в мире наоборот

      Суббота. Отель. Барселона. Испания.       09:48

08:36 [Люсиль Догерти]:

Здравствуй, Макс.

Выслала рецепт ещё на один блистер.

Должно хватить до вторника.

Запись в силе, так ведь?

      Макс глупо глядит на сообщение от докторши. Пальцы зависают над экраном, в незнании, что отвечать. Тошнота неприятным порывом подходит к горлу, и он искренне раздражается этому неприятному протесту своего организма. Животное нутро, которое даже не контролирует этот процесс и само страдает. Из-за слов, сказанных Расселлу. Из-за максового отказа не только альфе, но и самой природе.       Сука.       Весь оставшийся вечер и ночь, которые он провёл в неглубоком и тревожном сне, Макс осознавал свою ошибку и вину. Ну как осознавал? Организм то и дело заставлял это сделать, отзываясь неприятно ноющим низом живота, словно в первые дни цикла перед жарой, и тошнотворными ощущениями, где в ход пошёл бы не ужин, а уже и желчь. Если бы Макс не поссорился с Шарлем, так тот точно бы выслушал, сказал ему, что он идиот, но всё же нашёл какой-нибудь способ или совет, что с этим делать. Но с Леклером уже двухдневное радиомолчание и едва заметные дружеские кивки в знак приветствия.       Кажется, Макс и вправду знатно так проёбывается в последнее время. Несвоевременное проявление, ультиматум Люсиль и искренняя потерянность от происходящего в один момент сильно усложняют его жизнь. Ему не стоило ссориться с Шарлем, не стоило называть Расселла «недоальфой», и точно не стоило так долго не проживать жару. Грёбанный эффект бабочки.       Мысли подкидывают вид Джорджа, когда максова гневная тирада уже сорвалась в тишину между ними. Злой, недоверчивый, не ожидавший… Он стоял подле дверей с максимально настороженным, опасливым видом, и тупо глядел. Было что-то ещё такое непонятное, горькое. Неблизкое животному нутру Ферстаппена. Видимо, то была сущность альфы, которая первой осознала всё сказанное. Ведь сквозь красные точки, просматривались человеческие серые глаза, и они светились болью. Разочарованием.       И это его вина. Грёбанные убеждения, слова отца и то, чем он жил всю свою жизнь, отчаянно не мирятся с тем, что Джордж, мать его, Расселл — его истинный. Они не принимают, заставляют беситься. Совсем не помогают понять, как действовать и что ему делать. Он и сам не рад этой новости. Он искренне не желает, чтобы всё сложилось так. Но всё же быть последней сволочью при попытке Джорджа наладить хоть какой-то контакт — он также не должен был быть.       Внезапно телефон в руках вибрирует, заставляя Ферстаппена дёрнуться. Он глупо моргает и опускает взгляд на экран. Иконка входящего звонка с краткой подписью «отец» заставляет поморщиться. Этот разговор рано или поздно догнал бы. Недолго Макс радовался, что этот уик-энд отца в боксе не будет.       — Алло?       — И когда ты собирался мне рассказать? — недовольный и грубый голос Йоса звучит слишком резко после утренней тишины одиночества. Макс кривится, отодвигая на мгновение телефон, вздыхает, а после подходит к зеркалу.       — Что-то я не слышу поздравлений. Ты не рад? — иронию сложно не уловить, но Ферстаппен-младший не спешит подбираться к этой щепетильной теме. Он знает, какая реакция его ожидает. Знает, что будет говорить отец. И он помнит те слова о Расселле — Макс сам их вчера повторил. Многолетние убеждения и презрение.       — Кто это? — прямой вопрос звучит ровно в тот момент, как голубые глаза в отражении находят три аккуратных слова. Залоза под ними рвано пульсирует, тошнота всё ещё напоминает о себе неприятным ощущением в желудке. Свободная рука дрожит, когда он аккуратно проводит пальцами по имени. Джордж Уильям Расселл.       — Какая тебе разница?       — Я твой отец, — кажется, что на пару секунд голос смягчается, но в следующую мгновение вновь звучит претенциозно: — Я его знаю?       — Слушай, имя истинного — личное. И пока я с этим не разберусь, я хочу и буду хранить это в секрете. Даже от тебя, пап, — голос уверенный и чёткий, но, невзирая на это, внутри Макса бушует буря страха.       Несмотря на то, что ему двадцать семь лет, он состоявшийся четырёхкратный Чемпион Мира и один из лучших гонщиков в истории, ему трудно показывать этот приобретённый авторитет перед отцом. Каждый раз, когда доходит до общения с Йосом ему трудно держать голову высоко. И не потому что тот альфа, который давит аурой. В целом, его опыт отцовства и детские воспоминания, которые так или иначе всегда несут за собой страх, берут верх над здравым смыслом и Макс невольно становится ребёнком. Тем беззащитным, недолюбленным. С отцом проще примириться и послушаться, нежели выступать против.       — Что?! Макс, не забывайся, кто тебя выраст…       — Вот именно, что я помню, и не хочу, чтобы ты лез ещё и в это, — то ли адреналин ситуации, то ли понимание, какой будет реакция Ферстаппена-старшего на имя истинного, заставляют Макса быть более жёстким и грубым. Он давно не разговаривал так с Йосом, и от понимания этого животное нутро ещё больше ликует. — А вообще, знаешь, если бы ты не приучил меня пичкать себя супресантами, так узнал бы моего альфу намного раньше.       В телефоне тишина. В какой-то момент голландец замирает, осознавая, что сказал очень непростительные слова, дающие понять, что его истинный кто-то из знакомого круга общения. Кто-то, кого Йос может знать давно. Внутри холодеет, а животная сторона бесится теперь и на это.       Но, видимо, Ферстаппена-старшего настолько выбивает из колеи акцент на «мой альфа», что тот теряет дар речи, пытаясь собраться с мыслями. Всё же столько лет отодвигать это осознание, пытаясь убедить себя и сына, что тот сильный и без истинной пары, не проходят мимо. Неприятное напоминание, что Макс — всё же омега.       — Поэтому дай мне время и не лезь. Когда будет нужно — сам расскажу, — словно ставя жирную точку, добавляет Макс. В момент его искренне радует тот факт, что отец говорит с ним не тет-а-тет, и он не ощущает его удушающую ауру альфы, которой тот давит на протяжении всей жизни.       — Хорошо, — скрипит зубами он по ту сторону телефона. — Делай, как знаешь. Но помни ради чего всё это.       — Ради твоего самолюбия?       В ответ лишь негромкий злой рык, а после глухие гудки.       Макс отодвигает телефон от уха, не отрывая взгляда от зеркала. Голубые глаза неустанно впиваются в имя, словно пытаясь запомнить каждый завиток, каждый наклон и каждую букву. Не выжечь, не стереть. Запомнить.       Джордж Уильям Расселл.       Он только что поссорился с отцом. Выступил против. Возразил. Отстоял своё. Из-за Джорджа. Не из-за симпатии. Скорей — страха. Но скажи ему об этом кто-то год назад, он бы рассмеялся и покрутил пальцем у виска.       Очередной порыв тошноты заставляет скривиться, крепко сцепив челюсти. Ему нужно исправить это. Нужно поговорить с Расселлом. Не на повышенных тонах, без ссор и убеждений. Попытаться это сделать, чтобы стало легче. Пусть это и эгоистично. Но Макс действительно забывает за годы подавления жары, на что способна природа и отказ от неё. Он не может спокойно мыслить и функционировать, пока его организм протестует и требует исправить ситуацию.       Хотя, он и сам понимает, что ситуацию нужно исправлять. В этот раз здесь действительно его вина. Макс перешёл черту. Всё же, как бы он не думал о Джордже, о его альфа-нутре и всех сопровождающих вещах, говорить это в голос — жестоко и неправильно. Он должен был сдержать свой язык. Особенно в пылу ссоры, когда адреналин от происходящего затыкает здравый разум.       Господи, если Шарль узнает об этом его проёбе, одним разочаровано-испытующим взглядом не обойдётся. Целая лекция о том, что ему нужно детские травмы проработать.       Впрочем, где-то глубоко он и не отрицает этого. Ему определённо нужно исправить некоторые вещи.       Как минимум, извиниться перед истинным.

