в мире наоборот

      Понедельник. Негоночная неделя. Отель. Барселона. Испания.       08:47       Джордж недовольно хмурится, когда его сон прерывают три негромких и крайне неуверенных стука. Взгляд падает на наручные часы, которые он забыл вчера снять, а после на проём в гостиную, откуда доносится звук. Ещё раннее утро, особенно после насыщенной ночи. Какого чёрта? Кто этот самоубийца?       С необычайным кряхтением, он откидывает одеяло, невольно поёживаясь, когда непривычная прохлада дразнит кожу. Он в одних лишь спальных шортах, которые в уставшем состоянии сумел на себя натянуть, и носках, ибо снимать их было лень. Шаркающими шагами проходит две комнаты, чтобы наконец-то распахнуть дверь и узреть раннюю пташку.       — Кими?       — Доброе утро! — крайне бодро, что уже слишком подозрительно, практически что щебечет он. — Я тебя не разбудил?       — Нет, что ты, я как раз зарядку делал.       — Правда?       — Боже мой, Кими, восемь утра, понедельник, негоночная неделя, — он делает акцент на последних словах, — конечно, я сплю.       — Ой, — лишь и издаёт итальянец, понимая свою оплошность. Джордж раздражительно закатывает глаза, ощущая, как они всё ещё слипаются. Не дожидаясь, пока изо рта младшего вылетит ещё что-то, он разворачивается и идёт обратно в спальню. — Блин, прости.       Антонелли семенит за ним по пятам. Останавливается на пару секунд в дверном проёме, осматривая, как Расселл спокойно вновь ныряет под одеяло, удобно устраиваясь, а после, недолго думает и прыгает с другой стороны. Руки быстро укутывают ноги мягким белым одеялом, и он ловит себя на мысли, что его и самого берёт усталость.       — Кими, — протяжным голосом зовет Джордж, выдыхая слова в подушку. Глаза закрыты, дыхание размеренное.       — А?       — Что ты делаешь?       — Вообще, я пришёл поблагодарить, — искренне и беззаботно улыбается он. Расселл ловит себя на мысли: а где собственно похмелье малого? Тот шумно выдыхает, и Джордж усмехается — ну перегар есть, по крайней мере. — Но раз я уже здесь, то с твоего позволения немного побуду с тобой, чтобы тебе скучно не было.       Сам набор слов слишком странный. Ещё страннее столь наглое и нетипичное вторжение в личное пространство Расселла. Нет, тот в целом этим и занимается, принимая Джорджа, как личного наставника, ментора и всезнающую книгу. Но это по большей мере в паддоке, и чтобы это выходило за его границы — это впервые.       Джордж распахивает один глаз и осматривает парня на наличие чего-либо необычного. Кими сидит, опираясь спиной о спинку кровати, руки в замке поверх одеяла, но если присмотреться, то можно заметить, как нервно пальцы одной руки перебирают пальцы второй. Челюсть напряжена, а взгляд пронзает картину, висящую напротив.       — Что случилось?       — Да ничего, правда!       — Кими, — требовательно зовёт старший, всё же распахивая оба глаза. Молчание длится недолго, и итальянец наконец-то вздыхает, опуская голову вниз и бросая косой взгляд на Джорджа.       — Ты злишься на меня? — негромкий вопрос практически сожалеющим, глухим голосом заставляет нахмуриться и прокрутить в голове вчерашний вечер, в попытках понять, отчего такие вопросы.       — А должен? — в том же тоне отвечает Расселл.       — Не знаю, я вчера ослушался тебя и…       — Во-первых, малой, — аккуратно прерывает самобичевание Джордж спокойным голосом, — это моя вина, что забыл тебя проконтролировать. Молчи, — уверенно бросает он, когда Андреа набирает воздуха возразить. — А, во-вторых, это я должен тебя спрашивать: всё ли хорошо? Я вчера напугал тебя.       Кими глубоко вздыхает и нервно ковыряет заусеницу на указательном пальце. Расселл всё ещё лежит на боку, и снизу-вверх глядит на парня. Сон понемногу отходит, уступая место вялой усталости. Неделя определённо начинается хорошо, да.       — Всё хорошо, — искренне отзывается Андреа. — По правде сказать, я не особо и помню, что происходило после того, как оказался в руках Макса.       Джордж кивает, понимая, что это нормальная практика. Для большинства юных омег столкнуться в первый раз с удушающей всеобъемлющей аурой альфы в ярости является травмирующим опытом, который память, если не стирает, так блокирует. Неудивительно, что малой этого не помнит. Радует тот факт, что Расселла он не боится. Даже на уровне ощущений и подсознания, ибо было бы трудно это объяснить Вольффу.       — Но всё равно есть что-то, что тебя гложет, — тихо продолжает британец. Глаза внимательно изучают лицо Антонелли. Нахмуренное, бледное и с просматривающимися нотками испуга. Кими поёживается от вопроса и нервно грызёт нижнюю губу. — Малой?       — У меня был кошмар, — аккуратно начинает он, и Расселл уже имеет плохое предчувствие. Внезапно рецепторы улавливают кислый запах, сродни тому, как гниют томаты, и Джорджу уже хочется забрать все страдания собеседника себе. — Мне приснилось, что ты не пришёл меня забрать, — на выдохе тихо роняет Кими, разглаживая ладонями одеяло. — Что не успел…       — Кими…       Лишь это сочувствующее и болезненное обращение и срывается с губ Джорджа. Взгляд полный понимания и некой отцовской нежности, но с едким оттенком осознания, что он здесь ничего не сделает. Он знает, что это за кошмар и почему он пугает Кими.       В момент он замечает, как глаза младшего наполняются слезами, которые тот отчаянно пытается сдержать, закусывая губу до крови, и его ладонь аккуратно накрывает руки парня в поддерживающем жесте. Кими дёргается, ощущая тепло, бегло опускает взгляд вниз, а после отводит голову в другую сторону, словно не желая, чтобы Джордж видел эту слабость.       Аккуратно Расселл принимает полусидячее-полулежачее положение на подушках, а после раскрывает объятья.       — Иди сюда, малой.       Дважды повторять не приходится. Кими негромко передёргивает носом. Позволяет всхлипам наполнить комнату, а после утыкается лицом в грудь Джорджа. Горячие слёзы неприятно щекочут голую кожу, но Расселл не обращает на это внимания, невесомо, почти что ласково, поглаживая едва заметно содрогающуюся спину Андреа. Ему это нужно. Нужно выпустить эмоции. Первый раз сталкиваться с несправедливостью мира труднее всего.       — Мне очень жаль, что тебе с этим пришлось столкнуться. Я не должен был выпускать тебя из виду.       — Но виноват не ты, а тот мудак, — между всхлипами не соглашается Андреа.       Джордж лишь молчит. Медленно гладит подрагивающую спину и мягкие кудри. Слушает негромкое рыдание и думает. Не сказать, что он никогда не понимал, с чем приходится сталкиваться омегам и бетам, но каждый раз становясь свидетелем или участником этого, ему плохо. От того, что не можешь помочь близким; что существует несправедливость; и что сила равняется власти. Как же он ненавидит последнее…       Мысли вновь убегают к Ферстаппену. Даже к нему, взрослому парню, в компании друга, вчера цеплялись и игнорировали «нет». И это взирая на то, что голландец вида особо дружелюбного не создавал, да и прямым текстом говорил, что «разобьёт лицо». А в сравнении с Кими, у него точно, куда больше устрашения и мужественности. Малой ещё просто щенок.       Расселл хмурится, ухватываясь за мысль. Неужели Макс имеет пунктик насчёт слабости именно из-за этого? Неприятный опыт с другими альфами, которые научили закрываться и показывать зубы? Он не знает, и думать об этом сейчас не хочет. Животному нутру не нравятся догадки, и не нравится, что он ничего не сможет сделать, если что-то подтвердится.       Джордж вздыхает. Устало и невесомо. Отрывает взгляд от точки на стене напротив и опускает вниз на притихшего сокомандника.       — Знаешь, я херовый советчик, на самом деле, — вкрадчиво начинает он, рассматривая кудрявую макушку. — Не умею подбирать слова, поэтому сразу прости, если прозвучу слишком резко, — Кими рвано дышит из-за всхлипов. — Но, к сожалению, мир так устроен, что тебе, как омеге, всегда нужно быть настороже. Мне крайне плохо, что я действительно это говорю, — внутренний альфа лишь жалобно скулит, желая уберечь младшего от всего плохого. Расселл поджимает губы, позволяя паузе сочувствия настояться. — Некоторые представители моего вида совсем не имеют тормозов и не желают следовать нормам общества. И тебе нужно научиться быть сильным и внимательным, пока эту роль с тобой не разделит твой истинный.       — А если я никогда не найду истинного? — сдавленный шёпот дрожащим голосом заставляет сердце Джорджа сжаться от ноток боли, разочарования и страха.       — Малой, тебе только восемнадцать. Успеешь.       Расселл пытается звучать тихо и ласково, по-отцовски. Он не врёт. Он действительно в это верит. Как минимум, его имя проявилось лишь неделю назад. Правда, могло ещё девять лет назад, если верить словам Макса, но лучше поздно, чем никогда, так ведь? Джордж себя не утешает этой мыслью.       — Но всё равно. Кто меня будет защищать сейчас?       — Во-первых, на самом деле, ты достаточно сильный, чтобы себя защищать, — приободряющим тоном отвечает Джордж, совсем не лукавя. — А, во-вторых, есть я.       — У тебя есть истинная пара, — наконец-то Кими успокаивается и отодвигается от парня, оставаясь сидеть на коленях перед ним. Брови хмурятся, а блестящие от слёз глаза выглядят крайне недоумённо, когда он упирает их в старшего. Точнее, в его пластырь.       — И что? — мягкая улыбка в виде приподнятых губ появляется на лице Расселла. — Ты в моей стае, не забывай. И пока твой истинный не только не объявится на горизонте, но и не покажет мне всю серьёзность своих намерений, я не дам какой-то псине обидеть тебя.       На лице малого понемногу появляется улыбка. Мягкая, искренняя и счастливая. С нотками глупости и озарения. Глаза начинают светиться, как бенгальские огоньки. Едва уловимый сладкий запах тростника и ванильного джелато окутывают рецепторы Джорджа. Нутро приободряется при виде повеселевшего Антонелли.       — Ты принимаешь меня в свою стаю? — с этим громким и радостным воплем Кими виснет на шее у Джорджа, едва не ударяясь лбом об изголовье кровати. Тот опешивает, не понимая столь бурной реакции, и как-то заторможенно обнимает в ответ.       — Малой, я думал, ты знаешь, что ты уже там, — осторожно отвечает британец.       — Я думал, ты не серьёзно, — искренне отзывается второй. — Ведь тебе по факту меня всучили и сказали присматривать.       На это Джордж добродушно закатывает глаза и цокает языком. Господи, он реально такой наивный? Уже три месяца Расселл носится с ним, как с младшим братом, а тот уверен, что является для него простой ответственностью. Но теперь ему понятно, почему тот лишний раз не навязывается и сливается со встреч.       — Так ты поэтому отказывался от наших посиделок? — с лукавым прищуром спрашивает очевидное Расселл. Кими отодвигается, на мгновение задумывается, морщит нос и быстро качает головой. — Боже, мелкий, — не сдерживаясь, Джордж протягивает ладонь и взлохмачивает волосы. — Ну всё, на следующей неделе жди приглашение.       — Ура! — довольно улыбается Кими, а после сразу нахмуренно сводит брови к переносице. — А почему не на этой?       — У меня во вторник планы образовались, а в пятницу — мероприятие с ФИА, но ты можешь спросить Оскара будут ли они где-то собираться.       — Я без тебя не хочу.       — Тогда жди следующей недели.       Антонелли лишь кивает, уже предвкушая что-то интересное. Посиделки стаи, в его понимании, это что-то великое и далёкое, на которые он давно хочет попасть. Но, получая приглашения, всегда думал, что будет незваным гостем, отчего постоянно и находил отмазки.       Конечно, он знает, что это просто Джордж, Оскар, Ландо и Алекс собираются где-то вместе отдохнуть и поговорить. Но как звучит! Хотя, всё же за этими сборами кроется куда более глубокая физиологическая штука. Кими биологию не особо любил в школе, но знает, что такие постоянные сборы стаи помогают обмениваться запахами, что даёт ауре омеги нотки феромонов альф. Это играет на руку безопасности и защите от других.       — А почему все пилоты не стая? — задаёт интересующий вопрос Кими, вновь приваливаясь спиной к спинке кровати, как это делает Джордж. Тот дёргается, возвращаясь из раздумий в реальный мир, и искоса глядит на парня.       — Не знаю, в современном мире — это не слишком принято, — спокойно вскидывает он плечами. — Цивилизация, права человека, личные границы, все дела.       — Но у тебя есть стая.       — Скорее, у меня есть кучка друзей, которые так себя зовут, — исправляет его Джордж. — Мы раз в неделю-две собираемся вместе, говорим и помогаем решать проблемы друг друга.       — И ты главный.       — Ну, вообще спорное утверждение, все же мы с Оскаром имеем равные права, как альфы.       — Но Оск часто к тебе прислушивается, — возражает Кими всё тем же серьёзным голосом. Расселл бросает быстрый взгляд в его сторону, пытаясь осознать правдивость этого утверждения. Он никогда не задумывался об этом, ведь, в целом, не желает власти. Она противная.       — Возможно.       — Не «возможно», а точно! — уверенно кивает малой. — Я не сталкивался с альфа-Оскаром, но почему-то уверен, что с альфа-Джорджем он и рядом не стоял. Ты вчера задавил того испанца, практически не прикладывая усилий.       Расселл молчит. Ему не нравится то, что говорит Кими. Не в плане того, что он поставил Мартино на место. Нет, в плане силы. Он не любит её проявлять. Ему не хочется, чтобы его ассоциировали с ней. Он, в первую очередь, человек, личность. А потом уже альфа. Его сила — не показатель его сущности.       Джорджа бесит мир, в котором в первую очередь судят человека по нутру и по возможностям. Он знает, что со средних веков человечество заметно так шагнуло вперёд, всё же начав говорить о правах человека и о его самоидентификации независимо от вида и пола. За это, на самом деле, большое спасибо. Но всё же хочется, чтобы эти установки полноценно исчезли, оставив место достижениям, характеру и самобытности.       Невесомая улыбка дотрагивается до губ Джорджа, когда он устремляет взгляд на парня рядом. Он ещё такой мелкий в понимании их мира. Всего восемнадцать лет, щенок. Наивный, искренний и непривыкший ощетиниваться. Стал пилотом Формулы-1, не закончив школу. Но уже столкнулся с гнилью этого мира.       Вообще, изначально он крайне скептически отнёсся к замене Льюиса. Опытный пилот, семикратный чемпион мира — это явно задаёт большую планку в поиске нового представителя команды. Поэтому, когда Вольфф сказал, что решил подписать контракт с Антонелли — Джордж лишь недоумённо хмыкнул. То есть, он знал об этом мальце, он ему симпатизировал, но не рано ли бросать парня под такое давление?       Джордж не представляет, если бы его, неопытного и испуганного масштабностью двадцатиоднолетнего, закинули сразу же в Мерседес, а не Вильямс. Он бы сломался. Даже Ферстаппен и тот год ездил в младших быках, пока не раскатался и не перешёл в материнскую команду. Большинству давали возможность плавно зайти в Формулу-1, Кими же забросили в самую пучину и требуют невероятного результата.       И это невольно заставляет Расселла быть Кими другом и названным братом, а не сухим наставником, которым ему когда-то был Льюис.       — Знаешь, — с некой ноткой осознания, вкрадчиво отзывается Джордж, — ты как младший брат, которого я никогда не хотел, но которому, на удивление, очень рад.       — А ты, как старший, которого я хотел, — тут же отвечает Андреа, — и которому я тоже очень рад.       — Это приятно слышать, — улыбка в виде приподнятых уголков губ мелькает на лице британца, и он вновь треплет кудри Кими. — Обычно я младший.       — А я обычно старший.       Пару секунд они выжидающе глядят друг другу в глаза, а после заливаются смехом. Искренним, негромким, практически семейным. Расселл ловит себя на мысли, что впервые за неделю позволяет себе расслабиться и ощутить спокойствие. Никаких дурных мыслей, переживаний и Ферстаппена. Лишь тёплый момент умиротворения с мелким.       — Почему ты такой бодрый? Где твоё похмелье? — всё же озвучивает интересующий вопрос Джордж, когда аура грусти и страха полностью уступает место спокойствию и радости. Лёгкий сладкий запах джелато затыкает животное нутро, и британец крайне этому рад.       — О, мне Макс таблетку дал.       — Макс таблетку дал? — с неким скептицизмом глупо переспрашивает Расселл. Глаза на мгновение смазывают по наручным часам. Полдесятого. — Какую и когда?       — Обезбол сегодня утром, — всё так же беззаботно отвечает Кими, оставляя на лице маленькую улыбку. — Он зашёл ко мне, чтобы спросить, как я себя чувствую и всё ли хорошо. Он классный, — спокойно добавляет он, вскидывая плечами. Джордж невольно вспоминает вчерашний вечер и субтитры несогласия отображаются на его лице.       — Он классный, — безэмоционально повторяет он, недоверчиво глядя исподлобья на собеседника. — Ты ему рассказал о своём кошмаре?       Вопрос срывается с губ быстрее, нежели Расселл успевает осознать, что он звучит крайне нелогично. То есть, для Расселла логично, ведь Макс — омега и куда лучше поймёт переживания малого. Но проблема в том, что Кими ведь о статусе Ферстаппена не знает, и с чего бы ему вдруг делиться этим?       Но нарастающее волнение прерывается всё тем же беззаботным ответом:       — Он классный, но я не доверяю ему настолько, как тебе.       Джордж улыбается. Неосознанно и искренне. Вот и как можно злиться на этого ребЁнка? Как можно иметь что-то плохое в мыслях при виде этих щенячьих глаз?       — Ещё немного, и ты меня до слёз доведёшь.       — Альфы не плачут!       — Но люди — да, — поучительно возражает Джордж, совсем не злясь на эту фразу.       Пользуясь наступившей паузой, он вновь сползает полностью на спину и укрывается одеялом. Если малой хочет находиться здесь — пускай находится. Главное, чтобы не шумел, как он умеет, когда в компании других rookie. Ему бы просто ещё немножечко полежать, может быть, поспать. Отдохнуть, прежде чем придётся сталкиваться с мыслями, насчёт вчерашнего разговора и завтрашнего приёма у лечащего доктора Ферстаппена. К слову, последнее он и не осознаёт, да и не хочет пока что.       Кими, словно понимая неозвученный уговор, стихает окончательно. Сворачивается рядом и утыкается лицом в руку, как будто его ребёнок дошкольного возраста. И Расселл с усмешкой подмечает, что, взирая на события последней недели, может быть, он просто попал в аварию и сейчас в коме, а вот это всё — фантазии его больной психики. И сейчас это возможность ощутить будущее, когда у него самого появятся дети.       Приписка «с Максом» остаётся за кавычками. Об этом, в целом, рано думать. Им хотя бы дружеские отношения наладить, куда уж говорить о семейных?       Вновь слышится стук, и Джордж не сдерживается: протяжно и громко взвывает в голос, накрывая лицо подушкой. Господи, что за день открытых дверей с утра пораньше? Почему людям не спится в девять утра понедельника. Расселл недовольно про себя отмечает, что всё же нужно было вчера себя пересилить и повесить на ручку табличку «не беспокоить».       — Кими, открой дверь и скажи тому, кто бы то ни был, что я умер. Просьба не беспокоить до следующей среды.       Антонелли негромко, но заливисто смеётся. Спрыгивает с кровати и быстро исчезает в гостиной. Через секунд тридцать слышатся шаги уже двоих людей, и это действительно бесит Расселла, который дал чёткие указания. Одно дело выслушать и успокоить Кими — это действительно не могло подождать. Другое — общаться с кем-то в свой законный выходной, да ещё ранним утром (ну относительно).       — Если это не королева Англии, Кими, пеняй на себя. Я искренне не желаю ни с кем говорить.       — Она умерла уже три года как.       Расселл дёргается, когда животное нутро заметно приободряется, ведь привычный и едва уловимый лишь его рецепторами запах вишни вновь наполняет комнату. Голос Макса звучит куда ниже и хриплее, нежели вчера ночью.       — Ферстаппен, — глухо отзывается он, перекатывается на бок и подпирает голову рукой, — ты подписал контракт с Тото вместо меня и я об этом не знаю? Ибо я тогда не понимаю, почему ты здесь.       Это заставляет усмехнуться. Как и Макса, остановившегося в дверях, так и Кими, который вновь запрыгивает на кровать к старшему. Расселл устремляет заинтересованный взгляд на парня, пытаясь найти хоть какие-то признаки вчерашнего вечера и его состояния от отторжения связи. Но природа не только умеет подталкивать к правильным решениям, но и быстро исправлять их. Лицо Макса выглядит свежо: здоровый румянец и ни намека на те страшные синяки под глазами.       — А ты смешной.       — О да, я такой, — манерно соглашается Расселл. Ему хочется съязвить, что если не говорить с ним на повышенных тонах, то не только такие характеристики можно открыть, но решает не делать это при посторонних. Взгляд скользит вниз, цепляет глазами выглядывающий из воротника пластырь, а после останавливается на какой-то бумажке в руках Ферстаппена. — Чем обязан столь раннему визиту?       Макс нервно чистит горло, косясь на Антонелли. Тот выглядит крайне невинно и спокойно. А после слегка отодвигает документ и читает написанное, словно впервые. Слова кажутся ему какой-то шуткой, и он действительно не может принять тот факт, что это уже его грёбанная реальность.       В целом, проснувшись утром и всё ещё ощущая в горле привкус цветов с нотками холода, Ферстаппен не планировал сегодня и думать о произошедшем разговоре. Это чревато неприятными последствиями. Как минимум, его ждёт совместный приём с Расселлом у Люсиль. Как максимум, он утаил детали насчёт жары и последствий, которые ожидают его репродуктивную систему, особенно взирая на их первое правило о правде. Но говорить с истинным о ребёнке, когда вы только нормально поговорили, как жёлтый флаг на гонке: впереди опасность, обгоны запрещены (в их случае торопить события).       Но за игнорированием осмотров, он забывает одну крайне обыденную, но важную вещь. Омега-центры не те места, где альф ждут с распростёртыми объятиями. Нет, вход полностью им не закрыт, но для этого нужно специальное приглашение, которое лечащий врач высылает на почту. А ты уже сам распечатываешь и показываешь на ресепшене.       