молодым человеком, братом подружки её. Ну а дальше всё как в старом кино: во имя святой любви она уехала к нему с концами. Спустя год свадьбу сыграли, это вот уж как три года назад было, а нынче я к ней езжу редко. Женя кивал, слушая, хотя не то чтобы ему были очень интересны такие сопливые истории. Ему хотелось как-то разбавить скуку долгой поездки и, что мучило его больше, отвлечься от ужасной тревоги. Эта тревога была будто крепко заваренный чай, такой же был в его веснушчатых руках. Вкус этой тревоги был горький и проедающий, он перемешивался с неприрывной мелодией стука колёс поезда, которая напоминала ему его неровное сердцебиение. Поездка заняла всего день, даже меньше, ведь к вечеру того дня поезд уже приехал к назначенной станции вокзала Томск-1. Его нервозность за время пути слегка растаяла, оставив лишь напоминание о неприятном послевкусии холодка в груди. С тем усатым мужчиной, который представился Эдуардом, было даже жалко расставаться. Женьке давно не было так приятно и спокойно говорить с кем-то, тем более с кем-то вдвое, втрое старше него. Женя вообще не помнил, когда в последний раз он чувствовал покой и безопасность. Его измученная, будто натренированная на постоянное напряжение душа, изнывала. Ему так хотелось иногда просто не думать ни о чём, хотя, если говорить начистоту, глядя на его поступки, большинству казалось, что он именно из тех, кто совершенно не задумывается о последствиях. Его смятенный разум долго пытался понять, насколько роковой и фатальной была эта ошибка. А было ли вообще ошибкой вот так стремглав умчать за сотни километров от того места, которое он нехотя называл домом? Попытка не пытка. Теперь перед ним стояла задача приспособиться к по-настоящему новой жизни, где он, Женя, сам себе хозяин. Наконец он сам может разбираться со своей жизнью, сам может решать свои проблемы, и никто не будет мешать его стремлениям. Размышляя над плюсами его опрометчивого решения, он вышел из поезда, спрыгнув на станцию. Сквозь тонкую подошву кед он ощутил холодок промерзшего бетона, а ведь вечер только наступил. Женя сунул руки поглубже в карманы ветровки, втянул голову в плечи и потопал куда глаза глядят. А глаза глядели на яркую, манящую вывеску вокзальной забегаловки, где, хоть и были одни булочки да дешевые макароны в пластмассовых коробочках, все же ужасно притягивали внимание рыжего паренька, который не ел с самого утра. Он невольно почувствовал, как во рту скопилась слюна, а пустой желудок протяжно завыл. Но в его карманах было хоть шаром покати. Результат его поспешного побега без накоплений и планов, в итоге своем, совсем не радовал. Мандраж раздолья и воли быстро сменился ворчанием и хмурым лбом, настолько, что напоминал рифленые чипсы. От очередной мысли о сладком аромате теплой брусничной булочки он едва сдержал раздраженный стон и поторопился уйти прочь. – Потерпишь, не развалишься... – пробурчал он себе под нос, подходя к предполагаемому выходу. Протискиваясь в толпе, он старался сосредоточить мысли и решить, куда он вообще собирается идти. У него здесь не было ни знакомых, ни уж тем более родни. Первой мыслью было поспать в парке на лавке, второй – спеть в каком-нибудь переходе песенку и на вырученные монеты попытаться снять комнату в какой-нибудь дешёвой гостинице. Ни одна из этих мыслей ему не понравились. Во-первых, он не хотел простудиться или, проснувшись, обнаружить, что его сумку украли, пока он дремал на лавочке. А во-вторых, почти все песенки, которые он помнил, были матершинными, а за такое его вряд ли погладят по головке. Когда гомон толпы наконец сменился какафонией из рёва и кряхтения машин, Женя вскинул голову и растерянно застыл на месте. Если сравнивать даже просто вокзалы, а не города, то здешний казался почти маленьким. Здесь не было привычной ему торжественной площади перед входом, не было колонны, не было большого, высокого города вдалеке. Всё тут было живым и суматошным, но вид этой огромной, полупустой парковки, похожей на те, которые раньше он видел только у больших торговых центров, и какой-то круглой клумбы с уже увядшими цветами, на миг сделал картину более скудной и почти сельской в его глазах. Странно, но ему это понравилось. И нет, странно не то, что ему понравилась эта непривычная обстановка, а просто... странно. Тут ему всё было странно. Несмотря на то, что это был лишь сентябрь, на улице к восьми вечера уже смеркалось, а светало только ближе к семи утра. Это Женя заметил, пока гулял по незнакомому городу. Ночь напролёт. Оказалось, он отоспался в поезде на сутки вперёд, так что проблема с ночлегом на эту ночь была решена спонтанной разведывательной прогулкой. За остаток вечера и всю ночь он успел узнать, невольно подслушав, что ту "парковку", как он её назвал, здешние называют привокзальной площадью, а ещё успел обойти сам вокзал и случайно забрести в жилой райончик. Там было красиво, так что он не был против, хоть и в вечернем полумраке, но пройтись по его переулкам и поглазеть на окна и подъезды, которые вроде были такими же, как и в любом другом городе России, но всё же цепляли чем-то своим, чем-то, что вызывало тоскливую ностальгию по далекому и забытому, по чему-то, чего он, возможно, никогда и не знал. Неизвестность каждого поворота и закоулка интриговала и манила его, город показался ему очень уютным и почти родным, несмотря на то, что Женя тут был впервые. И даже тот факт, что за долгую прогулку осенней ночью он немного замёрз, ведь гулял Женька в простой ветровке, под которой его грел только выцветший худи, это не испортило его первого впечатления о городе. Первого впечатления о вкусе независимости и лёгкости. Это было даже лучше, чем бродить по пустым коридорам его интерната. Гораздо лучше. Ведь там он ощущал лишь видимость, иллюзию свободы, а здесь он имел её по-настоящему. Он ей дышал. Холодный воздух обжигал пазухи, но вместе с тем приносил настоящий, ничем не заменимый восторг и трепет. Он ни за что на свете теперь не хотел терять это чувство. Ощущение лёгкой сумки на плече, холод в одубевших мысках красных кед, пар изо рта, треск уличных фонарей, осознание того, как он далеко от своего кошмара. Женя боялся, что всё это просто глупый сон.