***

      Воскресенье. Паддок. Барселона. Испания.       10:21       — О, Джордж, тоже получил свою метку, может и его к этому вопросу? — именно это слышит Расселл, прежде чем наступает пиздец. — Хэй, Джордж!       Крайне дружелюбный и непривычно добрый голос Ферстаппена заставляет британца вздрогнуть и остановиться на полпути к моторхоуму. Довольно резкий поворот головы влево, и внутренний голос взвывает. Через метра три — зона прессы, где не прекращают щёлкать фотоаппараты и звучать вопросы. Именно перед ней в полуобороте по направлению к нему стоит Макс, невинно хлопая ресницами. С самой наигранной улыбкой он глядит на Джорджа, всем своим видом показывая подойти. Какого хера?       Расселл одёргивает себя, понимая, что пауза затягивается, и его реально ждут. Шумно втягивает носом воздух, собирается с силами и натягивает свою дежурную и самую ослепительную улыбку. Вальяжным шагом подходит к месту, на котором его хотят видеть.       — Здравствуйте, — спокойным тоном он приветствует всех находящихся перед собой, останавливая свой взгляд на голландце. В глубине глаз большая табличка с вопросом: «какого чёрта?».       — Привет, — Ферстаппен выставляет руку для рукопожатия, чем максимально удивляет Джорджа. Но тот профессионал и виду не подаёт, просто быстро жмёт руку и прижимается плечом к груди соперника, ощущая приятное тепло его тела. Едва уловимый запах мускуса и привычной вишни ударяет по рецепторам. Нутро приятно тянет, впервые за два дня находя эту каплю спокойствия.       — Так что за вопрос, что понадобился я? Если опять Катар, так, ребят, топор войны давно зарыт. Мы ведь взрослые люди, — это звучит безобидно для прессы, и как болезненный мозоль для Макса. Ферстаппен едва успевает себя одёрнуть за секунду до того, как маска недовольства искривила бы его лицо.       Он помнит, почему это вылетает изо рта Расселла. И помнит, зачем это сейчас нужно проглотить. Весь вчерашний день квалификации британец намеренно его игнорировал, когда того позволял, да и не позволял, этикет. Лишь дежурные кивки и сухость приветствия. Попытка поговорить упрямо игнорировалась быстрым уходом в боксы или же непринуждённым разговором с рядом стоящим. Даже Леклер, с которым он всё ещё не примирился, заметил эту странную динамику и вскинул бровями, словно спрашивая: «всё ли хорошо?». Макс лишь отмахнулся, упустив шанс убрать хоть одну ссору из своей жизни.       Но в любом случае вчерашний день был каторгой. Организм бесился и отзывался неприятными ощущениями, изнурял, заставлял действовать. А как тут действовать, если тебя одним лишь взглядом посылают? В какой-то момент третьего сегмента квалы Максу стало настолько плохо, что он подумал, что заблюёт шлем с кокпитом и врежется в стену. Но всё обошлось, и он получил P3, Расселл же — P4.       И вот сейчас, стоя под пронзительными взглядами журналистов, которым удалось его выцепить по пути в моторхоум, и, отвечая на дежурные вопросы, Максу ничего лучшего не приходит в голову, нежели пригласить Джорджа на интервью. Как на счастье, или же нет, звучит вопрос об истинных. Не сказать, что это хорошая идея, взирая на то, что он сказал Расселлу, и что сам отверг эту связь (ну отверг — громко сказано, просто не переварил в пылу новости). Но это как минимум возможность вынудить альфу всё же побыть с ним ближе, нежели двадцать метров.       Джордж требовательно чистит горло, и Макс приходит в себя, наконец-то отзываясь:       — Нет, тут вопрос об истинных…       — Да! — нагло перебивает журналистка голландца, вызывая недовольство сразу же двух пилотов. — Джордж, у вас, как и у Макса, примерно в одно и то же время проявилось имя. Это крайне интересное совпадение. Не поделитесь деталями?       — Вы правы, это реально так интересно совпало, — иронии в голосе Расселла не услышать. По крайней мере, если не знать, что она там есть. А она там есть, и Макс это замечает, но всё же с натянутой улыбкой кивает, словно вторя словам британца. — Не знаю, как для Макса, но для меня моё имя стало полной неожиданностью…       — Приятной? — вновь перебивает журналистка, и Джордж не может понять, где её учили брать интервью. Недоумённый взгляд, которым он её одаривает, говорит всё за него. Субтитры в этот раз сдержать не получается, и он понимает, что очередная вырезка с подписью «дива паддока» пойдёт по фанатским группам.       — А какой ей ещё быть? Я ведь наконец-то нашёл своего омегу. — Ферстаппен дёргается, ощущая этот едва заметный акцент на последнем слове, и чувствует, как волна раздражения накрывает его с новой силой. Расселл делает это специально. Мстит. — Так вот, вернусь к моменту проявления. Очень трогательно осознавать, что твоё будущее уже рядом, — тон голоса размеренный, но насквозь пропитанный заметной лишь голландцу иронией. — Хотя, ладно, если быть честным, мне всё ещё сложно представить его. Моя истинная пара — настоящий представитель своего пола. Ну, знаете… крайне эмоциональная, вспыльчивая… Я люблю, когда человек более взрослый. Вот так вот.       — А ваша пара не обидится на такие откровенные слова?       — О, не волнуйтесь об этом! Она на правду не обижается, только злится, — с милой улыбкой отмахивается Расселл, переводя взгляд на рядом стоящего соперника. Тот, не взирая на улыбку (Джордж отдаёт должное, она крайне актёрская), белее стенки от нечитаемой злости.       — А вы, Макс? Что вы чувствуете в связи с проявлением имени?       — О, только желание убивать, — все посмеиваются, думая, что это шутка. — На самом деле, как и для Джорджа, для меня это стало полной неожиданностью. Опережу ваш вопрос, — тычет он указательным пальцем в женщину, что вновь набрала воздуха, чтобы прервать ответ. — Я ещё не решил, какой является для меня эта неожиданность, ведь это совсем несвоевременное знание… эм… Имею другие приоритеты в жизни.       Расселл расфокусированным взглядом бегает по головам журналистов, делая вид крайней заинтересованности в происходящем. Его невероятно раздражает тот факт, что он втянут в это, не своё, интервью, и искренне не понимает, почему Макс это сделал. Ему бы побыстрее уйти отсюда, ведь сдерживать животное нутро рядом с истинным и его единственную цель «доказать» крайне трудно.       А вот человеческая сторона не может не удовлетвориться этим маленьким и гадким выпадом в сторону своего истинного. И, взирая на это, британец внимательно слушает ответ Ферстаппена, ожидая очередной тирады про слабость (завуалированной, конечно), и того, что он справится сам. Ну что-то такого — главное, чтобы понеприятней было.       — Но, мне кажется, что мы сможем построить крепкие отношения, — не слишком уверенные, но искренние (что?), слова заставляют Джорджа дёрнуться и замереть от неожиданности. Бегло он поворачивает голову к парню рядом. На лице Макса мягкая нервная улыбка, и едва заметный румянец. — На данном этапе — дружеские, ведь, повторюсь, это стало неожиданностью, и мы никогда не рассматривали друг друга в романтическом плане. Ну, а как пойдёт дальше — увидим.       Если бы Джордж мог — он бы нахмурился. Он бы показал весь спектр крайнего удивления, на который только способен. Имея возможность ущипнуть и ткнуть лицом в дерьмо, Ферстаппен промолчал, да и выдал странные вещи из своего рта.       — Ох, это замечательно, — улыбается журналистка. — И последний вопрос: не расскажете, где нужно находиться, чтобы наконец-то получить проявление? Всё же долгие годы вы были без имени, а тут в один уик-энд сразу практически одновременно получили метки. Это Монако столь волшебный?       Вопрос заставляет пилотов застыть. Не отрывая прямого взгляда от прессы Макс машинально тычет микрофоном в сторону Расселла, едва не попадая ему по подбородку. Британец натянуто улыбается, принимая его, но искренне не знает, что говорить. А ещё злится, что Ферстаппен скидывает это на него, блядь.       — Эм… Если честно, я не заметил, когда моё проявление случилось… Догадываюсь, однако. Но сам факт в том, что я увидел имя в самолёте. А ты, Макс? Как… Как ты получил?       — О, — с глупым взглядом отмирает голландец, наконец-то сталкиваясь глазами с британцем, — я точно не там где ты… — брови Расселла требовательно подлетают вверх, намекая собраться и не делать ответ подозрительным. — Точнее, на парковке. Да, на парковке я получил своё имя! — уже получше, но всё равно голос звучит как-то искусственно и слишком громко. Мысленно Джордж взвывает. — Смешная ситуация вышла… там… в целом.       — Видите, Макс не соврал, когда сказал, что знание для него несвоевременное, — наклоняя микрофон к себе, не забирая при этом из рук голландца, быстро посмеивается он. — Его память стёрла момент проявления, словно вьетнамские флешбеки.       Звучит смех со стороны прессы. И атмосфера неловкости спадает, уступая место дружелюбности и юмору. Ферстаппен и сам расслабленно посмеивается, невольно подмечая невероятное умение Джорджа выкрутиться из любой ситуации. Его глупый порыв вынудить парня перестать игнорировать его существование и наконец-то хоть как-то поговорить, пусть и через прессу, имеет побочный и приятный плюс в виде спасённой задницы.       Расселл поглядывает на часы — время закругляться. Уже семь минут, как он должен быть в офисе. Семь минут, как он не должен говорить с прессой. И семь минут, как не должен столь близко находиться к Ферстаппену. Честно сказать, он искренне не понимает, что в его голове.       В четверг он ясно дал понять, что не хочет иметь ничего общего с Расселлом. Отверг связь, отчего альфа-нутро Джорджа который день неприятно скребётся, выбивая порой из колеи. Но ладно, с этим он справляется, просто избегая парня в паддоке, чтобы лишний раз не раздражать животную половину. Хотя, взирая на то, как Макс вчера весь день на него косился и делал странные попытки сократить расстояние, словно «для поговорить», Джордж уже и не знает, что делать.       А вот этот вызов на интервью, словно ничего не случилось… Это бесит. Потому что Расселл не тупой. Он понимает, когда от него чего-то хотят, и он следует этим ожиданиям. А здесь, словно игра в угадайку, блядь.       — Что же, в любом случае, если не имеете пока что своего имени, живите, любите и радуйтесь жизни, пока природа не скажет остепениться, — решает поставить жирную точку в интервью Джордж, когда смех стихает.       — Спасибо за такой совет.       — Спасибо за вопросы, — дежурно улыбается он, понемногу отходя от перил.       Ферстаппен сухо благодарит прессу и так же спешит за парнем. Ему нельзя упустить этот шанс поговорить. Тошнота только усиливается, ведь животная сторона просто-таки орёт исправить сложившуюся ситуацию. Макс глядит в напряжённую спину Расселла, лихорадочно пытаясь понять, как его окликнуть и что первым сказать. С чего начать, когда видно, что тот явно не настроен на разговор.       Но мысли прерываются другим. Джордж резко притормаживает и оборачивается, отчего практически нагнавший его Макс врезается в грудь.       — Какого хуя это было? — недовольно шипит Расселл, дёргая парня за локоть на себя, когда зона прессы исчезает за поворотом, а количество людей уменьшается до нескольких. Ферстаппен опешивает, ощущая неприятное давление на руке, и поднимает то ли испуганный, то ли напряжённый взгляд на лицо британца. — Ты что устроил?       — Ты лучше справляешься в таких ситуациях, умеешь зубы заговаривать, вот я тебя и втянул. Иначе боюсь, что что-то пошло бы не так, — бегло и не думая отвечает Макс, вырывая свою руку. По резко изменившемуся лицу напротив видно, что сказанное не нравится Джорджу. Он фыркает и наклоняется ближе.       — Ферстаппен, мне побоку, что я могу хуже или лучше. Сам позавчера сказал, что моя помощь тебе не нужна, вот и разбирайся сам.       — Даже если я случайно скажу что-то не то? — на секунду оглядываясь по сторонам, усмехается Макс. План извиниться и завести разговор в правильное русло с треском проваливается.       — Мне честно всё равно, если правда всплывет наружу. Это у тебя есть проблемы с этим, герр альфа.       И не давая ничего возразить, Расселл отряхивает футболку и быстрым шагом продолжает свой путь к моторхоуму Мерседес. Макс лишь проводит его взглядом, запинаясь на самой идее ещё что-то сказать.       Он зол, он не желает говорить. И Ферстаппен понимает почему.       Очередной позыв тошноты в этот раз заставляет вздрогнуть и подбежать к ближайшей урне. Содержимое желудка всё же покидает его тело с неприятным стоном боли от жжения горла.       Утирая рот обратной стороной ладони, Макс невесело про себя думает, что ещё несколько дней в этом ритме и он выблюет сам желудок.       Определенно нужно что-то думать.