Макс неприятно дёргается, когда его глаза натыкаются на графу «природа / вид» и жирное «истинный альфа» после. Над ней сверху — полное имя — Джордж Уильям Расселл. Цепочка мыслей вновь приводит к словам отца и тут же перебивается воспоминаниями вчерашнего вечера. Не разговора. Нет. Стычки в складском помещении, когда британец впервые не скрывал всю свою суть (и точно ли это была вся?). Макс не знает, и, быть честным, от слома мировоззрения не знает, хочет ли знать, в целом. По крайней мере, сейчас. Не переварив происходящее.       Глаза вновь утыкаются в Джорджа, растянувшегося на кровати. Он не сдерживается, смазывает взглядом по голому торсу, чётким кубикам и груди альфы, а после невольно хмурится. Омега-нутро явно удовлетворено этим зрелищем, отчего покладисто мурчит, отойдя от своих метаний. Макс недовольно ловит себя на невольной мысли, что оно, как подросток в пубертате. Едва заметно встряхивает головой и заостряет внимание на пластыре, уголок которого немного отходит. Видимо, Расселл слишком ворочался во сне. Хотя это можно понять и по взлохмаченным волосам, которые даже сейчас придают странный шарм его очевидной красоте.       — Макс? — негромкий голос Расселла вырывает из раздумий. Тот вздрагивает и глупо моргает. Дважды. Враньё быстро срывается с языка:       — Эм… я заявление принёс, которое ты просил.       — Заявление, которое я… — Джордж недоумённо начинает переспрашивать сказанное, как в момент затыкается, встречаясь с давящим взглядом Макса. — А-а, это заявление, — подыгрывает он, совсем не понимая о чём речь. — Положи там на столик.       — А что за заявление? — беззаботно интересуется Кими, переводя взгляд с одного пилота на другого. Ферстаппен безэмоционально зыркает на истинного и уже открывает рот что-то сказать, как его прерывают:       — А это для одного небольшого разбирательства с ФИА. Я, как директор GPDA, попросил Макса заполнить — у него небольшие проблемы с болидом в этом сезоне. Не бери в голову. Это неважно, — спокойно отвечает Джордж, делая неоднозначные движения руками. Макс незаметно выдыхает с расслаблением, в который раз удивляясь способности парня быстро соображать в таких ситуациях.       — Понял.       Расселл мягко улыбается, выраженно моргая, словно с чем-то соглашаясь. В душе он совсем не ебёт, в чём только что подыграл и что за странные заявления, которые голландец тычет ему в лицо с утра пораньше. Альфа-нутро с интересом затаивается, а внутренний голос ехидно шутит, что это может быть заявление о браке, чего уж ждать? Его передёргивает, словно от холода.       — У тебя всё ещё кровь на подбородке, — внезапно подмечает Макс, и это заставляет Кими быстро перевести взгляд на старшего.       — Боже! Я и не заметил! Это ведь вчера из-за меня тебя… Прости-прости-прости!       — Господи, малой, успокойся, — Расселл отмахивается неоднозначным движением руки, сдерживая замечания, что Андреа точно было не до того с личными переживаниями. Но его игнорируют — малой уже на низком старте, чтобы принести аптечку.       Аккуратно и медленно он приоткрывает рот, проводит языком по разбитой и припухшей нижней губе, и словно по закону подлости, ощущает, как та печёт и болит. Макс внезапно для себя заостряет внимание на этом моменте и пристально следит, как язык британца после себя оставляет блеск слюны на розовой губе. Мозг, словно издеваясь, подкидывает странную, но крайне горячую ассоциацию, где вместо губы уздечка члена. От неожиданности он отшатывается, делает шаг назад, при этом, как последний идиот, спотыкаясь о свои ноги.       Кими и Джордж недоумённо переглядываются, замечая это. И если Антонелли всё же спешит в ванную за аптечкой, то Расселл хмурится:       — С тобой точно всё нормально?       — Да, — как-то запоздало кивает Макс, находясь в странном изумлении. — Нутро что-то буянит, — добавляет он, искренне желая верить в это.       — Окей, — соглашается Джордж, не стремясь особо лезть с расспросами. Они пока что не друзья, пусть наконец-то и объявили пакт о перемирии. — Так что это за бумажка?       — Официальное приглашение в Омега-центр, — бросая взгляд в дверной проём и высматривая Кими, негромко отвечает голландец. — Альфам только по нему можно туда приходить. Люсиль сегодня утром прислала, вот и решил занести.       Расселл вновь кивает, а после перекатывается и принимает сидящую позицию на подушках. Словно не давая образоваться неловкой паузе, Кими вновь появляется с небольшой белой коробкой в руках. Красный плюс алеет сбоку, а внутри звенят таблетки и пузырьки.       — Давай сюда лицо, — деловито командует Антонелли. Звучат звуки открывающейся аптечки.       — Кими, я и сам могу это сделать, — устало выдыхает британец. — В принципе, и планировал. Но сначала, я планировал поспать. Долго и один.       — Джордж, позволь мне это сделать в благодарность! — игнорируя замечания насчёт сна и отдыха, практически требовательно ноет Кими, при этом беря в руки спирт. — Пожалуйста!       Расселлу не остаётся ничего, как с поражением вздохнуть, закатив глаза. Этот вид мученика вызывает смех со стороны, и Джордж с уничтожающим прищуром глядит на Ферстаппена. Тот всё ещё стоит у подножия кровати и наблюдает за этой сценой.       — Тебе не кажется, что в последнее время, тебя слишком много вокруг? — сухо отзывается он, всем своим видом намекая ему уйти.       — Сам знаешь, что это не от меня зависит, — разводит руками Макс, а после ловит тот момент, когда Кими пытается аккуратно наклонить пузырёк спирта, но в момент от души переливает на разбитую губу. Джордж, на языке которого крутится очередная язвительность, шипит от боли и закашливается, ведь жидкость попадает и в рот. Горло адски жжёт.       — Блядь, — хватаясь за рядом стоящую бутылку воды, Расселл отодвигается и машет головой. На глаза набегают слёзы, горло печёт, а кашель душит.       — Боже, прости…       — Ты не так делаешь, Кими, — обеспокоенно подмечает Макс, прерывая сдавленный писк со стороны малого. Внезапно поддаётся своему порыву и подходит к постели, с края, где Джордж. Тот недоумённо хмурится, когда голландец забирает из рук Кими ватку и спирт. — Я понимаю, что ты хотел налить немного, но когда дело касается слизистых — лучше несколько раз провести и заменить ватку, нежели спалить к чертям горло или что другое.       Джордж заканчивает пить воду, не отрывая внимательного взгляда от Ферстаппена и его точных движений. Ему не хочется, чтобы тот что-то делал с его лицом, и тем более создавал и без того неловкую ситуацию, но начать ссориться перед Кими — будет ещё хуже. Да и глядя на виновато-заинтересованное выражение лица Антонелли, как-то сжаливается.       Ферстаппен дежурно прикладывает ватку к горлышку пузырька, наклоняет, а после выравнивает. На мгновение замешкивается от столь близкого нахождения, но берёт себя в руки. Пальцы с хирургической точностью аккуратно подхватывают подбородок, поворачивая лицо на себя. Джордж поёживается от внезапного холода и невольно заостряет внимание на сосредоточенной ямке между бровей Макса. Животное нутро замирает от столь близкого нахождения, наслаждаясь тем, как среди более чёткого запаха вишни, мускус играется с его рецепторами.       Расселл сдавленно сглатывает.       Когда ватка впервые дотрагивается его разбитой губы — это практически не ощущается. Невесомо и осторожно. Движения Ферстаппена аккуратны и отточены до идеала, словно он это делает постоянно. Он сосредоточен. И это просматривается в слегка сведённых к переносице бровях, крепко сжатых в тонкую линию губах и уверенности. Да, именно она плещется в глубине глаз парня, которые сейчас устремлены на его губы. И Расселл ловит себя на мысли, что их цвет, на самом деле, сейчас отдаёт серостью, а не такой голубизной, о которой думал раньше.       — Потом даём несколько секунд ране обсохнуть, — негромкий голос Макса вырывает Рассела из транса вместе с тем, как исчезает прохлада пальцев. Он забирает свои руки и копошится в аптечке, пока Джордж всё ещё прямым взглядом пилит его профиль. — Берём вот этот пластырь, — парень указывает Кими на небольшие полоски, — отрываем, — быстро делает названное действие, — и лепим.       Пальцы Макса вновь аккуратно дотрагиваются до кожи. В этот раз британец готов к их холоду и просто терпеливо ждёт, когда тот закончит свой мастер-класс. Но в какой-то момент Ферстаппен всё же бежит взглядом вверх, и их глаза сталкиваются. Всего на секунду. Но они слишком давно в формуле-1, чтобы не знать, сколько секунда порой решает. Взгляды не выражают ровным счЁтом ничего. Одна лишь пустота. Но странный ток отдается в залозе обоих, и это заставляет быстро увести глаза.       — Понял?       — Ага, — кивает Кими со слишком странным выражением лица. Не подозрение, не лукавость, но что-то среднее между этим. Словно в его голове зарождается какой-то странный план. — Я вообще-то знал этот механизм, но на практике никогда не применял. И да, это была глупая ошибка со спиртом, — спокойно отзывается он, а после поворачивает голову к старшему. — Ты нормально?       — Жить буду, — усмехается Джордж, когда его внимание наконец-то отрывается от истинного. Тот, словно чувствуя эту невидимую нить напряжения, отступает, защёлкивая аптечку. — Спасибо, — всё же выдавливает из себя он. Макс ловит нечитаемый взгляд парня и сдержанно кивает. — Ладно, я надеюсь, это все неотложные вопросы? Я всё же хотел бы отдохнуть.       — У меня точно всё, — уверенно отвечает Ферстаппен, кивая головой, словно себе в подтверждение. — Рад был повидать! До Канады, — сдержанно улыбается он пилотам Мерседес. Те отзываются дежурными прощаниями, всё так же восседая на постели. В целом, Макс уже практически покидает комнату, как внезапно задерживается в дверном проёме. Глупое предложение, которое он не успевает осознать, быстро вылетает из его рта: — Кстати, если хотите, у меня рейс в два и…       — Ты предлагаешь мне полететь на твоём самолёте? — фыркает Джордж и недоверчиво вскидывает бровями, пытаясь истерически не засмеяться. Он напрочь забывает о свидетеле этого разговора. Антонелли, которому эта идея крайне по душе, широко улыбается, а глаза загораются, словно при виде чемпионского кубка.       — Ну мы же типа…       При попытке оправдать свой порыв Ферстаппен забывает о Кими, ведь хочет повторить вчерашнюю фразу Джорджа: «мы ведь типа теперь партнёры». От этого брови Расселла взлетают вверх, губы недовольно выпячиваются, а рука машет в возмущённом жесте заткнуться. Но благо, малой нагло перебивает парня и напоминает о себе радостным ответом:       — Я бы с удовольствием, но в Италию к семье лечу.       — Ну а я с Карлосом уже договорился, — хмуро отзывается Джордж, испепеляя глазами истинного. В какой-то момент он ловит себя на мысли, что не понимает, как можно создавать столько проблем и подобных ситуаций на ровном месте. — Спасибо за предложение.       Ферстаппен мило улыбается, вновь кивает головой и удаляется прежде, чем британец испепелил бы его нахрен.       Идиот.

***

      Вторник. Негоночная неделя. Омега-центр. Монте-Карло. Монако.       10:01       Джордж останавливается на парковке, на которую указывает навигатор. Выключает двигатель своей новой машины из последних моделей Мерседес, и глядит перед собой. Ничем непримечательная улочка. Старая, узкая и спрятанная от глаз туристов. Быть честным, о её существовании он узнаёт только сейчас, хотя живёт в Монако уже шестой год.       Прежде, чем выйти из машины, он поправляет рубашку, набрасывает на плечи худи с капюшоном, и одевает кепку. Солнцезащитные очки ещё с дома скрывают его глаза. Оглядывается по сторонам, в поисках журналистов. Он знает, что законом запрещено раскрывать пол людей и их лечебную тайну, отчего пресса лишний раз не рискует прибегать к таким сенсациям. Вполне реально не только в суд быть вызванным, но и в тюрьму загреметь. Но в любом случае всё же быть бдительным не помешает.       Размашистым шагом он преодолевает расстояние к зданию и делает глубокий вздох прежде, чем зайти. Сердце стучит слишком взволновано. И тут непонятно почему: из-за новой локации в его жизни, потенциальной информации о здоровье Ферстаппена, или незнания, что делать с жизнью в целом.       Холл бьёт неприятной белизной по глазам, и Джордж хмурится. Альфа-нутро дёргается, когда буйство различных сладких запахов ударяет по рецепторам. Косой взгляд на потолок даёт понять, что блокаторы работают, просто, видимо, само здание уже насквозь пропитано омегами.       «Как бы неудивительно, правда?» — усмехается внутренний голос, и Расселл закатывает глаза.       — Здравствуйте! Рады приветствовать Вас в Омега-центре Монако!       Голос звучит откуда-то со стороны, и Джордж, который не успевает и взглядом смазать по вокруг находящемуся, от неожиданности дёргается, глупо косясь. Рыжеволосая девушка добродушно улыбается, но от него не утаивается напряжение и недоумение в её взгляде. Ауру альфы скрыть невозможно.       — Добрый день, — негромко начинает он, делая пару шагов навстречу. — Мне назначено… То есть, мне с моим… эм… истинным. Вот приглашение.       Он бегло тычет в руки медсестры документ, который вчера ему дал Макс, и пытается слишком уж открыто не пялиться вокруг. Джордж впервые в подобном месте. Быть честным, он никогда и не задумывался, что когда-нибудь побывает в Омега-центре. Конечно, он знает, что порой присутствие альфы требуется на осмотрах. Но эти осмотры обычно связаны с беременностью или серьёзными болезнями.       — А, мистер Расселл! — в момент напряжение спадает, и девушка, сверив что-то в журнале, кивает. — Да-да, вижу. Лаборатория: сбор крови на 10:30. Консультация терапевта на 11:00… — высматривая что-то в мониторе, размеренно тянет она. — Ваша пара ещё не пришла, а без неё процедуры начать невозможно. Но вы можете подождать вон там, — она указывает рукой на диваны молочного цвета. — Я пока поставлю в известность миссис Догерти.       Расселл оглядывается назад и замечает парочку других посетителей. Они с осторожным интересом поглядывают на него. Даже без особых усилий Джордж понимает, что они омеги. Дежурная и самая сдержанная улыбка появляется на его лице, когда он кивает им в приветствии.       Понимая, что особого выбора нет, он медленно подходит к краю дивана, как можно дальше от омег, чтобы их не стеснять, и присаживается. С крайней терпеливостью игнорирует заинтересованные взгляды. Его напряжение уже можно заметить только по одной вытянутой спине, в которую словно вставили шпалу. Глаза медленно опускаются на стеклянный столик и осматривают лежащие журналы. О здоровье омег, репродуктивной системе, гигиене, беременности и для молодых родителей.       Сами лишь темы давят на Джорджа своей серьёзностью и пониманием, где он, мать его, находится. Он не готов к этому. И в целом, к тому, что являет собой эта связь.       Аккуратно и неожиданно рука тянется к «Omega`s Health». Под всё те же испытывающие взгляды других пациентов, он раскрывает на первой попавшейся странице и начинает читать. Кажется, словно сама вселенная над ним издевается, ведь это оказывается статья о жаре и её влиянии на репродуктивную систему омеги. Волей-неволей, но Джордж, в самом деле, втягивается в чтение, ловя себя на мыслях, что о некоторых фактах и не догадывался. За этой статьёй следует статья о беременности, и парень всё так же заинтересованно изучает.       — Интересно?       Знакомый голос звучит над ухом довольно внезапно. Расселл дёргается и быстро захлопывает журнал, словно тот не о беременности и том, как правильно поддерживать своего партнёра, а о том, что такое секс с соответствующими картинками. Ощущение, словно отец ловит его за листанием «Playboy».       — Ты опоздал, — недовольно подмечает Джордж, игнорируя вопрос и довольно странный, можно сказать, отстранённый взгляд Ферстаппена на журнал в его руках. — Неужто пробки?       На это язвительное замечание Макс дёргается, поднимает голову и едва одаривает истинного взглядом. Ничего не отвечает и просто спешит к ресепшену. Расселлу хочется взвыть, злобно зарычать, но понимание где он находится, заставляет охладить голову и выдохнуть.       — Прошу за мной.       Милый голос звучит откуда-то со стороны, и Джордж глупо моргает. Эта рыженькая медсестра, подхватив какую-то папку, первой исчезает в коридоре справа. Макс на мгновение оглядывается на него, задерживаясь в проёме, а после продолжает шаг. Что ж, видимо, это намёк идти за ним.       Расселл в последний раз натянуто улыбается другим ожидающим, аккуратно кладёт журнал назад и широким шагом спешит за Максом. Не хватало бы ещё в Омега-центре заблудиться.       Не считая того, что коридор долгий, на каждом кабинете висит опознавательная табличка. Но не успевает Джордж их рассмотреть, как он оказывается перед дверьми лаборатории, в которые заходит Макс. Рыжеволосая медсестра стоит сбоку и указывает рукой. Он благодарно кивает и, сделав глубокий вздох для уверенности, ступает внутрь.       — Здравствуй, Макс! Как ты?       Джордж безэмоционально глядит на то, как стройная женщина приветливо улыбается Ферстаппену, и с неким неверием подмечает, что он действительно сейчас видит его лечащего врача. Это крайне личная информация в их мире, и для этого нужно невероятное доверие. Либо быть «истинными по несчастью».       — А вы, наверное, Джордж, — размеренно говорит Догерти, протягивая ладонь. — Я — Люсиль, и можно на «ты», если Вам комфортно.       — Приятно познакомиться, — спешит пожать руку Расселл. — Главное, чтобы было комфортно Вам.       — Мне комфортно, — как-то снисходительно, но уверенно улыбается она, на мгновение более испытывающим и внимательным взглядом смазывая по нему.       Макс молчит. Стоит немного поодаль и оглядывает лабораторию. Хотя, по большей мере, это палата, где вместо кровати — кушетка, а вместо тумбочки — этажерка с пробирками и химикатами. Во всём этом радует большое окно, сквозь которое пробивается тепло и свет от солнечных лучей.       — Ладно, — командирским тоном привлекает к себе внимание Догерти. — Предлагаю приступать к сбору крови, чтобы вас не задерживать. Это Марика — она ваша ведущая медсестра-лаборант, которая будет делать сыворотку. На следующих сборах крови вы будете работать именно с ней.       Темноволосая девушка лет двадцати пяти добродушно улыбается, маша рукой. Немногословная, что в одинаковой мере утешает и Макса, и Джорджа.       — Джордж, подпиши вот эти документы — ничего серьёзного, лишь согласие на использование твоей крови для создания сыворотки для твоего истинного, — опережая вопрос, объясняет Люсиль. — А я пока расскажу механику сбора, и как всё происходит… Макс, ты можешь присесть пока.       Она устремляет взгляд на незнающего, куда себя приткнуть Ферстаппена. Тот вздрагивает от неожиданного обращения, смазывает взглядом по Джорджу, который также обращает внимание на него, а после едва приподнимает уголки губ в спокойной усмешке.       — Я постою, спасибо. Продолжай.       — Как хочешь, — отмахивается женщина и вновь поворачивается к Расселлу. — Смотри, одна сыворотка действует 5-7 дней, в зависимости от фазы цикла, в которую её используют. Для одной сыворотки нужно пятьдесят грамм крови. Сбор крови происходит раз в месяц-два, взирая на то, будет ли Макс использовать ещё супресанты. Оттого за раз нам нужно взять у тебя всего двести пятьдесят грамм крови. Это ниже той нормы, которую обычно сдают доноры.       — Хорошо, нет проблем, — спокойно соглашается Джордж, черкая свою подпись. Будь он немножечко в меньшем шоке, так точно бы дотошно прочитал бумаги, которые ему подсунули, но происходящее сейчас походит на странный сон при температуре сорок.       — Единственное, — как-то загадочно улыбается Люсиль, и оба парня недоверчиво сощуриваются. — Кровь берётся не из вены, — прежде чем Макс успевает задать глупый вопрос, а мысли Расселла найти логический ответ, она продолжает: — А из залозы, потому что нам нужна кровь с твоими феромонами.       Джордж замирает. Спустя секунду он искоса глядит на истинного и понимает, что и для него этот факт неожиданный.       — Раз такая процедура, — он ведёт ладонью в сторону, словно отмахивая какое-то наваждение. — Думаю, что правило: не лезть острыми предметами к залозе на врачей не распространяется, — шутит он. На удивление Люсиль заливисто смеётся, а Марика оценивающе хмычет, готовя катетер.       — Ты мне нравишься, — торжественно заявляет женщина, тыча указательным пальчиком в плечо Джорджа. Позитив, который так и прёт от неё, невероятный, и он задумывается над тем, как же ей удаётся долгие годы быть врачом Макса и не растерять его. — А теперь снимай верхнюю одежду и ложись на кушетку.       Расселл без лишних вопросов спешит последовать указаниям. Желание побыстрее отсюда уйти растёт в геометрической прогрессии. Он снимает свою тряпичную рубашку и осматривается по сторонам, в попытке найти, куда можно положить вещицу. Всё вокруг если не медицинское оборудование, так поверхность для реактивов. Джордж бегло разворачивается к позади стоящему Максу и бездумно тычет ткань ему. Ферстаппен от неожиданности дёргается, но молча берёт, скорее на автомате, нежели осознанно. Насыщенный цветочный запах альфа-Джорджа, который исходит от рубашки, приятно ударяет по рецепторам, заставляя его нутро практически что замурчать.       