***

      Воскресенье. После гонки. Отель. Барселона. Испания.       20:24       Грёбанное состояние подводит. Всю гонку он чувствует себя крайне дерьмово. Видимо, близкое нахождение с истинным с утра, вновь подживило феромоны и нутро, а когда пришло понимание, что проблема не исчезла, — организм с новой силой начал подталкивать Макса к коммуникации. Да он бы уже и рад извиниться, так Расселл включил свой обычный режим заносчивого сдержанного мудака.       Кстати, о нём. Если Ферстаппена P3 не спасает, и он финиширует десятым, едва заезжая в баллы, то Джордж привычно показывает стабильный результат, оказываясь на четвёртом месте. Точнее, в целом, он удерживает свой P4. Классно, когда тебя не душит тошнота и не добивает организм, отчего можешь сосредоточиться на гонке.       К слову, Шарль, который стартовал P10, заезжает на третье место. И Макс рад за друга, а ещё рад причине появиться на пороге его номера и начать разговор. Точнее «извиниться», если быть откровенным. Ему до ужаса эти дни не хватает человека, с которым можно было бы поговорить и устаканить мысли.       Два кратких стука разрезают тишину коридора отеля. За дверью звучат лёгкие шаги и тихое напевание себе под нос. Ферстаппен дёргается, когда она беззвучно открывается и глупо зыркает на напротив стоящего.       — А, это ты, — сухо подмечает Шарль и безразличным взглядом смазывает по другу, а после отходит от двери, оставляя её открытой.       Макс принимает это за предложение зайти. Ну по крайней мере, его не послали далеко и надолго, как могли это сделать. Он закрывает за собою дверь и останавливается практически у входа, не зная, куда себя приткнуть. В номере друга идеальная чистота, особенно, взирая на то, что тот куда-то собирается. Хотя не трудно догадаться куда — отмечать.       Леклер поправляет воротник рубашки, осматривая себя в зеркале, а после тянется за золотом рядом.       — Макс, ты что-то хотел? Я спешу на празднование, — спокойно подталкивает к разговору он, защёлкивая цепочку на шее.       — Я хотел поздравить, — монегаск неопредёленно хмыкает и переводит испытывающий взгляд в зеркале на друга. Тот ёжится, недовольно закусывая губу. — Ладно, я хотел извиниться за то, что упрекнул тебя, что ты не слушаешь и что ты вообще плохой собеседник. Я был не прав.       Тишина длится недолго. Леклер спокойный. Можно сказать, что безэмоциональный. Он вновь упирает изучающий взгляд в Макса сквозь зеркало. Усталый, болезненный вид. Опущенные плечи, слегка подрагивающие руки. Искренняя тень вины на лице, и едва уловимый горький запах, который не подавляют даже супресанты. За два дня молчанки с другом происходит какая-то хрень, и это, откровенно говоря, пугает.       — Ладно, и ты меня извини, — сдаётся Шарль, разворачиваясь к собеседнику. — Я тоже хорош. Мне не стоило тыкать тебя лицом в больное.       — Да нет, — неоднозначно вскидывает плечами Ферстаппен, заметно расслабляясь. — Как раз таки стоило на правах моего лучшего друга. Никто другой этого и не сделает. Просто я слишком агрессивен насчёт этого, сам знаешь.       — Это да, — усмехается Леклер, а после первым протягивает ладонь для рукопожатия. Макс улыбается и отвечает, притягивая к себе и похлопывая рукой по спине. Один камень с души падает, и он действительно ощущает, что может вдохнуть более спокойно.       — Но я действительно пришёл тебя поздравить. С десятого на третье — это круто, — всё же возвращается к теме гонок Макс, приподнимая уголки губ.       — Ну не так, как ты с семнадцатого на первое в двадцать четвертом в Бразилии, но тоже могу удивлять, — отодвигаясь, усмехается Шарль. Он вновь подходит к зеркалу и берётся за парфюм. — А вот ты в этот уик-энд прямо подсдал что-то…       — Немного приболел, скажем так.       Леклер недоверчиво сощуривает глаза на этот ответ и ведёт головой в сторону, словно пытаясь рассмотреть друга в ином свете. Но тот как выглядел жалко, так и выглядит. Теперь просто ещё пытается скрыть какую-то правду, и это очень заметно тем, как Ферстаппен кусает внутреннюю сторону щеки. Очень ярко выделяется болезненная скула в полумраке гостиной.       — Рассказывай, — негромко, но уверенно приказывает Шарль, а после, не давая ответить, невольно улыбается. — Знаешь, хотел добавить, что не смей мне тут о Расселле вновь заикаться, а после вспомнил о маленьком нюансе, — его взгляд убегает к пластырю Макса и тот поёживается, словно пытаясь откинуть этот факт. Не успевает никто ничего и добавить, как голландец рвано дёргается и быстро спешит в ванную. Звучат рвотные позывы, негромкие стоны и маты на голландском.       Изумлению и искреннему недопониманию Леклера нет предела. Пару секунд он так и стоит подле комода с парфюмом в руках, глядя на пустое место перед собой, а после машинально оставляет флакон и спешит за другом. Макс, словно подросток с РПП, сидит на коленях подле унитаза, судорожно дышит и крепкой хваткой держится за ободок, словно тот может куда-то исчезнуть. Запах горького растёт, словно тот не может его контролировать, и смешивается с кислотой желудочного сока.       Шарль внимательно оглядывает эту картину, прокручивает в голове последние два дня и те ситуации из паддока, которые вылавливал взглядом между работой, и с подозрением хмурится. Пазлы быстро складываются в не слишком радужную картину, и от выводов ему хочется приложить друга головой о стенку. Если это правда, конечно. Но взирая на этот его вид…       — Макс, нет, — с остро ощутимыми нотками неверия роняет Леклер, ведя подбородком в сторону. Друг вновь склоняется над дыркой унитаза и пытается что-то выблевать. Сейчас это желчь: вязкая, коричневая и дурнопахнущая. В момент позыв проходит и он откидывается головой о раковину и между рваными вздохами говорит:       — А если да?       — Боги, ты серьёзно такой тупой? — практически стонет монегаск, двумя пальцами потирая переносицу. — Ты отверг связь?       — Ну нельзя сказать, что прям отверг… — Ферстаппен замолкает, прислушиваясь к ощущениям. — Но, скажем так, в моменте не согласился.       — Блядь.       — Я точно тебя порчу. Второй мат за последние четыре дня, — попытка пошутить не оценивается. Шарль закатывает глаза и сдерживает язвительное замечание. Исчезает где-то в комнате и через пару секунд появляется вновь с бутылкой воды, которую протягивает другу. Макс лишь благодарно моргает, ибо сил на большее нет.       — Расскажи мне всё в подробностях.       Леклер, который ещё пять минут назад собирался в клуб на празднование, сейчас устало присаживается на ободок ванны и одаривает друга ожидающим взглядом. Голландец жадно пьёт, прикрыв глаза. Кажется, что за пару позывов мешки у переносицы темнеют ещё больше.       — И ничего не утаивай.       — Да понял я, — устало отзывается второй, всё ещё пытаясь выровнять дыхание. — Ну, в четверг Расселл припёрся в моторхоум Ред Булл, ввалился в мою комнату и попытался завести разговор.       — Пока что звучит очень даже хорошо, — сухо подмечает Шарль, вновь скрещивая руки на груди. — Но ты всё испортил, как я понимаю.       — Ты дашь мне договорить?       — Прости, трудно удержаться от издёвки, зная твои таланты, — на это Макс лишь закрывает глаза и показывает средний палец, явно прикладывая невероятные усилия для этого. — Так что дальше?       — Ну, это было очень… натянуто, — подбирая слова негромко говорит Ферстаппен. — В какой-то момент мы вновь начали ссориться, и я не сдержался, — пронзающий колючий взгляд упирается ему в висок, и Максу хочется рассмеяться, понимая, что даже его жалкий вид не спасает от укоризны Шарля. Он выдерживает паузу прежде, чем продолжить: — Я назвал его «недоальфой» и сказал, что защита от такого мне не нужна.       Тишина ожидаема, но всё равно повисает над Максом дамокловым мечом. Ему очень хочется, чтобы друг отреагировал… эмоционально. Закричал. Матюгнулся. Или же фыркнул на худой конец. Что угодно. Лишь бы не продолжал сидеть сбоку с отсутствующим лицом и крайне разочарованным видом.       — Скажешь что-то?       — Придурок, — кратко изрекает вердикт Леклер, вскидывая плечами. От этого действия его белоснежная рубашка натягивается. — Что я могу ещё сказать?       — Не знаю, — отзывается Макс, ощущая, как организм немного попускает и тошнота вновь отступает. — В последние дни я ничего не знаю, — зачем-то тише добавляет он. Скорее себе, нежели другу.       Шарль глядит на парня, и его взгляд смягчается. В свете единственного зеркала, которое успел включить Макс прежде, чем выхаркать желудок, его черты лица заостряются, а лицо отливает серостью. Он выглядит болезненно, устало и потеряно. И на него сейчас невозможно злиться. С природой шутки плохи — она всегда найдёт способ подтолкнуть к правильному решению.       Монегаск тяжело вздыхает и едва заметно качает головой. Он действительно не может поверить в то, что его друг отверг истинную связь и практически три дня терпит вот это состояние. Другой бы давно с ног свалился, но это же Макс Ферстаппен — он и гонку провести может. Пускай и неудачную.       — Тебе нужно поговорить с Джорджем и извиниться. И чем скорее, тем лучше. Ты протянешь ещё максимум неделю, пока организм не скажет пока, из-за недостатка витаминов и хронической усталости.       — Ты думаешь, я не пробовал? — горько усмехается Макс. — Он третий день меня игнорирует. Думал, что-то выгорит с интервью, но он меня отчитал после, как какого-то назойливого фаната. Унизился, так ещё от близкого нахождения — организм начал экстренную чистку желудка. До сих пор не прекращается, как видишь.       Животное нутро вновь начинает злиться. Назревает, словно буря. Блядское, неприятное ощущение, от которого крутит в животе, ближе к паху. Ферстаппен морщится и прикрывает глаза, откидывая голову назад, в холод мраморной раковины.       — Ну, во-первых, Джордж имеет полное право так поступать, — размеренно начинает Шарль. — А, во-вторых, я уверен, что и ему хреново. Всё же ты отверг не только его, а и связь. А это обычно сказывается на обоих.       — По нему не было видно.       — Неудивительно. Это же Джордж.       Спокойный тон, так и говорящий «это же очевидно», заставляет Макса дёрнуться и уставиться внезапно осознавшим взглядом на друга. Он прав. Расселл показывает свои эмоции, но не боль.       Опять молчание. Вязкое, спокойное, но с едва ощутимыми нотками давления. Ферстаппен прислушивается к себе. Кажется, омега-нутро вновь затаивается и всё же даёт передохнуть.       Решая вывалить на друга всё, что случилось за эти дни молчанки, Макс сперва хмурится, собираясь с мыслями, а после вздыхает.       — Кстати, мне звонил отец, — Шарль лишь поднимает бровь на эту внезапную новость. — Я с ним поругался.       — Ты сказал ему имя?       — Нет, наоборот сказал, что это не его дело, и я расскажу, когда посчитаю нужным.       — И это была попытка?..       — Нет. Никакой защиты Расселла, — понимает намёк друга Макс и честно прерывает. — Это был страх. Я не могу даже представить, какой будет реакция рара́ на имя.       Признание повисает очередной тишиной. Шарлю нечего сказать. В прошлый раз попытка подтолкнуть друга к осознанию и действию закончилась ссорой. И сейчас он не желает повторить опыт, особенно взирая на то, что они минут двадцать, как помирились. А Максу точно нужна поддержка, ибо тот загнётся.       — Ладно, — внезапно хлопает в ладоши Шарль, поднимаясь на ноги. — Я пока обезбол найду. А ты, давай вставай, приводи себя в порядок и поедем.       — Куда? — недоумённо моргает Макс, глядя на друга снизу-вверх.       — В клуб, родной, — уголки губ монегаска подлетают вверх в лукавой улыбке. — Я — праздновать, а ты — с Джорджем говорить.       И не давая ничего возразить, Леклер скрывается в комнате, в поисках таблеток. Макс лишь стонет, но понимает, что другого выхода нет.