За секунду Расселл удобно устраивается на кушетке. Неприятный холод мебели тут же отдаётся неприятным покалыванием, пока тело окончательно не привыкает. Марика поправляет перчатки и берётся за вакуумную иглу, подходя ближе.       — Я могу?.. — сначала лаборантка неуверенно глядит на пластырь Джорджа, а после переводит вопросительный взгляд на Люсиль. Она вскидывает плечами в неоднозначном ответе, и Расселл недовольно морщится.       — Сейчас, я… забыл… — неуверенно бубнит он себе под нос.       Джордж не успевает и осознать, насколько свыкается с пластырем за эти почти что полторы недели, ибо его снятие при других по ощущениям равноценно тому, если бы он лежал перед ними нагой.       Макс ловит тот момент, как тонкие пальцы британца подхватывают уголок пластыря и аккуратно тянут вниз. Как появляются первые завитки и буквы. И как его имя окончательно предстаёт перед ним, переливаясь в свете солнца. Он молчит. Он пытается не пялиться. Но трудно удержаться от интереса, от испытывающего взгляда. Увидеть своё имя на истинном, на Джордже, мать его, Расселле, — это точно не то, о чём он думал и мечтал. Но сейчас, это по странному ощущается как крайняя грань интимности и связи.       Омега-нутро трепещет. Бурлит. Радуется. Странно возвеличивает этот момент. Отзывается и требует. Макс не понимает от чего, но сдержать блядский приторный запах гортензии не может. Делает едва заметный шаг в сторону поближе к блокаторам и искренне надеется, что это его спасёт.       — Может быть немного больно, поэтому прошу вас потерпеть, — размеренно говорит Марика, надевая на голый торс и правую руку Джорджа присоски холтера. Тот молчит, никак не комментирует. Глядит в белоснежный потолок и искренне молится, чтобы побыстрее отсюда убраться.       Медсестра проводит спиртовой ваткой по залозе, и та начинает быстрее биться. Расселл поёживается, когда ощущает этот отзвук во внутреннем ухе.       — Не волнуйтесь, Вы у меня не первый, — усмехается она. Берётся за вакуумную иглу, и подносит к нужному месту.       — Очень утеша… ай блядь… ет…       Макс невольно вздрагивает, когда низкий гортанный рык вырывается из горла Расселла в момент, когда Марика протыкает залозу. Температура в лаборатории пошатывается и опускается на градус-два. Животное нутро Ферстаппена нервничает, рвётся помочь и успокоить. Человеческая же половина наблюдает, практически не двигаясь.       — Это нормальная практика, — успокаивающе улыбается Люсиль, что-то заполняя в папке. — Не волнуйтесь.       Макс незаметно кивает. Рассматривает Рассела, словно впервые. Голый торс, на который он старается не засматриваться, покрывается мурашками даже под присосками. Холтер тихо пищит, измеряя показатели. Его челюсти крепко сжаты, но верхняя губа с левой стороны время от времени приоткрывается, показывая клык. Лицо бледное, а взгляд словно затуманенный. Ему очевидно больно. И Ферстаппену не по себе, что это в большей мере из-за него. Его физиологии. Блядь, а он его едва терпит.       Джорджу кажется, что ему налили кислоты на залозу и ждут, пока она проест плечо насквозь. «Может быть немного больно?» — да, сука, это просто адски. Нутро противится вмешательству со стороны. Даже мнимое понимание, что это для его истинного, не помогает притупить боль. Альфа мечется, переживает, злится. И сдерживать порыв выдернуть этот катетер из шеи крайне трудно. Пальцы дёргаются вверх.       — А можно какой-то обезбол, ибо это что-то как-то… пиздец как больно? — попытка сказать культурно не удаётся. Расселл болезненно искоса глядит на лаборантку, пытаясь найти там хоть немного сострадания.       — К сожалению, тогда в крови будут посторонние вещества, — отсутствующим тоном, без капли сочувствия отзывается Марика. — Но Ваш омега может испустить феромоны, которые притупят боль. Обычно пары поступают так.       Джордж быстро моргает, глядя на беззаботное лицо медсестры, а после медленно переводит взгляд на Ферстаппена. Тот подпирает стол бёдрами и безэмоционально глядит на него, словно не зная, что говорить. В момент он как-то крепче перехватывает его рубашку.       Расселл сдерживает возмущённое фырканье, но всё же утыкает глаза в стенку слева. Он не собирается просить о помощи. Не Макса, который тыкал ему его слабостью. Не потому что он её не признаёт, ведь это не так. А просто тупо из принципа. Он лучше уж помучается, познает все прелести связи и жертв ради истинного, нежели попросит его о чём-нибудь, что касается слабости.       — Не вопрос, — негромкий голос с голландским акцентом разрезает тишину. Он поджимает губы в тонкую линию, понимая, что это вполне сносная помощь-благодарность за страдания Расселла, и невольно позволяет своему омеге действовать. Животная сторона словно и ждёт сигнала, ведь за несколько секунд сладкий и убаюкивающий запах привычной вишни наполняет комнату.       Джордж дёргается, когда альфа-нутро заметно расслабляется. Феромоны его истинного действительно помогают, стоит рецепторам уловить эти успокаивающие нотки в воздухе. Игла больше не жжёт адским пламенем, а залоза не противится, отдаваясь во внутреннее ухо. В какой-то момент он недоумённо хмурится, улавливая среди приторных феромонов новую незнакомую до этого цветочную нить — гортензия? Это удивляет, но виду не подаёт.       Не успевает он и сообразить, как нечто среднее между рыком и стоном блаженства вырывается из его груди. Глупо моргает, пытаясь взять себя в руки. Это неловко. Пятна румянца покрывают его шею и скулы, а стоит ему столкнуться с ухмылкой Ферстаппена, как человеческая половина мысленно взвывает.       Вот же ж, блядь.       Люсиль глядит то на одного, то на второго, а после прячет улыбку за папкой, глубже утыкая в неё лицо.       — Кстати, что вы решили насчёт соглашения? Будете подписывать?       От внезапного и непонятного вопроса Джордж, лежащий на кушетке, недоумённо хмурится и переводит взгляд на Ферстаппена, стоящего по другую сторону палаты. Он прекрасно замечает, как вытягивается его лицо, а глаза в момент испуганно глядят на докторшу. Ему это не нравится. Более того, тот выглядит загнанным в угол, словно женщина нарушила очевидные правила игры.       — Какого соглашения? — хмуро звучит Расселл, переводя глаза то на Макса, то на Люсиль. Последняя отрывается от своей папки и одаривает недоумённым взглядом.       — Об ознакомлении с побочными эффектами и сознательном согласии принимать супресанты во вред здоровью, — спокойно чеканит она, словно это очевидно. Но Джорджу это ни капельки не очевидно. Какие ещё побочные эффекты, какой, нахуй, вред здоровью?       — Я, конечно, дико извиняюсь, — загробным тоном вкрадчиво начинает он, — но какие ещё, к чёрту, побочные эффекты и почему мы должны это подписывать?       — Вам Макс не говорил? — Расселл лишь вскидывает бровью, мол, а разве не очевидно? — Макс?..       Она оборачивается к голландцу и требовательно глядит поверх очков. Ферстаппен мысленно чертыхается.       — Да я особо не успел ещё… — голос негромкий, неуверенный. — Лишь про сыворотку рассказал.       — И почему я не удивлена?       Макс закатывает глаза, в защитном действии скрещивая руки на груди.       — Может мне объяснят, что и к чему наконец-то? — подаёт голос возмущённый Джордж, и две пары глаз тут же впиваются в его профиль. — Ты умираешь?       На этот серьёзный вопрос Догерти смеётся, привычно для себя хлопая в ладоши.       — О нет, с ним всё хорошо, — отмахивается она. — Просто Макс четыре года не проживал жару, злоупотребляя супресантами, и от этого сейчас его репродуктивная система под угрозой. Очень плохие анализы. Если он не позволит циклу пройти полностью, пережить себе жару, а продолжит принимать супресанты, то о ребёнке в будущем можно забыть. Я, как ведущий терапевт, естественно, не могу этого допустить, отчего предложила выбор: либо мы подкорректируем цикл, и он позволит себе пару дней встретиться с природой, либо он пьёт таблетки и дальше, но подписывает соглашение. Только вместе с истинным, ибо на тот момент твое имя уже проявилось на его залозе.       — Четыре года не проживал жару? — недоверчиво переспрашивает Джордж и его брови ползут вверх. В момент он стыкается взглядом с Максом и выпаливает: — Ты настолько идиот? — Ферстаппен цокает языком и уже хочет ответить что-то язвительное, как шестерёнки британца подкидывают ему другое осознание. — Стоп, погодите!.. Вы сказали: «забыть о ребёнке в будущем»? — он вновь глядит на Люсиль, та буднично кивает.       Кажется, его сейчас стошнит. Во-первых, сам факт халатного обращения Макса с его здоровьем. Во-вторых, внезапное подписание какой-то бумажки, о которой он впервые слышит. В-третьих, ребёнок?! Как он вообще оказывается в этом моменте, когда нужно обсуждать и решать такой важный вопрос его будущего?       Макс молчит. Ему нечего говорить. Нутро неприятно тянет, внутренний голос ехидно посмеивается, а человеческая сторона не знает, что делать. Он понимает, что облажался, ведь всё же нужно было поставить либо Джорджа в известность, либо попросить Люсиль пока что не поднимать этот вопрос, но сказанное не возвратишь, а время не обернёшь.       — Ферстаппен, какого хера? Почему ты мне не сказал? — шипит Расселл и его привычно серые глаза темнеют от злости.       — Так, вытаскиваю иглу, — словно никакой ссоры не происходит, объявляет Марика.       В этот раз Джордж даже не ощущает жжения, продолжая испепелять взглядом парня напротив. Он чувствует, как медсестра протирает спиртом прокол, лепит обычный пластырь и пластырь для залоз поверх, но в голове отнюдь не радостные мысли. Макс соврал. Он нарушил первое правило, не рассказав о важном пункте, который влияет на них обоих. Не сказать, что Джордж прямо-таки рвётся стать родителем, особенно с голландцем, но выставлять себя идиотом также не позволит.       — Я хотел, — сдержанно с давлением отзывается он. — Просто позавчера это было неуместно, учитывая на первый наш адекватный разговор, а вчера был Кими, поэтому…       — Неуместно? То есть про то, что мне нужно кровь для твоей сыворотки сдать — это уместно. Посетить Омега-центр — это уместно! А заикнуться о том, что ты жару не проживал четыре года и детей можешь не иметь в будущем из-за этого — неуместно, блядь?       — Мы, наверное, вас оставим, — обеспокоенно и бегло роняет Люсиль, рукой подзывая Марику пойти с ней.       Парни на эту фразу не обращают никакого внимания, пока не звучит довольно громкий хлопок двери. Это заставляет вздрогнуть.       — Погоди, а как ты себе это представляешь?! — в момент фыркает Макс, делая шаг навстречу. — О, Джордж, забыл сказать, из-за того, что я пичкал себя супресантами без остановки, мой цикл машет мне рукой, как и, в принципе, возможность иметь ребёнка. Кстати, ты вообще как к этому? Щенка хочешь? Если да, тогда давай запланируем на двадцать шестой год беременность, чтобы я несильно из карьеры выпадал, — наигранно-весёлым голосом тараторит он, пока Джордж агрессивно отлепляет от себя присоски холдера. — Так ты это себе видишь?       — Блядь, Ферстаппен, не утрируй! Я зол, потому что ты не удосужился меня поставить в известность, — рявкает в ответ Расселл. — Я не зря о первом правиле попросил, чтобы потом себя идиотом чувствовать, — он выхватывает свою рубашку из рук Макса. — Но большое спасибо, что следуешь ему!       Ферстаппен хочет что-то ответить. Едкое и гадкое. Но в момент осекается, понимая, что это его проёб. Он сам поддержал предложенное правило Джорджа, а после первым же нарушил. Не сказать, что намеренно, ведь здесь действительно был страх и какое-то мнимое желание наладить хоть какой-то адекватный контакт до того, как говорить о более важном, чем о том, кому о них известно, а кому - нет. Но сам факт!       — Так, нам нужно успокоиться, — всё ещё полным негативных эмоций, но ниже на несколько децибел голосом роняет Макс. Взгляд утыкается в напряжённого парня рядом: челюсти крепко сжаты, брови нахмурены, а в глазах едва заметные красные огоньки. Он чертовски зол.       Расселл кивает и спешит облокотиться бёдрами о кушетку, устремляя взгляд в стык плитки у шкафа. Ферстаппен позволяет нити холода Джорджа играться с его рецепторами. Изнурять злостью и раздражённостью. Бесить и напоминать, что эта ссора — его вина.       Мысли слишком хаотично мечутся в голове британца, в попытках устаканиться и выстроиться в хоть какой-то логический ряд. В последнее время слишком много новых потрясений, с которыми он не готов сталкиваться. Казалось бы, он только начинает осознавать, что Ферстаппен его истинный. Они составляют своеобразный пакт о сотрудничестве, и он действительно помогает ему с кровью для сыворотки. А тут эта тема с ребёнком…       Господи, какой, к чёрту, ребёнок? И что значит «соглашение об ознакомлении с побочными эффектами и сознательном согласии принимать супресанты во вред здоровью»? Максу всё равно на свою репродуктивную систему? Он готов ею пожертвовать, лишь бы не переживать жару? Он не хочет ребёнка? Он чайлдфри? Или он не хочет ребёнка принципиально с ним?       Джордж крепко зажмуривается от последней мысли и ведёт подбородком в сторону. Если это так, то не неудивительно. Их отношения вряд ли назовёшь хорошими.       С другой стороны, Джордж не в силах что-то указывать Ферстаппену, ибо это его выбор, его тело и его здоровье. Связь «истинных» ничего не решает и нельзя заставить человека делать то, что он не хочет. Есть права и банальное уважение.       Животное нутро в бешенстве. И Джорджа тошнит. Ему хочется сбежать отсюда, как можно быстрее. Ни с кем не говорить и ничего не решать. Посидеть несколько дней в тишине, осознавая происходящее и раздумывая над важными вопросами. Не в момент, но от того, что нужно.       Тишина прерывается негромким вздохом со стороны Джорджа. Макс настораживается. С недовольством он подмечает, что тот вновь натягивает свою обычную маску сдержанности, пряча любые эмоции. Это бесит.       — Я подпишу всё, что ты скажешь, — негромко бросает Расселл, пытаясь звучать ровно.       — Правда? — недоверчиво и тихо спрашивает Ферстаппен, явно не ожидая такой реакции.       — Да, — кивок даётся с трудом. — Твоё тело и здоровье — твои решения. Я не в праве что-то указывать.       Макс молчит, ощущая кислый запах испортившегося кофе. Если Джордж говорит одно, то его альфа-нутро чувствует другое. С одной стороны хорошо, что связь даёт прочувствовать партнёра куда лучше. С другой — плохо, что связь даёт прочувствовать партнёра куда лучше. Замкнутый круг природы, блядь.       Кажется, этому ответу Джорджа не радуется даже человеческая сторона, которая, в целом, не в восторге от их связи. Мозгами он понимает, что такие решения не принимаются за пять минут и в одностороннем порядке. За этим должны быть долгие беседы и попытки понять, каким они видят будущее, пусть и сквозь эту пелену искренней нелюбви.       — Ты бы хотел ребёнка? — внезапно спрашивает Макс, поддаваясь минутному порыву. Голубые глаза внимательно исследуют лицо британца, ища хоть какие-то эмоции или фальшь, чтобы зацепиться. Но там привычная маска отстранённости и ему хочется уцепиться пальцами, чтобы содрать её.       Джордж молчит. Прямо смотрит на него, куда-то в точку на лбу, и Ферстаппену кажется, что он пытается залезть ему в голову, чтобы понять мысли. Беда в том, что и Макс сам их не понимает. Серые глаза не выражают ровным счётом ничего.       — Мне трудно на это ответить, потому что я никогда об этом не думал, — всё же сухо отзывается он. — А ещё мой потенциальный ребёнок в любом случае с тобой, а я тебя и в дружеском плане не особо рассматриваю.       — Приятно слышать, — хмуро вставляет Ферстаппен. В горле образовывается вязкая горькость, которую он спешит сглотнуть. Нутро ноет, сладкий запах давно превращается в кислоту.       — Да и, в целом, чтобы о чём-нибудь подобном говорить, нужно доверие и правда, — немного подумав, отсутствующим голосом добавляет Расселл. Это не попытка ущипнуть или ткнуть лицом в дерьмо — это констатация очевидного факта. В следующую секунду он выпячивает губы и как-то обречённо разводит руками: — А это, как видишь, у нас не задаётся.       И не дожидаясь какого-то ответа, он спешит к выходу. Сил находиться здесь больше нет. Альфа бесится. Царапается. Рычит. Желает показать силу. Джордж с виду безэмоциональный, но ведёт крайне сложную борьбу внутри.       Догерти подпрыгивает, когда дверь резко распахивается, и расплывается в натянутой улыбке, чтобы что-то сказать, как Джордж лишь кивает и, не одаривая лишним взглядом, спешит прочь. Она крепче перехватывает папку, прижимая к себе, и заходит в комнату.       — Надеюсь, что вы всё решили и мы мож… — Люсиль затыкается на полуслове, когда хмурый взгляд впивается в неё. — Я поняла. Тогда к осмотру?       Макс лишь раздражённо цокает языком, чувствуя себя крайне хуёво.

***

      Вторник. Негоночная неделя. Дом Ландо Норриса. Монте-Карло. Монако.       15:02       Не успевает Норрис полностью открыть дверь, как ему тут же прилетает довольно сильный и болезненный подзатыльник. Он удивлённо отшатывается от Джорджа и интенсивно потирает ушибленное место.       — За что?! — обиженно восклицает Ландо, глядя на внезапного гостя. Тот хмурый и крайне раздражённый. Губы стиснуты в тонкую линию, подбородок вздёрнут. Агрессивный запах морозного утра неприятно ударяет по рецепторам. Омега-нутро дёргается, противно шипит и желает спрятаться. Мысль о том, что оно хочет к Оскару, парень игнорирует.       — За Мартино, блядь, — шикает в ответ Расселл. Даже сквозь солнцезащитные очки Ландо ощущает этот колючий взгляд сощуренных глаз. — Сколько раз я тебе говорил, что не все знакомые — нормальные, и не всех нужно звать на вечеринки. Ты со своими попытками вызвать ревность у Оскара, едва не подпихнул Кими в руки насильника.       — Что? — глупый вопрос звучит глухо. Норрис изумлённо отшатывается. — Он… Он попытался… Он домогался Кими?       — Да, — нагло протискивается внутрь дома Джордж, скидывая на ходу свои кроссовки. — Но я успел малого забрать до того, как случилось бы непоправимое.       — Боже, это ужасно. Я не хотел… Он казался нормальным парнем, когда мы с ним пересеклись в холле. И я…       Ландо бессвязно тараторит, пытаясь осознать сказанное. На автомате семенит по пятам друга, словно не тот в гостях, а он у него. Мысли суетятся, а внезапно обрушившееся ощущение ошибки и вины давит на виски. Животное нутро ноет и мечется от страха, эмоций и нахлынувших воспоминаний. Он резко встряхивает головой и задаёт главный вопрос:       — Боги, с Кими всё хорошо?       Но в ответ ловит лишь злющий, тяжёлый взгляд через плечо. Джордж останавливается в гостиной и несколько секунд молчит.       — А ты вспомни свой первый раз, когда к тебе приставали, и скажи всё ли с Кими хорошо?       Наконец-то в голосе не слышно злости или укоризны. Одно лишь сочувствие. Джордж знает, что пережил Ландо. Парень поджимает губы в тонкую линию, отводит взгляд в сторону и молчит.       — Блядь… — с нотками вины выдыхает Расселл, в момент опуская голову. — Прости, что напомнил… Я просто… Очень много всякой херни в последнее время, и я сильно испугался за малого позавчера.       — Всё нормально, — дежурная натянутая улыбка лишь больше отдаёт укоризной, и Джордж чувствует, как внутри неприятно тянет. Руки начинают подрагивать и он тут же сжимает их в кулаки, давя попытку воспоминаний пробить самоконтроль. — Будешь что-то?       — Я бы выпил чая.       Норрис кивает.       Гостиная с кухней соединены, создавая большое пространство. Но даже это не спасает Ландо от странной ауры холода раздражения, которая исходит от друга. Отточенными движениями он заваривает чай за кухонным островком, и, не стесняясь, изучает сидящего на диване спиной к нему Расселла.       Привычная натянутая стойка сменяется опущенными плечами и склонённой набок головой. До того, что в свете солнца его скула выглядит крайне острой. Что-то не так. Однозначно.       — Кими не главная проблема, так ведь?       — Что? — глухо отзывается Джордж, едва ведя головой. Он не оборачивается.       — Ты ведь пришёл сюда не из-за Кими и моего проёба — ты мог и Оскару нажаловаться, чтобы тот мне лекцию прочёл, и пятничного мероприятия подождать, чтобы там дать этот подзатыльник, — подхватывая чашки, спокойно и размеренно подмечает Ландо, и Расселл ловит себя на мысли, что так редко видит эту версию друга. — Есть ещё что-то, что тебя гложет, но в чем я могу помочь.       Джордж внимательно следит за тем, как Норрис ставит чашку дымящегося чая перед ним, а после упирает взгляд в то, как он садится на диван слева.       — Общение с Оскаром идёт тебе на пользу — ты начинаешь подмечать ненужные вещи.       — А почему не наоборот? То, что я слишком чувствительный и включаю режим дурачка на публику, не показатель моей проницательности. Это показатель моей неготовности быть настоящим перед миром, — сухо чеканит Ландо и дует на чашку. — Впрочем, как и Пиастри, эмоциональный интеллект которого равняется ракушке.       — Он понимающий, — возражает Джордж, вскидывая бровь.       — Может быть, только к тебе, и потому что ты альфа. Со мной он последний болван.       — Он твой истинный и он пытается наладить… м-м… прошлые отношения.       — Чтобы наладить прошлые отношения, ему нужно перестать на всё смотреть сквозь призму гонки за чемпионский титул и наконец-то отвечать за свои слова, — фыркает Норрис. Джордж хмурится, сводит брови к переносице и пытается понять, что к чему. То, что говорит лучший друг, совсем не стыкается с тем, что говорит ему Оскар. — Впрочем, неважно, — отмахивается от темы Ландо, — ты ведь здесь по поводу Макса?       Тяжёлый взгляд, которым Расселл одаривает друга, говорит всё за себя. Глубокий вздох вырывается в пустоту гостиной и исчезает в сладком запахе папайи. Эта ироничность всегда вызывает улыбку у британца.       Джордж молчит. Мысли хаотично мечутся, в попытке собрать целостный пазл последних нескольких часов. С приёма прошло три часа, за которые он успел поехать домой, психануть, проехаться по Монако, поссориться с какой-то женщиной в магазине и всё же доехать до друга.       Тема ребёнка и всей картины здоровья Ферстаппена хорошенечко так встряхивает. И именно в негативном ключе. Несмотря на то, что он сумел себя взять в руки и выдавить: «твоё тело – твоё дело», Джордж ощущает странную нотку страха за своё будущее. А вот что именно его пугает – трудно понять.       — Оск посвящён в тайну твоего здоровья? — прямой вопрос заставляет Ландо вскинуть бровями и замереть с чашкой в руках.       — С чего вдруг такие вопросы? — он пытается не ощетиниваться, но всё же омега-нутро подозрительно затаивается, не понимая, зачем другому альфе эта информация. Джордж кусает щёку изнутри и перебегает взглядом по вещам вокруг, пока не останавливается на парне напротив.       — Я был на приёме у врача Ферстаппена, — брови Ландо медленно ползут вверх. — Сдавал кровь для сыворотки.       — Окей, — чистит горло второй и отставляет чай на столик. — Допустим, Оскар делает то же самое. В чём загвоздка вопроса? — и пронзительный, настороженный взгляд.       — То, что я сейчас скажу, должно остаться между нами — не смей говорить даже Пиастри, — Норрис слегка ведёт подбородком в сторону, хмурясь всё больше и больше. — Этот идиот три года не проживал жару, — Джордж замечает, как нижняя челюсть друга быстро отвисает. — И хочет подписать соглашение… я не помню, как оно там красиво звучит... Но сам факт, что это согласие с побочками, от которых может не быть детей, и, типа, нам с этим всё нормально, — Ландо заостряет внимание на том, как Расселл слишком экспрессивно машет руками, словно в попытке отогнать всё сказанное. — Так вот, насколько ты позволяешь Оскару влиять на твои решения о здоровье? И как бы ты отнёсся, если он применил к тебе феромоны доминации?       — А ты бы применил к Ферстаппену феромоны доминации? — лукаво-недоверчиво сощуривая глаза, усмехается Ландо, склоняя голову набок. Лицо друга не выражает ровным счётом ничего, что и служит ответом. — Впрочем, допустим, что я тебя не знаю, и ты реально бы это сделал, а не сказал бы, что тело Макса — его дело… — от того, как дёргается Джордж, Норрис понимает, что попадает в точку. Самодовольная усмешка мелькает на лице лишь на мгновение. — Смотри, если бы Оскар, хоть раз, попробовал бы мной управлять с помощью своих феромонов — пусть это даже был бы безобидный приказ сделать чай — его бы болид случайным образом вылетел бы нахуй с трассы, и лёгким ушибом не обошлось бы, — Расселл поёживается от размеренного и крайне холодного тона Ландо. — А, взирая на то, что Макс куда вспыльчивей и изощрённей, нежели я, тебе бы был пиздец.       — Ну спасибо.       — А насчёт «позволяешь влиять», — всё же возвращается к первому вопросу он. — Вещи, которые касаются нас обоих — мы обговариваем. Людям для этого и дан рот.       — Блядь, ты звучишь, как Оскар, — тяжело вздыхает Джордж, закатывая глаза. Он ловит себя на мысли, что никогда не задумывался над тем, как пилоты Макларен стали походить один на другого, после проявления связи. Особенно, если говорить с ними по отдельности.       — Или же он звучит, как я, — с маленькой и ядовитой усмешкой исправляет Ландо друга.       Джордж лишь поднимает руки в извиняющемся жесте и утыкает взгляд в чашку. Чай немного остыл, и это как раз та грань горячего, которую можно пить. Потягивая напиток, он позволяет своим мыслям суетиться в тишине гостиной.       Он всё ещё не отходит от новых потрясений. Ребёнок, как центральная часть всего пиздеца, крутится на языке множеством решений и слов. Джордж не знает, хочет ли он его, и уместно ли это. Но странное чувство, что он сделал ошибку, согласившись подписать всё, что скажет Ферстаппен, понемногу, но уверено с каждым часом всё растёт и растёт в нём.       И самое блядское, что оно в обход человеческой половины, в самом деле, раздумывает вариант, чтобы обратиться к феромонам доминации. Самое негуманное и самое большое проявление силы, которое есть у альфы.       Расселл встряхивает головой и косится на друга.       — А, в целом, вы говорили с Оскаром о… Ну детях? Будущих? В перспективе?       Интересующий Джорджа вопрос всё же срывается в тишину гостиной, тем самым привлекает к себе внимание Ландо. Он, который последние минут пять испытывающим взглядом смотрит то на коврик, то на свой практически допитый чай, размеренно хмыкает.       — У нас был об этом разговор, — аккуратно начинает он, всё же отставляя чашку в сторону. — Ещё года полтора назад?.. — то ли спрашивает, то ли утверждает Ландо куда-то в сторону. — В любом случае, это было по инициативе Оскара, после того, как я отморозился пережить с ним жару. Он подумал, что это из-за того, что я боюсь забеременеть и всё в этом роде…       — Ты ему не рассказал об?..       — Тогда — нет. Я просто попросил времени. Сейчас он знает.       Джордж лишь кивает, словно понимая, что больше в эту тему лезть не нужно.       — Я сказал ему, что не хочу детей, — спустя некоторое время всё же продолжает Норрис более глубоким и собранным голосом, возвращаясь к ответу. — А Оскар сказал, что моё тело — мои решения, и, невзирая на всё, что я решу, он меня поддержит.       — Ты не хочешь детей? — переспрашивает Джордж. Его брови медленно ползут вверх, а взгляд исподлобья как-то недоверчиво впивается в друга. Это точно его Ландо? Тот, который души не чает в детях, и может найти язык с каждой привередой?       В момент серьёзное лицо Норриса трескается и привычная яркая улыбка озаряет его.       — Ты на приколе? Конечно, я хочу детей! — он разводит руками и как-то экспрессивно подпрыгивает ближе к другу. — Просто тогда в моменте решил проверить, не будет ли помехой это нашим отношениям, и нормально ли среагирует его альфа-нутро на мой выбор. Поддержит ли? Ведь я ненавижу тупых альф, которые считают, что омеги — это лишь послушные инкубаторы, что не должны иметь права голоса и вообще, сука, носить паранджу.       Расселл не сдерживается и осуждающе покачивает головой, всё же позволяя лёгкой улыбке озарить его глаза. А вот это уже его друг. Ландо, который делает херню и потом удивляется последствиям.       — А ты ему сказал об этом уже постфактум? — заметно расслабляясь, спрашивает Джордж, допивая чай.       — Нет, — словно это самая очевидна вещь в мире, ещё шире улыбается Ландо. — А зачем? Во-первых, сейчас наши отношения немного не о том. А, во-вторых, пусть будет приятным сюрпризом, который я расскажу ему в подходящий момент.       — Ага, я уже это вижу, — Расселл фыркает. Оттопыривает большой палец и мизинец, будто показывая телефон. — Оск, слушай, хотел сказать: я всё же хочу детей… О! И да, я на четвёртом месяце беременности, не привезёшь мне помидоров?       — Я ненавижу помидоры.       — Ну так ты будешь беременный — вкусы меняются.       — Ты идиот.       — Сказал человек, который уже два года как создал причину для ссоры, что ещё не наступила. Настаивается, так сказать, — в том же тоне отвечает Джордж, закатывая глаза. — Вы друг друга стоите, честное слово.       — Ой, блядь, кто бы говорил, — фыркает Ландо, отводя взгляд в сторону. — Вы с Максом будто не также.       В момент лёгкость и дружеские подъёбы вновь уступают место нависшим проблемам. Улыбка с лица сползает, а Расселл в момент сереет. Норрис косит на это взглядом и лишь негромко вздыхает. Ладно, у них с Оскаром не всё ещё так плохо.       — Пошли в падел поиграем. Нужно снять напряжение, — спокойно предлагает Ландо, подхватываясь на ноги. Проходя мимо друга, он приободряюще хлопает по плечу, приговаривая негромкое: «давай-давай».       Джордж лишь вздыхает и позволяет ногам себя вести. Мыслями всё же он отнюдь не там.