***

      Воскресенье. Ночной клуб. Барселона. Испания.       21:47       — Ты слишком грустный для того, кто только что выиграл гран-при.       Оскар дёргается от негромкого замечания Расселла и наконец-то перестаёт буравить взглядом бокал с джин-тоником. В клубе необычайное веселье, шум и светомузыка, приятно уволакивающие в раж. Но в этом VIP-уголке, погружённом в тусклый свет, резко ощущается аура потерянности. И трудно понять, исходящая от кого именно.       — Ты поговоришь со мной? Или ты меня пригласил, чтобы я созерцал танцпол мёртвых тел?       — Прости, Джордж, просто… — Пиастри оставляет фразу неоконченной. Глубоко вздыхает и тянется за своим напитком. — О чём мы говорили?       Джордж следует глазами за взглядом австралийца и наконец-то находит главную причину уныния друга. Ландо стоит по другую сторону клуба, на диджейском мостике, заливисто смеётся с каким-то парнем, время от времени наклоняясь уж слишком близко, чтобы услышать, что тот говорит.       — Честно сказать, я не представляю, каково это строить отношения, параллельно борясь за титул, — игнорируя вопрос, негромко роняет он, а после улавливает кислый запах клюквы, исходящий от Оскара. Тот впервые за долгое время выглядит крайне уставшим и грустным.       — Да и у меня нет ни представлений, ни отношений, — устало отзывается тот. — Год назад, когда мы лишь притирались друг к другу, как друзья, всё было просто замечательно. Связь не давила, мы искренне узнавали новое, делились переживаниями и мыслями насчёт будущего, лишь мнимо заикаясь о чём-то большем, ведь куда спешить-то? — Джордж кивает, понимая, о чём говорит друг. — На зимнем перерыве я действительно думал, чтобы официально предложить Ландо встречаться. Сделать всё по правилам… Но с первыми выигранными гонками то былое и лёгкое общение просто пропало, уступив напряжению, — Оскар ловит тот момент, когда диджей слишком нагло кладёт руку на поясницу Норриса и тихонько рычит, крепче сжимая бокал. — Я устал.       — И я вновь не представляю насколько, — как-то грустно подмечает Расселл. Плохой из него друг: Пиастри находит правильные слова поддержки, а он не может. — Блин, я действительно не знаю, что и сказать. Прости.       — Всё нормально. Я понимаю, — сдержанно кивает австралиец и глядит так, словно действительно не злится на это. Словно действительно понимает. — Главное, что я могу выговориться и разделить мысли с теперь уже более понимающим человеком, — Джордж криво усмехается на это замечание Пиастри и кивает.       — Всегда рад, если тебя действительно устраивает, что я херовый советчик, — он поднимает бокал с выпивкой.       — Главное, что ты хороший слушатель, — спокойно вскидывает плечами Оскар, — а в наше время такими людьми не раскидываются.       На лице британца расцветает мягкая улыбка, и второй её зеркалит, после чего и сам поднимает свой стакан, чокаясь. Парни допивают, и вновь смолкают. В тишине легче разделить переживания и мысли. Как-то даже иронично получается, что двое альф с такими разными, но практически одинаковыми проблемами.       Мысли Джорджа вновь невольно уводят его цепочкой к Ферстаппену, отчего хочется взвыть. Последние три дня, чтобы он не делал, о чём бы не говорил и не думал, его блядский омега всё равно заставляет к нему вернуться. Мыслями и зовом. От этого животное нутро бесится. Точнее сходит с ума. Запах подавлять становится куда сложнее и больнее (словно кто-то иголки в залозу тыкает каждый раз), реакция замедленная, но более острая на любое действие, а самочувствие желает лучшего.       — Ладно, я схожу за чем покрепче, — вставая на ноги, негромко роняет Джордж, понимая, что без этого атрибута, вечер красочней не станет, а мысли не перестанут нудеть. Пиастри, обычно не пьющий крепкое, лишь согласно кивает, вновь утыкая взгляд через весь зал в Ландо.       Расселл в пару шагов спускается с маленького выступа и ныряет в толпу танцующих людей. Никто особо на него внимания не обращает, что не может не радовать. Держится левее, чтобы как можно быстрее подойти к бару, и пытается игнорировать слишком красивых девушек с не только их прекрасными нарядами, но и нарочно разлитыми вокруг феромонами соблазнения. Вообще это запрещено, но в клубе всегда можно списать на алкоголь и адреналин.       Бар длинный и в тусклых тонах. За ним работают сразу три человека, и британец решает занять место в углу, подальше от общения и лениво ожидающих чего-то или кого-то прекрасного омег, бет и альф. Хотя быть откровенным, редко какой альфа намеренно сидит на барном стуле и медленно потягивает коктейль, высматривая свою жертву.       — Одно виски сейчас, и бутылку с собой, — наклоняясь ближе к девушке за баром, чётко говорит Джордж, пытаясь звучать громче музыки. Между указательным и средним пальцем он сжимает пятисотку евро. — Только хороший, и можно без сдачи. — Барменша, видимо, с опытом, покорно улыбается, кивает и выхватывает купюру, принимаясь за заказ.       Расселл заметно выдыхает, позволяя тени, падающей на него от находящегося рядом выступа, скрыть его личность. Клуб взрывается, шумит, живёт. Множество людей, которых он не знает, но которых знают Оскар, Ландо и их команда, празднуют двойной подиум Макларенов, отдаваясь моменту на все сто. Если бы они только знали, какая драма на самом деле разворачивается между любимыми пилотами…       — Ваш виски сейчас и бутылка The Dalmore, — сдержанно улыбается девушка, и спешит к следующему клиенту.       Джордж решает немножечко постоять здесь и отдохнуть от неприятной вязкой ауры Пиастри. Она уж слишком давит и самое противное, что он ничего не может сделать, кроме как сочувствующе кивать и слушать. Неужели тот также чувствовал себя позавчера с ним? Ему нужно памятник поставить.       Внезапно внимание привлекает нить знакомого приторного запаха, и животное нутро моментально настораживается. Джордж более требовательно оглядывается, пытаясь понять, галлюцинации у него это или нет. В свете мигающей светомузыки не сильно можно уловить лицо, но вот две знакомые фигуры в двух метрах от него получается идентифицировать. Шарль и Макс. И по силуэтам явно видно, что они напряжены и недовольны. Лишь через секунд пять Расселлу удаётся заприметить двух испанцев, стоящих перед ними.       Он уже хочет закатить глаза и уйти, как в момент внутренний альфа ощущает феромоны другого. Джордж заметно напрягается. Разворачивается полностью к сцене, что происходит перед ним и, облокотившись о бар локтями, решает выждать. Невольно он делает первый глоток своего виски.       — Слушай, я ещё раз повторяю, отвалите от нас, если не хотите проблем, — громкий и предупреждающий голос Ферстаппена заглушается музыкой, и Джорджу приходится приложить все свои усилия, чтобы прибавить животный слух на максимум и слышать.       — Парни, чего вы такие грубые? Мы предлагаем просто выпить и поговорить…       — «Нет» значит «нет», и вы должны это понимать, — Шарль, в отличии от своего друга, пытается быть политкорректным. Расселл обычно это поощряет, но сейчас закатывает глаза, понимая, что это точно не та ситуация, которую стоит решать мягкостью.       — Я тебе лицо разобью так, что новое понадобится пересаживать, — агрессивно шипит Макс, вздёргивая подбородок вверх. Джордж про себя одобряюще кивает, как-то невесело подмечая, что тот реально не боится и его готовность к бою довольно высока. И это взирая на довольно ощутимую давящую ауру незнакомого альфы. Боже, какой же он проблемный.       Но внезапно происходит следующее: один из этих испанских альф делает шаг вперёд и уверенно кладёт руку на талию голландцу. Склоняет голову над лицом Макса, сокращая расстояние до минимума.       — А попробуй…       Феромоны соблазнения за пару секунд достигают даже рецепторов Расселла. Рядом стоящий Шарль лишь опешивает, неприятно осознавая, что животное нутро требовательно отзывается. Ферстаппен заметно теряется от этого действия, ощущая, как к горлу вновь подходит тошнота, а внутренний омега мечется, не в состоянии собраться. Ему не нравится ситуация. Напрягает. И пугает, как бы тот этого не показывал. Ведь чувство беззащитности отдаётся в животе само собой, а этого не было бы, если Макс умел сдерживать свой гнев и не отвергать истинного.       Расселл замирает. Рука неосознанно и крепко сжимает полупустой стакан с виски. Тело выпрямляется, словно по струнке. Взгляд леденеет. Глаза не отрываются от впереди стоящих, от происходящего, в целом. Он и не осознаёт, что от него начинает исходить холодная аура. В игру включается альфа-Джордж. И ему не нравится, что истинного сейчас соблазняет другой. Конечно, это скорее похоже на домогательство. Но просто-Джордж чётко услышал Макса и его «мне твоя защита не нужна». Отчего и не собирается что-то предпринимать.       По крайней мере, до момента, пока всё не выйдет из-под контроля проблемного Ферстаппена, и помощь со стороны будет единственным выходом.        Джордж ловит глазами тот момент, когда рука альфы медленно сползает на поясницу и вновь делает глоток виски. Как человек, он чувствует крайнюю степень презрения к таким людям, что нарушают чужое пространство и думают, что им всё позволено. Как альфа, ему хочется ломать эту руку, долго и мучительно, за то, что посмел дотронуться к «его» территории. И, быть честным, сдерживать последнее желание — крайне трудно.       — Убери руку, или я…       — Или ты что? — лукаво, практически ядовито улыбается испанец, прерывая Макса на полуслове. Ферстаппену трудно противиться феромонам соблазнения, ещё труднее держать волю в кулаке в попытке не затошнить.       — Ребят, давайте по-хорошему?..       Просьба Леклера заканчивается ударом. Кулак Макса взлетает вверх и, проходя разделяющую их с испанцем траекторию с необычной скоростью, со всей силы врезается в скулу нарушившего его личные границы альфы. Голова того поддаётся инерции и склоняется набок. Шарль замирает, мысленно взвывая, второй альфа в момент ощетинивается, принимая боевую позицию, а Ферстаппен показательно взмахивает рукой. Джордж лишь позволяет бровям на секунду едва заметно приподняться в изумлении. У него реально нет тормозов.       — Я тебя предупреждал, мудила, — словно забивая последний гвоздь в крышку попытки закончить спор мирно, шипит Макс. Леклер прикрывает на мгновение глаза, понимая, что не так он видел своё празднование.       — Тебя никто никогда на место не ставил, омега? — шипит в ответ пострадавший и, игнорируя вопрос друга, ведёт плечом. Голландец замирает, заостряя внимание на обращении (неужели запах настолько вышел из-под контроля?), а после лишь с вызовом вздергивает подбородок. Тот заносит кулак.       Но внезапно испанец замирает с отведённой рукой. Поёживается, не понимая источника колючей и предупреждающей ауры холода. Поднимает голову и слегка ведёт взгляд правее лица Макса. Как раз туда, где за его спиной в тени ниши, подле бара стоит Расселл. Серые глаза глядят с убийственным холодом, но безэмоционально. Испытывающе. С предупреждением.       Джордж делает очередной глоток виски, не отпуская взглядом глаза другого. Он ничего не говорит, ничего не делает. Лишь позволяет внутреннему альфе глядеть, уничтожать взглядом. По факту, он и не должен ничего делать. Да и не делает. Лишь смотрит. Но, видимо, связь, пусть и отвергнутая, имеет свойство всё увеличивать. По крайней мере, Расселл видит, как что-то в стойке парня изменяется и он отшатывается.       — Сразу бы сказал, что ты занят, — недовольно шипит испанец, чувствуя, как животное нутро скулит и требует, как можно скорее уйти. Давление адское и, откровенно, он ещё никогда не сталкивался с такой убийственно-спокойной силой, которая ставит на место за два разделяющих их метра. — Идём.       Макс недоумённо сводит брови, видя, как испанцы скрываются в толпе. Он уже рассчитывал получить удар по лицу, а не смотреть, как те убегают, оставив после себя лишь запах страха. Шарль приходит в себя первым и быстро оборачивается к бару. Джордж всё с тем же отсутствующим лицом глядит на них.       — Oh mon Dieu! Как же я тебе рад, друг мой, — искренне выдыхает Леклер и делает несколько шагов в сторону британца. Ферстаппен оглядывается и его лицо каменеет. Человеческая половина возмущена, а вот животная — ликует. И это заставляет поморщиться. Он не слабый, он мог и сам справиться. Не впервой.       — Мы бы и сами справились, — тут же налетает он вместо благодарностей. Это заставляет Расселла перевести на голландца взгляд и закатить глаза с глубоким вздохом усталости.       — Макс, заткнись…       — Я ничего не делал. Лишь наблюдал за потугами вас склеить, — игнорируя попытку Леклера образумить друга, лениво отзывается Джордж. В один глоток он допивает содержимое бокала и с громким звуком ставит на поверхность бара. Следующие слова звучат крайне сухо: — Это было довольно познавательно.       — Да ты…       — Макс! — требовательно рявкает монегаск. Ферстаппен запинается на полуслове, понимая, что вновь слишком всё близко принимает к сердцу. Шарль бегло оборачивается к Расселлу, пока тот ещё не скрывается в полумраке клуба. — Джордж, спасибо. Это было очень своевременно.       — Пустяки, — безэмоционально кивает он. — Я особо ничего и не сделал.       — Ну да, — ироничный ответ звучит довольно неожиданно, а в следующий момент лукавая улыбка расцветает на лице Шарля. Тот только сейчас, когда адреналин спадает, ощущает этот неприятный морозный воздух и складывает «два плюс два». — Ладно, не буду буфером между вами, а скажу прямо, что вам нужно поговорить.       Леклер поёживается, когда Макс и Джордж одновременно устремляют на него взгляд. Если первый озлобленно, то второй заинтересованно. Расселл как-то неоднозначно хмыкает, вспоминая, что монегаску известно об их статусе. Ну, в принципе, не удивительно.       — Нам не о чем говорить. Я всё прекрасно услышал от… Ферстаппена ещё в четверг.       Животное нутро возмущённо нудит, альфа скребётся и требует отдать ему контроль. Джордж с необычайным усилием это сдерживает, не позволяя и жилке на лице дрогнуть.       Шарль упирает недовольный взгляд в Макса, словно говоря: «что же ты, блядь, там наговорил-то?». А после вскидывает брови, словно подталкивая вытянуть язык из задницы, и начать исправлять ситуацию, в которой оказывается.       — Ладно, парни, празднуйте. Не буду мешать, — в момент выпрямляется Джордж. — Кстати, поздравляю. Отличный заезд.       Он ободряюще хлопает Леклера по плечу, а после, не давая поблагодарить, уходит в сторону чёрного выхода, оставив на баре и бутылку виски, и обещание, что вернётся к Оскару.       — Чего встал? Иди за ним, — Шарль бесцеремонно толкает друга в плечо последовать за британцем. Макс всё ещё отходит от случившейся стычки. Адреналин сходит на нет, а вот животное нутро мечется.       — Он не настроен говорить и…       — Если бы был не настроен, то не шёл бы на поводу у вашей связи. Да и помни, что твой организм от этого близкого нахождения сейчас вновь привяжет тебя к унитазу. А в клубе они, если не облёванные, так в сперме, — ровным тоном прерывает Шарль, стойко выдерживая взгляд. — Всё, иди. А я отмечать.       Максу ничего не остаётся, как проследить за другом, исчезающим в стороне VIP-ложи, а после тяжело вздохнуть. Тот прав, и ему действительно нужно исправлять ситуацию пока не стало хуже. Практика показывает, что так скорее всего и случится.       Дорога к заднему выходу занимает слишком мало времени, что он не успевает и собраться с мыслями. Дверь неприятно скрипит, когда он выходит наружу. Знакомый силуэт стоит немного поодаль, привалившись плечом к стенке, и глядит на высоко поднятую луну. Прежде чем вновь испортить атмосферу вокруг, Макс позволяет себе пробежаться внимательным взглядом по парню: напряжённая спина, скрытая тёмной рубашкой, руки в карманах чёрных штанов и пластырь, который натягивается из-за склонённой в другую сторону головы.       — Расселл, — негромкий голос рассекает прохладу вечера. Британец оглядывается через плечо и недовольно вздыхает, покачивая головой.       — Слушай, я не намерен сейчас ссориться. Прости, что я непроизвольно влез в то, что не должен был. Всё же трудно контролировать нутро, даже когда ты отверг связь, — сухо проговаривает он. — Не обещаю, что это не повторится, но я буду держать расстояние. А сейчас дай мне проветрить голову в тишине.       — Я хотел поблагодарить вообще-то, — неуверенно роняет Макс, и это заставляет Расселла от неожиданности дёрнуться. — Шарль прав, твоя помощь, в самом деле, была своевременная. Я бы не хотел, чтобы моё прекрасное лицо украшал фингал.       — Откуда такое самолюбие? — как-то невесело и не слишком заинтересованно фыркает Джордж, разглядывая мигающий фонарь поодаль. — Не похоже на тебя.       — В последнее время, я, в целом, сам на себя не похож, — спокойно отзывается Макс, равняясь с парнем. Тот лишь искоса на это глядит, искренне пытаясь понять, что в его голове. — Нам нужно поговорить, — фраза выходит полу глухой, но уверенной. Немного помолчав, он добавляет: — Пожалуйста.       Джордж лишь цокает языком, недоверчиво покачивая головой. Чтобы сам Макс Ферстаппен просил? Да в лесу что-то сдохло. Скорее всего стадо бизонов. Говорить особо не хочется, взирая на их последнюю динамику. Расселлу и так много неприятного и недопустимого прилетает, а терпеть очередную порцию оскорблений он не намерен.       Что-то заставляет его взглянуть в сторону Макса. В полумраке его черты кажутся болезненными, словно тот с их ссоры нормально не спал и не ел. В целом, его вид желает лучшего.       — Ладно, — сдавшись, выдыхает он. — Поговорим, — серые глаза внимательным взглядом впиваются в лицо рядом стоящего. — Но не здесь. В отеле, — Макс согласно кивает, понимая почему. — Только малого нужно забрать.       — Кими? — брови голландца недоумённо ползут вверх. — Зачем?       — Потому что я за него в ответе. Такая не озвученная просьба Тото и родителей Кими. Ему восемнадцать, он один катается по миру и он омега, — сухо отзывается Расселл, заходя обратно в клуб. Макс размеренно следует за ним.       Не сказать, что эта информация его удивляет, ведь с начала сезона было видно, как Антонелли просто-таки не отлипает от британца, а тот в свою очередь как-то уж чрезмерно его опекает. Вообще, можно было бы списать на наставнические отношения, но для «наставнических» они слишком «братские». И это, на самом деле, классно.       Светомузыка неприятно бьёт по глазам, когда они вновь оказываются при входе на танцпол. Джордж останавливается немного в стороне и глядит поверх толпы с высоты своего роста. Среди пьяных тел знакомой кудрявой головы не наблюдается. Память подкидывает картинку, как перед выходом из клуба, Кими попивал уже не первый коктейль у бара, и от этого Расселл недовольно морщится. Надежда, что с малым всё хорошо, понемногу гаснет.       — Посмотри у бара, а я пока Оскара спрошу, — спокойно бросает Джордж, слегка наклонившись к Максу. Тот кивает и исчезает в толпе.       Расселл наконец-то позволяет себе выдохнуть и снять маску безразличия, которую нужно держать при истинном. Обида всё ещё разъедает внутренности, а желание доказать обратное — лишь затаивается, в ожидании момента.       Пиастри находится там, где его оставил Джордж. Единственное, теперь с ним полусидит-полулежит выпивший Ландо, явно недовольный идущим между ними разговором.       — Я так понимаю у бара пробка? — со смешком кивает Оскар, намекая на отсутствие «чего покрепче» и самого британца.       — У бара — Ферстаппен, — устало отзывается Джордж, парни негромко понимающе издают «у-у-у». Но он отмахивается от них и задаёт главный вопрос: — Вы Кими не видели?       — Я — нет, — отрицательно машет головой Пиастри, невольно заряжаясь беспокойством альфы напротив.       — Вообще-то видели, — вставляет свои пять копеек Ландо, поднимая вверх руку. — Когда ты ссорился со мной на мостике, — он глазами ведёт к диджею, — я видел, как с ним говорил или флиртовал… да хрен его знает, в общем… Говорил Мартино, — попытку Джорджа задать уточняющий вопрос Норрис прерывает очередным взмахом руки. — А когда ты насильно забирал меня сюда, — это он говорит Пиастри, отчего тот закатывает глаза, — мы проходили мимо как раз в тот момент, как Мартино вёл его в сторону служебных помещений.       — Погоди, когда это было? И кто такой, блядь, Мартино? — начиная заметно нервничать, быстро спрашивает Расселл. Оскар и сам ощутимо напрягается, внимательно слушая бормотание своего истинного.       — Мартино — это то ли репер, то ли… хуй его знает, короче. Я его пригласил, познакомившись в отеле перед празднованием. Прикольный чел, в общем… А было это… Не ебу…       — Наверное, минут семь или восемь назад, — подхватывает ответ Оск, складывая все пазлы воедино. — Мы где-то так примерно вернулись сюда.       — Хорошо, спасибо.       Интуиция шепчет не слишком приятные умозаключения. Особенно, взирая на недавний опыт с его истинным. Испанцы никогда тактичностью не отличались, и об этом Джордж должен был подумать до того, как идти на поводу у щенячьих глаз сокомандника при просьбе пойти с ним на празднование. Нет, не то, чтобы он этого не сделал без его разрешения… Ладно, Кими не сделал бы, ведь неозвученная договорённость есть договорённость, и он не будет подставлять старшего. Просто Джордж понимает, как это, когда развеяться хочется, да и взрослым побыть.       Расселл замечает Макса, пробирающегося к нему сквозь толпу, и машет рукой, чтобы точно показать, что он здесь. Тот нагоняет его практически у служебной двери, и только хочет сказать, что Кими подле бара нет, как Джордж уверенным движением толкает дверь и заходит вовнутрь. Виляющий коридор и множество подсобных комнат. Просто отлично.       — Ландо сказал, что видел Кими с каким-то парнем. Искренне надеюсь, что не альфой, — в тихом голосе Расселла звенят нотки беспокойства.       Голландец дёргается и нерадушно подмечает, что в помещении как раз запах стали и чувствуется. Что озвучить в голос он не решается, ведь в момент лицо истинного вытягивается, а губы поджимаются в тонкую линию. Тот и сам всё ощущает. Он позволяет внутреннему альфе втянуть запахи и найти тот, который принадлежит Антонелли.       Идут быстро и уверенно, пока не останавливаются перед рядовой дверью с табличкой «склад». Расселл прислушивается к своим рецепторам. Макс ждёт, осматривая то, как в момент обычная маска сдержанности уступает место напряжённому волнению и желанию защитить. Прямо отцовские инстинкты, мать его.       Резко большая ладонь Джорджа ложится на ручку и толкает дверь. Она заперта, но нутро подсказывает, что Кими за ней. Уж слишком много времени они проводят вместе, чтобы ошибиться. Ферстаппен уже хочет что-то возразить, как Расселл издаёт гортанный рык и плечом ударяет по двери. Та выскакивает из замка, и на секунду яркий свет ударяет по глазам.       Кими действительно там. Пьяный, не слишком соображающий и подпирающий стенку. Над ним нависает знакомый альфа, который минут двадцать пять назад пытался подбить клинья к Максу. В момент он недовольно поворачивает голову к гостям, что решили нарушить его спокойствие, но лицо из возмущенного за секунду становится изумлённым.       — Какого хера? — практически рычит Джордж, в пару шагов преодолевает разделяющее их расстояние. Аккуратно, но требовательно он сжимает запястье Антонелли и дёргает на себя. Парень послушно подходит к нему, расплываясь в улыбке с тихим: «Джорджи!..». Но его энтузиазм тот не разделяет, осматривает на наличие увечий или чего похуже.       — Старые знакомые, блядь, — фыркает Макс и подходит ближе. На лице отображается недовольство и ярость, но он ничего не успевает сделать, как Расселл оборачивается и передаёт малого ему в руки. — Но…       — Погоди, — выставляет он указательный палец, заставляя замолчать. Медленно Джордж вновь возвращает внимание на испанца. Как его там? Марко? Мико? Мартино? Неважно. И упирает злющий взгляд исподлобья. — Тебе настолько не дают, что ты домогаешься и цепляешься к пьяным?       — Мы говорили, — в защитном жесте выпрямляет плечи испанец, склоняя голову ближе. Это не даёт преимущества, потому что они примерно одного роста, но показывает его готовность к драке.       — Ну, конечно, за закрытыми дверьми это и делают.       — Какого ты вообще докопался? — шипит в ответ на иронию Мартино, а после стреляет глазами в сторону поодаль стоящего и не до конца осознающего происходящее голландца. — Тебе не хватает твоей шавки?       — Шавка здесь только ты, — ядовито улыбается Джордж, даже не давая шанса Ферстаппену влезть в спор. Он чувствует, что истинный раздражён, и от этого его альфа каждой клеткой тела желает отомстить.       Внезапно для всех, Мартино решается на отчаянное действие. Не успевает Джордж среагировать, как губу пронзает неприятная режущая боль. Костлявый кулак смазывает по его щеке, заставляя слегка наклонить голову. Но Расселл даже не отшатывается ни на шаг. Лишь проводит языком по рассечённой губе, выравнивает голову и опасно улыбается, показывая окровавленные зубы.       — Зря ты это сделал.       Последние звуки походят на рык. Температура в комнате падает на несколько градусов моментально. И Макс, который не особо успевает среагировать на сам удар, тут же поёживается, как-то сильнее перехватывая болезненно стонущего из-за этого Кими. Всё происходит слишком быстро, и его внутренний омега затаивается, решая не лезть на рожон. При других обстоятельствах это его бы разозлило, но сейчас он позволяет себе лишь наблюдать за стычкой двух альф.       В момент левая рука Расселла хватает испанца за грудки и лёгким движением упирает в стенку. Звучит глухой звук удара головы. Животное нутро Джорджа ликует, когда ощущает, как ему дают куда больше власти, нежели обычно.       — Ты, блядь, ребёнка хотел совратить, мудло ёбаное? — пальцы второй руки крепко обхватывают подбородок парня и вжимают головой в стенку. Тот болезненно стонет, вцепляясь своими руками в ладонь в попытке ослабить силу. Но это не увенчивается успехом и лишь вызывает большее недовольство животного нутра британца. Грозный рык заставляет вздрогнуть и испуганно распахнуть глаза. — Я. Задал. Вопрос, — чеканит каждое слово Джордж, постепенно сильнее и сильнее сжимая ладонь.       — Нет-нет!.. Я не знал, что он щенок… Это же клуб и…       — Какая тебе, сука, разница? — не давая оправдаться, практически рычит британец. — Одного его «нет» должно было хватить, чтобы ты даже пасть свою не разевал. Я молчу уже о том, что он пьян и не соображает, что ты ему предлагаешь.       Макс крепче прижимает к себе испуганного Кими. Тот явно ещё не сталкивался с настолько леденящей аурой и упавшей температурой в помещении, и не умеет это выдерживать. Скрючивается, дрожит и прячет лицо в плече Ферстаппена, словно тот может укрыть от всего происходящего.       Но беда в том, что Ферстаппен и сам несильно контролирует ситуацию. Стоя за метра два, он изумлённо, практически, что испуганно, глядит на напряжённый силуэт Расселла, словно не узнавая. Подбородок вздёрнут вверх, голова слегка отклонена назад. Тёмная рубашка обтягивает мышцы спины, которые сейчас кажутся куда более внушительными, нежели на фото в инстаграме. Челюсти крепко сжаты, клыки опасно обнажены в направлении незнакомого парня, а в уголках губ собирается пена.       Джордж не зол. Он в ярости. И эта ярость давит на комнату холодом. Жгучим, тяжёлым, убийственным. От него хочется сбежать, спрятаться или заскулить на худой конец.       Это не тот привычный Расселл со стартовой решетки. Этот Расселл опасный, сильный и уверенный. Он позволяет своей силе играться в воздухе, окутывать аурой и давить. Никакой сдержанности, никакой отстранённой маски. Одна лишь истинная суть.       — Слушай, прости, я не знал, что он твой. Я бы и близко не подошёл, если бы…       — Я не позволял тебе говорить… — голос Джорджа походит на шёпот на грани бешенства. Из-под пальцев на коже парня уже виднеются синяки. — Ты полез к члену моей стаи — и я едва сдерживаю своё нутро, чтобы не избить тебя до полусмерти, — злобно усмехается он. — Но даже будь он мне незнакомым человеком, я бы всё равно прижал тебя к стенке, потому что ненавижу таких, как ты, которые думают, что всё можно решать и брать силой.       — Я…       — Заткнись, — гортанный рык смешивается с отзвуком очередного удара головы о стенку. Макс безэмоционально подмечает, что у мудака точно будет сотрясение мозга. — Если ты хоть ещё раз в своей жизни даже мысль подобную допустишь — я найду тебя и вырву глотку. Понятно? — тихий вопрос ледяным голосом вызывает лишь быстрое покачивание головой. Альфа-Джордж расплывается в безумной улыбке, показательно клацая клыками перед лицом парня, а после резко, словно тот ничего не весит, отбрасывает его в противоположную сторону комнаты.       Ферстаппен дёргается от глухого звука падения и вновь машинально крепче обнимает Кими, который испуганно взвывает.       — Расселл…       Его попытка что-то сказать прерывается вздёрнутой вверх рукой альфы. Расселл даже не оборачивается, всё ещё глядит своими красными глазами на жертву. Слегка склоняет голову, осматривая то, как Мартино болезненно и испуганно скулит и, откинувшись назад на локтях, пытается отползти.       — Не дай бог, я тебя увижу ближе, нежели километр возле своих друзей, близких, истинного или стаи, — находя на лежащего, уверенно чеканит Джордж. — Поверь мне, тебе будет лучше умереть до того, как я к тебе доберусь… А теперь…       Внезапно Кими не сдерживается и издаёт громкий всхлип. Испуганный, уставший. Джордж дёргается, замирая. Пелена с серых глаз спадает, но всё же красные точки никуда не исчезают. Он оборачивает голову и поверх плеча глядит на парней у двери. Антонелли, словно маленький ребёнок, тихонько хнычет, вжимаясь в плечо Макса. На лице того, к слову, нечитаемая маска.       — Я хочу домой…       — Джордж, — лишь и роняет Ферстаппен. Впервые за долгое время он обращается к нему по имени, и впервые за долгое время в его голосе звенят предупреждающие нотки. Это заставляет отмереть и едва заметно кивнуть. Альфа-нутро отступает, ощущая наконец-то страх Кими перед ним. Вот что пытался сказать Макс ещё полминуты назад.       — Блин, Кими, я…       Андреа дёргается и лихорадочно машет головой в отрицании, когда Расселл делает шаг навстречу. Это заставляет его злобно рыкнуть и вновь бросить уничтожающий взгляд на затихшего испанца. Ярость, которая завладевала каждый клеточкой его организма ещё пару минут назад, заставила забыть об осторожности.       — Поехали в отель, — прерывает образовавшееся молчание Макс.       Он смазывает презрительным взглядом по испанцу, а после пытается приподнять уголки губ в ободряющей улыбке для Джорджа. Но внутри всё по-странному замирает, стоит лишь ему столкнуться с ним взглядами. Расселл выглядит устало и зло. Скорее всего на себя, но сейчас точно не время об этом думать.       Ферстаппен негромко вздыхает и первым выходит из комнаты, поддерживая полусознательного Кими.