***

      Вторник. Негоночная неделя. Дом Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       17:16       — Ты думал о том, чтобы стать отцом?       Рука зависает на полпути ко рту. Шарль удивлённо косится взглядом на друга, пытаясь понять, в какой момент их разговор идёт в эту сторону. Медленно опускает вилку назад в тарелку и чистит горло, собираясь мыслями.       Конечно, стоило догадаться, что внезапное приглашение друга на ужин имело под собой какую-то тему для разговора ещё на уточнении «поиграть в приставку». Макс Ферстаппен, который выбирает приставку вместо стримов, — это что-то новенькое. Но Леклер, который не имел планов и не знал, чем себя занять, не особо раздумывая, согласился. Всё же мысли проветривать нужно не только голландскому другу.       — А вы с Расселлом уже на этом этапе? — нервный смешок слетает с его губ быстрее, нежели глаза стыкаются с Максовым взглядом. Тот угрюмый, крайне серьёзный. И это действительно пугает.       — Блядь, Леклер, я тебя ударю.       — Ладно-ладно, — приподняв руки в извиняющемся жесте, сдержанно улыбается монегаск. Бегло он утирает губы салфеткой, не зная, за какую мысль сперва хвататься. Атмосфера отчего-то крайне напряжённая, и он не успевает понять, когда она такой становится. — Но с чего вдруг такие вопросы?       — Я злоупотреблял супресантами, отчего слишком долго подавлял жару и теперь мне нужно решить: продолжить это делать или же позволить себе отмучаться несколько дней, чтобы моя репродуктивная система не послала меня нахуй, — на одном дыхании, негромко и ровно проговаривает Макс, словно это что-то неважное. Сидит, как деревянный, не двигается, только гипнотизирует взглядом то тарелку, то друга.       — Ого.       — А ещё об этом узнал Джордж. Прямо сегодня, в момент, когда у него брали кровь для моей сыворотки. Мы очевидно поссорились.       — Ты прямо меня добиваешь сегодня, — хмуро отзывается Шарль, отставляя рататуй и подтягивая ноги к себе на кресло. Рука подхватывает бокал с вином, а взгляд устремляется на друга, развалившегося на диване.       Быть честным, не это ожидал услышать он, когда принимал приглашение. Конечно неозвученное условие «поговорить» висело в воздухе, но монегаск искренне задумывается над тем: можно ли, чтобы обновления выходили не так часто? Хотя бы через один разговор и он успевал отходить от предыдущих проблем. Почему-то ему искренне казалось, что сегодня всё обойдётся очередным монологом «он слабый и он недоальфа», который в голову вложил другу ещё Йос. Макс, к слову, до сих пор этого не осознает.       — А отчего поссорились? Он не хочет или ты?..       — Нет, — тяжело вздыхает голландец, отставляя свою порцию заказанного рататуя. — Просто в воскресенье мы всё же поговорили и установили некоторые правила сотрудничества, скажем так, — он слегка покачивает головой. — Одно из них было: говорить правду, которая влияет на нас обоих. Я же, рассказывая о сыворотке, смолчал о потенциальном диагнозе, если всё же не позволю себе пережить жару…       Шарль ловит себя на мысли, что уже устаёт закатывать глаза на проёбы друга. С такими темпами и укоризненные взгляды закончатся.       — Ну и Люсиль спросила о том, готовы ли мы подписывать соглашение о побочках…       — А Джордж, естественно, такой плохой взорвался, — язвительно замечает Леклер, упирая локоть в колено и кладя на ладонь голову.       — Да нет, это как раз-таки моя вина.       — Вау, — монегаск не сдерживается и недоумённо моргает, не веря своим ушам. Ферстаппен закатывает глаза, разводя руками.       — Что? Я умею признавать свои ошибки.       — Ага, — иронично кивает Шарль. — Ты этого не делаешь даже, когда требует ФИА, поэтому не нужно мне тут.       — Но я реально затупил с этим вопросом, — усталый вздох срывается с губ Макса. — Нужно было хотя бы Люсиль попросить не поднимать эту тему.       — Нужно было, — ровно соглашается второй и делает глоток. Вино приятно дразнит горло. — Так, а что Расселл на твоё соглашение… Погоди, ты хочешь реально сделать выбор в пользу супресантов?       Вот теперь бархатный голос друга отзванивает нотками недоверия и некого осуждения. Светлые глаза устремляются на голландца и внимательно скользят по сведённым к переносице бровям, поджатым в тонкую линию губам и искренней потерянности в глубине зениц.       — Ну-у… Я не знаю, на самом деле, — честно отвечает Ферстаппен, неоднозначно вскидывая плечами. — Я так давно не переживал жару и привык глушить природу, что боюсь, что проще будет согласиться на бесплодие… Да и я не представляю себя с ребёнком, в целом. Даже в будущем. Я люблю гоняться и быть чемпионом.       — Но чемпионство и гонки когда-то отойдут, — негромко и осторожно отзывается Шарль, пронзая острым взглядом висок напротив. — И ты останешься один, — небольшая пауза и краткий вздох. — Даже без своих наград, ибо с контрактом их хуй заберёшь, — попытка пошутить не находит окончательной эмоции ни у кого из них. — Разве это цена одной несчастной жары?       — Это слабость, — быстрее, нежели успевает осознать и прикусить язык, роняет Макс.       — И вот мы снова здесь, — невесело улыбается Шарль, наклоняясь вперёд и ставя бокал назад на журнальный столик. — Вот главная причина, почему ты не хочешь.       — Шарль, блядь, пожалуйста, не начинай…       Макс наконец-то отмирает и, цокая языком, откидывается на спинку дивана, устремляя взгляд на панораму города, лишь бы не сталкиваться глазами с другом.       — Мне и не надо. Ты сам всё знаешь, — спокойно возражает монегаск. — Ты и сам всё знаешь… Знаешь, что случилось в последнюю жару, и помнишь, почему ты подсознательно от неё отказался, запихиваясь супресантами.       Руки Макса, лежащие на коленях, невольно сжимаются в кулаки. Злость и воспоминания прошлого предстают смазанными картинками перед глазами и неприятно отзываются внутри. Омега затаивается, словно не желая думать об этом и возвращаться на три с половиной года назад. Едва заметный запах горячей резины, мускуса и дерева наполняет пространство, и Шарль поджимает губы в тонкую линию, узнавая в этом раздражение друга.       Тишина гостиной давит. Даже работающие на полную блокаторы, лёгкий джаз и резкие свечи, которые так в стиле альфа-маски Ферстаппена, не прибавляют спокойствия. Леклер молчит, пиля висок друга. Тот делает вид, что этого не замечает.       В голову лезут дурные мысли. Грёбаные неприятные воспоминания, что завязывают тугой узел внизу живота. Макс недовольно сжимает челюсти. Хмурится. А после отгоняет любое принятие, агрессивно сосредотачиваясь на панораме города. Это получается с особым усилием. Даже этот шикарный вид из окна не спасает.       — А что Расселл? — понимая, что никакого ответа от друга на предыдущее замечание не дождётся, переводит тему Шарль. — Что он на возможность ребёнка сказал?       — Он сказал, что подпишет всё, что я скажу, ведь это моё тело и здоровье, — безэмоционально отвечает Макс. Монегаск негромко присвистывает, слегка ведя подбородком.       — Так, а хочет ли?       — Он сказал, что не знает.       — И ты не пытался с ним поговорить об…       Леклер обрывает свой рациональный вопрос на половине, когда друг вонзает в него тяжёлый взгляд. Ну да, логично. Когда говорить, если они поссорились?       И опять тишина. Не раздражающая и не давящая. Просто отсутствущая.       Макс, мысли которого наконец-то отходят от прошлого, берётся за бокал. Небольшой глоток ощущается, как сок. Взгляд смягчается, и он всё же возвращается к изначальному вопросу:       — Так что? Думал о ребёнке?       Шарль лишь глупо зыркает исподлобья. Молчит. Не знает, что говорить, ведь это точно не тот вопрос, о котором часто говоришь с другими. Даже больше, точно не тот вопрос, который выносишь наружу, ибо это личное. Но грань личного точно сейчас размыта потерянностью Макса.       Аккуратно он откладывает салфетку в сторону, закусывает нижнюю губу и прячет взгляд где-то между порцией друга и его бокалом. Сердце начинает биться чаще, а неприятное воспоминание пятнадцатилетней давности выныривает из закромов сознания. Глубокий вздох прежде, чем негромко уронить:       — Я бесплоден, Макс, — это признание абсолютно не то, что ожидает Ферстаппен. От неожиданности на секунду замирает, утыкая изумлённый, глупый взгляд в друга, медленно моргает и молчит. — И максимум, что я могу — это взять из приюта и подарить какому-нибудь ребёнку хорошую жизнь.       Внезапная тишина неприятно давит. Монегаск грустно приподнимает уголки губ, а после убирает слабую улыбку, косясь взглядом в тарелку. Есть как-то уже и не хочется.       Макс молчит. И это несмотря на множество вопросов, которые мечутся в голове. Ещё больше раздражает животная часть: она затаивается, ведь ей жаль друга. Более того, она едва ощутимо, но практически скулит от этого осознания. И скорее всего, это и есть ответ на вопрос: «хочет ли Макс в будущем ребёнка». Но парень совсем не обращает и малейшего внимания на мелькнувшую мысль, рассматривая друга в новом свете. Ферстаппен дёргается, и всё же задаёт интересующий вопрос:       — Это из-за супресантов?       — Нет, это врождённое, — отзывается Шарль, а после откидывается на спинку кресла, повесив голову. — Дефект.       — Но ты проживаешь свою течку?       — Да, ибо это физиология, которую никуда не денешь.       Макс кусает щёку изнутри, осознавая сказанное.       — Но ты хотел бы стать отцом? — он спрашивает негромко, с некой украдкой, словно боясь растормошить в друге то, что не сможет успокоить. Шарль грустно усмехается, ловит озабоченный взгляд голубых глаз и всё же выдавливает из себя улыбку: кривую, но честную.       — Знаешь, когда я был моложе, я невероятно радовался возможности связей без обязательств и последствий. Считал себя счастливчиком среди омег, — он на мгновение закусывает губу, отводя голову в сторону горизонта, — но беспрестанные связи надоели в двадцать. В двадцать два стало скучно от любого общения, подразумевающего «секс на ночь», а в двадцать пять и вовсе осознал, что не это хочу оставить после себя. Грёбаный кризис первой четверти жизни, — горько усмехается Леклер, сохраняя едва заметную улыбку. — Поэтому, да, Макс. Я бы очень хотел стать отцом своего ребёнка.       Правда гложет. Разбивает. Изумляет. И самое хуёвое, что нечего сказать. Ни Шарлю, ни Максу. Для одного — это первое за долгие годы признание в голос о желаниях и боли жизни. Для другого — всеобъемлющее потрясение и внезапная правда, которую не осознать.       Ферстаппен не знает, что говорить. Какие слова подобрать и что здесь будет уместно. В один момент, всё его представление о самом близком друге разбиваются. Ему не кажется, что его водили за нос эти годы. Нет. Он чувствует, что сам плохой друг.       Кислый запах яблок в момент заставляет дёрнуться. Макс давно не чувствовал феромоны Леклера так остро и чётко. С ощутимой ноткой боли и потерянности. С едва заметной просьбой о помощи. С ярким оттенком ненависти к природе.       В какой-то момент Ферстаппену становится не по себе. Проблемы нельзя обесценивать, он это знает хорошо. Но сейчас его загоны и трудности, насчёт ребёнка, Расселла и жары, кажутся такими неуместными, что хочется извиниться. Омега-нутро всё ещё молчит. Расстроено наблюдает за происходящим и желает забрать боль друга себе. Вот почему природа не сделала наоборот? Не поменяла их местами? Всё было бы куда проще.       — Мне жаль, — наконец-то негромкие слова слетают с губ голландца. Он подаётся вперёд и упирает руки в колени, позволяя плечам устало повиснуть. — Мне, правда, очень жаль.       Шарль склоняет голову влево и позволяет грустной усмешке сорваться в воздух.       — Я бы хотел сказать, что всё нормально, и я уже смирился, — взгляд со стола переходит на друга, — но это не так.       Пауза. Не театральная, не выдержанная. Просто нужная. Атмосфера с натянутой давно превращается в грустную и уставшую.       Леклер вздыхает. Негромко и глубоко. Рассматривает свои руки, словно впервые, сжимает в кулаки. Он точно не думал, соглашаясь провести время, что окажется в этой точке признания и правды. Наверное, пора бы уже давно этому случиться, взирая на то, сколько он выслушивал друга и его проблемы, но всё равно непривычно и крайне больно.       Тишина прерывается внезапно:       — Слушай, Макс, — Шарль подаётся вперёд и бросает пронзительный взгляд исподлобья, — я не вправе тебе что-то указывать — все мы самодостаточные и взрослые люди. Но, я прошу тебя, не делай тех решений, о которых можешь пожалеть, — голос негромкий, томный с более мягким акцентом, нежели обычно. — Особенно, если с другой стороны стоит страх, навязанный кем-то.       Макс ощущает, как его пробивает дрожь, а тело покрывается мурашками, но Шарль не отпускает глазами. Глядит прямо и с нотками мнимой просьбы.       — Хорошо?       Ферстаппену хочется поёжиться от внимательного взгляда друга. Сбежать и не отвечать. Но лишь кивает. Едва заметно и неуверенно.       — Хорошо.       И это обещание, кажется, единственное, что звучит правильно за последние дни.