***

      Воскресенье. Отель. Барселона. Испания.       23:57       Джордж проходит первым в свой номер, оставляя дверь открытой. Ферстаппен, уверенность которого с каждым шагом ускользает сквозь пальцы, на мгновение замешкивается на пороге. Насыщенный запах альфы, не тот леденящий, с которым ему уже удалось столкнуться на парковке, в паддоке и полчаса назад, а более мягкий, цветочный, отдающий ранней весной, ударяет по рецепторам. Комната пропитана им насквозь. Животное нутро заметно приободряется, чем раздражает человеческую половину.       За те двадцать минут, за которые они провожают Кими в номер и укладывают спать, он заметно расслабляется и забывает о первоначальной цели столь близкого нахождения с Расселлом. Выстроенные мысли и заготовленные слова улетучиваются, уступив место пустоте и незнанию.       Макс глубоко вздыхает носом, а после всё же позволяет этой ауре комнаты поглотить себя. Дверь едва слышно закрывается, и он остаётся у входа, не зная, куда ему приткнуться. Уже во второй раз за вечер, к слову.       Расселл скидывает свою кофту, лениво отбрасывает на диван и разминает шею, всё ещё не оборачиваясь. И голландец за этим наблюдает. Возможно, шок от происходящего полчаса назад всё ещё не превратился в понимание, но он не знает, что ему ещё делать. Разговор, который он заготовил, да и попытка извиниться за свои слова в пылу неприятия, застревают в горле кашлем.       — Будешь что-то? — Джордж слегка поворачивает к нему голову, наклонившись над мини-баром.       — Я бы не отказался от виски, на самом деле, — негромко сознаётся Макс, чем непомерно удивляет обоих.       Британец лишь кивает и вытаскивает два маленьких пузырька The Dalmore. Быстрыми движениями он разливает их в бокалы, дежурно стоящие на холодильнике. Наклоняется за льдом и на мгновение одаривает ночного собеседника косым взглядом.       — Ты можешь сесть. Не обязательно охранять дверь, — голос звучит до того ровно, что аж неприятно. Ферстаппен дёргается на эту шпильку, глядит на изысканный профиль Джорджа, копошащегося в морозилке, и лишь запоздало кивает. Из вариантов сесть — есть бежевое кресло и такая же софа. И логичнее бы было выбрать первое, чтобы избежать слишком близкого нахождения с парнем, но ноги несут к дивану. Мозг всё ещё не осознаёт происходящее, а он сам то и дело устремляет взгляд на британца. Сейчас он вновь тот самый знакомый Джордж: сдержанный, спокойный, бесячий.       — Ты не пользуешься блокаторами?       Интересующий вопрос всё же срывается в тишину отельного номера. Расселл безэмоционально оглядывается через плечо на прикроватную тумбочку, замечая красное мигание прибора.       — Пользуюсь, — сухо отзывается он, забрасывая по куску льда в виски. — Но похоже в этот раз отель предоставили мне сломанный. Уже дважды заряжал за три дня.       Макс глядит, как тонкие пальцы британца подхватывают их бокалы. За два шага Джордж преодолевает разделяющее их расстояние, ставит напиток перед собеседником и присаживается в кресло. Видимо, также не желая находиться столь близко к нему. Невесело голландец про себя отмечает, что столь холодное отношение ему не по душе. Даже когда они ссорятся, куда уж лучше.       Тишина наступает ожидаемо. Если Расселл, который не является инициатором этого ночного рандеву, молчит и потягивает алкоголь, удобно развалившись в кресле, то Макс никак не может собраться с мыслями. Проговаривать и исправлять ошибки — не в его стиле. Особенно после такой внезапной встряски его мировоззрения.       — Ну? Ферстаппен, я не намерен просидеть всю ночь, созерцая то, как ты уничтожаешь виски взглядом. Либо говори, что ты там хотел, либо уходи и дай мне поспать, — в голосе не слышатся яда или злости. Одна лишь сухая усталость.       Макс отмирает и глупо смотрит на парня, который слишком вальяжным движением подносит бокал к губам и делает глоток. В полумраке комнаты, на его лицо падает тень, лишь заостряя скулы и усталость. Он такой открытый в этот момент, не боится показать свою слабость. Точнее — быть настоящим. В какой-то момент Макс ловит себя на мысли, что ему завидно. Он никогда не позволял себе быть таким.       — У тебя губа разбита, — вместо заготовленной темы разговора выпаливает Ферстаппен.       Джордж на мгновение замирает, задерживается взглядом на напротив сидящем, а после вскидывает плечами.       — Я уже и забыл об этом. Завтра займусь.       — У тебя кровь засохла на подбородке.       — Всё равно, — всё также сухо отмахивается Джордж и переводит взгляд на янтарную жидкость в бокале, который подносит к губам, чтобы отпить. Как на зло, сейчас спирт попадает в рану и уголок губ неприятно жжёт.       — Но…       — Блядь, Ферстаппен, говори по делу, либо уходи. Я устал, — наконец-то в тоне показываются нотки раздражения и это по-странному радует Макса, которого эта сдержанность раздражает.       — Ладно, не мое дело, прости, — он поднимает руки в извиняющемся жесте, а после глубоко вздыхает, наконец-то отпивая алкоголь. Мнимая попытка всё же оттянуть момент искренности и начало разговора из-за которого он здесь. — Джордж, — имя звучит второй раз за недолгое время, и Расселл как-то невесело этому усмехается. До чего природа доводит человека. — В целом, прости меня… Я не должен был говорить тех слов. На самом деле, я до сих пор не могу отойти от этой новости и…       — Но ты ведь так считаешь?       — Что?       — Ты ведь так считаешь? — чётким и негромким тоном повторяет Джордж, слегка склоняя голову назад. — Меня. Недоальфой.       Макс молчит, не зная, что говорить. И не потому что считает или не считает его таковым. А потому что тупо не знает, что говорить. Если вчера он бы ответил на это с утверждением, то сейчас, после произошедшего, у него происходит слом убеждений и короткое замыкание мыслей. Он не успевает ещё осознать и переварить.       Это длительное молчание Расселл вполне принимает за ответ. Невесело усмехается, кивает сам себе головой и вновь делает глоток виски. Тот приятно обжигает горло, притупляя весь адреналин вечера.       — Слушай, всё куда сложнее, — неуверенно бормочет себе под нос Ферстаппен. — Я не надеюсь, что ты поймёшь, и не прошу тебя об этом, — он запинается на слове, игнорируя насмешливый взгляд Джорджа. — Но я бы хотел, чтобы мы постарались построить дружеские отношения. Это в наших интересах.       Расселл в момент хмурится, невольно вспоминая слова Оскара. Они эхом фонят в его черепной коробке, словно подталкивая к правильному ответу.       — Хорошо, — соглашается он. — Но у меня есть несколько условий.       — Условий? — недоверчиво усмехается Макс, прикипая взглядом к лицу истинного. Он едва сдерживается, чтобы не закатить глаза и не съязвить, но останавливает себя за секунду до того, как открыть рот.       — Или правил. Называй это как хочешь, — спокойно вскидывает плечами британец. Слегка подаётся вперёд и ставит пустой стакан на журнальный столик. В этом же положении и остаётся, устремляя внимательный взгляд на Ферстаппена. — Первое, правда. Мы говорим друг другу правду. Не всю, всё же есть личные моменты. Но мы откровенно говорим правду, которая влияет или будет влиять на нас обоих, — серые глаза сверкают странным огоньком во тьме. — Это чтобы избежать лишних драм и недопониманий.       — Хорошо, это разумно. Что ещё?       — Ты никогда больше не заикаешься и не пытаешься задеть мою животную сторону. Никаких комментариев о силе или слабости, о поведении и тому подобном, — всё тем же тихим и уверенным голосом ведёт Джордж. — Я не хочу знать, насколько ты разочарован нашей связью, ведь могу заверить — это взаимно. К ещё большому нашему разочарованию, мы никуда это не денем, поэтому нам придётся мириться с тем, какие мы в глазах друг друга.       Макс лишь кивает.       — Может у тебя есть какие-то просьбы?       — Да нет, — спокойно отмахивается Ферстаппен, а после всё же резко дёргается и упирает требовательный взгляд в парня. — Ты ничего не скажешь моему отцу.       — Во-первых, зачем бы мне это делать? Я же не тупой, — вновь этот сухой тон голоса, раздражающий Макса до белого каления. — А, во-вторых, предлагаю, в целом, взять за правило: не говорить посторонним, не обговорив это с другим.       — Идёт, — соглашается он, игнорируя первую часть вопроса.       — Тогда сразу выношу на обсуждение Хорнера и Вольффа. Ты своему что-то объяснял?       — Нет, лишь рявкнул не лезть не в своё дело, — невесомо, но крайне самодовольно усмехается Ферстаппен. — Могу себе позволить, ибо команда на мне и держится.       Джордж никак не комментирует этот момент самолюбия. Лишь слегка ведёт взглядом в сторону, упираясь в ножку торшера. Едва заметная улыбка Макса исчезает так же быстро, как и появляется, и, прочистив горло, он спрашивает:       — А ты?       — Ну, я попросил у Тото время, чтобы обговорить это со своим исти… — он запинается, понимая, что не может произнести это вслух. Внутренний альфа заметно подбадривается. — Чтобы, в целом, это обговорить, и когда мы решим, что делать, я поставлю его в известность. У меня есть в контракте пункт о тайне личной жизни, — вскидывает Джордж плечами. — Но буду откровенен, я бы хотел поставить его к сведению.       — Почему?       — Чтобы, если что-то где-то, не дай Бог, всплывёт, это не стало пиздецом для наших обеих команд. Нужно подстраховаться и разработать запасные планы. Мы всё же известные люди, с очень интересной историей общения. Нас съедят живьём. И больше всего пострадают другие люди, которые зависят от нашего имиджа.       — Разумно, — соглашается Ферстаппен. — Тогда скажем своим начальникам.       Джордж кивает и делает глоток.       Тишина, как верная спутница в последнее время, вновь натягивает напряжение в гостиной. Из приоткрытого окна доносятся звуки ночного города: смех компаний и гул машин. Это успокаивает и не даёт забыть, что они не одни.       Джордж заметно расслабляется, позволяя своему животному нутру наконец-то насладиться компанией истинного. Как ему не хочется это признавать, но впервые за три дня ему легчает, и альфа-Джордж перестаёт беситься и что-то требовать. Организм как будто успокаивается, а природа убирает дамоклов меч.       Взгляд медленно поднимается на Ферстаппена. Тот необычайно тихий. Крепко сжимает в руке бокал с практически нетронутым алкоголем, и глядит куда-то в ножку стола. То ли от полумрака, то ли у него на самом деле крайне болезненный вид: тёмные круги под глазами, бледное лицо и стеклянные глаза. Из курса анатомии за девятый класс Джордж знает, что омеги переносят отторжение связи болезненней, нежели альфы. И взирая на этот факт, становится понятным вид Макса. И как он сразу об этом не подумал?       Мысли невольно подкидывают прошлый понедельник и их момент проявления, который они идентифицировали­ уже после. Так много могло сложиться не так, но всё же эффект бабочки делает своё дело и вот они здесь: полночь, его номер, наедине.       — Почему в то утро ты не подавлял свой запах? — взгляд Джорджа прямой, не требующий, но близок к этому.       Ферстаппен дёргается и наконец-то отмирает. Пару раз моргает и, мазнув глазами по бокалу, останавливает взгляд на силуэте в кресле. Виски он подносит к губам, позволяя жидкости смочить горло и оттянуть момент ответа.       — Не из собственного желания, — честно изрекает Макс, понимая, что рано или поздно время этой темы пришло бы. — Мой ведущий терапевт отозвала рецепт. Утром я как раз собирался ехать в омега-центр, как столкнулся с тобой. Ну а последняя таблетка, которую я принял на ночь, перестала действовать как раз в то время. Из-за этого природа сделала то, что должна была ещё девять лет назад.       — Почему?       — Что почему?       — Почему отозвала? — уточняет свой вопрос Расселл, делая непонятный взмах рукой. Макс молчит, чувствуя, как тошнота подступает к горлу, а желание соврать растёт в геометрической прогрессии. Но они договорились говорить правду. Правда. Да и ко всему прочему сыворотка ему действительно нужна.       — Чтобы я наконец-то пришёл на осмотр.       — Ты не ходишь на осмотры? — недоверчиво брови Джорджа подлетают вверх. — Тебе что, пятнадцать лет, что ты этим брезгуешь?       — Не тебе меня судить, во-первых. Ты знаешь о здоровье омег лишь поверхностно, скорее всего. А во-вторых, как-то не было времени, знаешь. Нужно было показывать результат, — более резко и недовольно отмахивается Ферстаппен, пытаясь не заострять на этом внимание. Нутро шепчет, чтобы тот сказал о жаре, о побочках и его возможных проблемах со здоровьем. Но человеческая сторона всё ещё недоверчива, ощетинивается и выбирает молчать.       — Ты прав, это не моё дело.       И вновь молчание. Злое, напряжённое и раздражительное. Не такое спокойное, как две минуты назад. Макс это не контролирует. Пытается. Но многолетние убеждения раз за разом берут верх и выплёвывают язвительности и оскорбления. Грубо. Резко. Давяще.       Всё же Ферстаппен вздыхает. Вот он шанс. Заговорить о проблеме, попросить помощь, открыться. Нужно просто начать говорить. Запихнуть фантом отца куда подальше. Но это труднее, чем кажется. Рассказать о проблемах с жарой, о супресантах и о том, что он хочет подписать ознакомление насчёт побочных эффектов. Попросить и его это подписать. Это труднее всего. Такие решения в одиночку не принимаются. Но и не обговариваются со вчерашним врагом. Ладно, не врагом. Это уж слишком. Но не самым любимым человеком в мире, скажем так.       — Слушай, — негромко, боясь спугнуть мысль, начинает Ферстаппен. — Благодаря этому осмотру я узнал о некотором способе, который уменьшает боль при цикле и притупляет запах наравне с супресантами. Он безобиднее и не имеет побочек, как таблетки, что лучше для меня, конечно, — Джордж замирает, с некой опаской слушая истинного. Пошутить про секс с узлом даже не поворачивается язык. — Это сыворотка. Но для её создания мне нужна твоя помощь.       — Какая?       — Кровь, — лицо Расселла не выражает ровным счётом ничего. Макс давит кашель в горле и бегло продолжает: — Я понимаю, что это звучит дико, и я пойму, если ты откажешься. И, в принц…       — Хорошо.       — Что?       — Хорошо, — повторяет своё негромкое согласие Джордж, в один глоток допивая дополнительную порцию виски из пузырька, который держал в кармане. Вздыхает и наконец-то позволяет себе взглянуть на Ферстаппена. Тот натянутый, словно струна, настороженный и крайне опасливый. — Я помогу. Сдам кровь для сыворотки сколько там её нужно… Если тебе это поможет — почему нет? Мы же теперь, типа партнёры.       Максу бы радоваться, но он лишь глупо кивает, не понимая своих чувств. Голос Расселла пустой, отстранённый. Можно сказать на автомате.       — Скажешь, главное, потом куда и когда подъехать.       — Во вторник, — быстрее, нежели успевает подумать, выпаливает голландец, — и это в Монако.       Джордж молчит. Глупо глядит на Ферстаппена, практически не моргая. Не понимает причины нервозности в его голосе и виде. Этой дёрганости и странного покусывания нижней губы. Может, он действительно не слишком осведомлён о здоровье омег? Хотя с другой стороны, здоровье — всё же личное. Не с каждым поделишься. В целом, вряд ли он когда-нибудь узнал бы о том, как обстоят дела со здоровьем Макса, не будь они истинными.       От этого осознания внезапно становится дурно. Они истинные, и он имеет полное право знать и влиять на здоровье своего омеги. На здоровье Макса Ферстаппена. Ого.       Но всё равно интуиция шепчет, что что-то здесь не так. Макс что-то недоговаривает. Это видно. Но не всё сразу, спасибо и так за конструктивный разговор.       — Хорошо, — кивает Джордж, не в силах что-то ещё вытягивать из парня. — Если это всё — я бы хотел отдохнуть.       — Да, понимаю.       Он аккуратно встаёт на ноги, ставя практически полный бокал на столик. Внутренний омега напоследок втягивает рецепторами этот цветочный запах, словно отбивая в памяти. Ферстаппен не подаёт и виду, что спиной чувствует этот пронзительный взгляд в районе лопаток.       — Спокойной ночи? — то ли спрашивает, то ли желает Макс, на мгновение задерживаясь в дверях.       — Да, — отзывается Джордж, едва заметно ведя подбородком.       Хлопок двери наконец-то позволяет комнате погрузиться в спокойную тишину. На лице Расселла ни единой эмоции. Лишь всемирная усталость. Они поговорили. Ура.       Он переводит взгляд с пустого места на оставленный бокал.       И, кажется, это не было иллюзией.