в мире наоборот

      Пятница. Негоночная неделя. Детская больница Грейт-Ормонд-стрит. Лондон. Великобритания.       10:43       Наверное, не стоит говорить, что Макс ненавидит пункты в контракте, которые подразумевают посещение мероприятий, не связанных с гонками. Все эти вычурные деловые костюмы, рядовые улыбки и спонсоры, которые если не требуют внимания, так желают обесценить твои старания. Ебучие промо дни.       Но всё же, есть мероприятия, на которые практически приятно ходить. Точнее, мероприятия, на которых этих толстых кошельков не бывает: благотворительные аукционы, выставки, посещения больниц и детских домов. Обычно их приглашают, чтобы засветить медийное лицо и связать его с каким-то фондом помощи.       И сегодня одно из таких. Благотворительный фонд медицинской помощи детям-сиротам, партнёром которого выступает ФИА. И пилоты, как медийные лица, будут представлять сотрудничество, позировать на камеру и дарить детям подарки. В целом, будет четыре таких мероприятия, раскиданных по Лондону и округе в течение месяца. Их стартовую решетку поделили на четыре группы по пять человек. Кстати, с распределением особо не заморачивались, ибо группы взяли по турнирной таблице, которую разделили по списку. От того сегодняшними коллегами Ферстаппена стали Оскар, Ландо, Шарль и Джордж.       Макс медленно натягивает гоночный комбинезон, позволяя себе делать это на автомате. Мысли отнюдь не здесь. И они не о предстоящем мероприятии. Хотя взирая на то, что оно всё же о детях, парень хмуро подмечает, что у вселенной точно сохранены таймлайны.       Он не позволяет себе думать. О связи, жаре, ребёнке и Расселле. Но позволять одно, а вот получается ли — другое. Последние дни — это непрерываемая череда американских горок, где от размышлений тошнит, а от попыток перевести дыхание на вершине — лишь больше уносит при очередном спуске в закрома раздумий.       Расселл. Грёбаный Расселл, который своим присутствием портит не только планы, но и мировоззрение. Медленно и уверенно разбивает всё, во что Макс верит и чем живёт. С подростковых лет у него была одна лишь установка: «Расселл — недоальфа». Так сказал отец, и он в это свято верит. Точнее, верил. Сам замечал в перерывах между гонками, в интервью и поведении в паддоке его уязвимость. Джордж — слабый. И Максу было проще жить, зная это.       Но сейчас…       Макс морщится, крепко зажмуриваясь, когда в памяти всплывает та версия Расселла в подсобном помещении клуба. Настоящий альфа-Джордж, полная его сущность. Всепоглощающая сила и аура холода. Совсем не тот парень, который плачет от переизбытка эмоций после гонок, сдержанно отвечает на любые колкости и желает оставаться в стороне от конфликтов.       Это был Джордж, который знает, что он сильный. Который не боится, не скрывается и позволяет этой силе наполнять каждую клеточку тела. Это был Джордж, который может не только дать отпор, но и поставить на место любого, вырвать глотку, заткнуть, проучить. Это был Джордж, который может защитить и будет это делать, не взирая ни на что. Глава стаи, истинный альфа. Его истинный альфа.       Омега-нутро восхищённо отзывается этим воспоминаниям, Макс же хмурится. Этот слом мировоззрения настолько внезапный и резкий, что плохо. Конечно, он догадывался, что у Расселла есть сила, которую он подавляет. Но он никогда не думал, что она будет настолько… давящей, грубой, большой? Ферстаппен даже не знает, точно ли это был предел. И честно сказать, не знает, хочет ли знать.       Это пугает. Не в плане могущественности Джорджа, а в плане его самого. Отец учил быть сильным и показывать зубы, не рассчитывая на истинную пару (Йос никогда не позволял себе употреблять «альфа», говоря о паре сына). Так не будет ли это очередным напоминанием его слабости? Сможет ли он когда-нибудь позволить себе быть собой, не слабым, но расслабленным? Позволит ли себе не пытаться конкурировать с Расселлом за главенство?       Макс как-то невесело, иронично усмехается, мотая головой. Господи, как клеймо слабости Джорджа вновь отдаётся в его травму? Почему всё так сложно?       В любом случае, Ферстаппен не может врать себе, что его омега-нутро не было готово поддаться. Оно хотело затаиться, позволить альфе выступить вперёд, взять верх. Даже в тот момент, в подсобке, не взирая на своё невероятное желание избить испанца за его действия, он невольно отступил, поддался, взял на себя Кими, тем самым позволив Джорджу делать то, что от него требовалось. Защищать. Наказывать. Быть истинным.       И это крайне странные чувства. С одной стороны, человеческой, Максу не нравится, что его нужно защищать, и что альфа-Джордж неосознанно это сделал во время стычки с испанцами ещё у бара, и продолжил с Кими. Он не слабый, он и сам может за себя постоять, показать зубы. Всё это время он справлялся сам и привык полагаться на свои силы. Но с другой стороны, животной, Макс не может отрицать того, что это было странное чувство спокойствия и расслабления. Конечно, оно возникло уже после инцидента в подсобке и разговора, когда мысли более-менее улеглись. Но даже в момент давящей ауры Расселла, он подсознательно понимал, что в безопасности и что может выдохнуть.       — Блядь, — шумно шипит сквозь зубы Макс, встряхивая головой. — Тебе не нужна защита. Ты не слабый…       Молния костюма застёгивается слишком громко в тишине комнаты, которую им выделяют, чтобы переодеться и подготовиться. По вещам слева он понимает, что все уже здесь и лишь один он опаздывает. Хотя, скорее правильно сказать: приходит вовремя, с разумом распределяя время.       Дверь открывается внезапно, но тихо, и он оглядывается через плечо, встречаясь взглядом с серыми глазами. Смешинка и весёлость, которые играют в них, постепенно сходят на нет, а лицо в момент каменеет: челюсти крепко сжимаются, брови хмуро сходятся на переносице.       — Привет.       — Привет.       С их разговора в Омега-центре проходит три дня, и, казалось бы, напряжение должно хотя бы немного снизить градус. Но холодная аура альфа-Джорджа тут же наполняет комнату, заставляя Ферстаппена невольно поморщиться. С виду привычно отстранённый, но внутри недовольный и раздражённый. И Макс не знает: радоваться ему или плакать, что он, благодаря связи, теперь более остро ощущает Расселла.       — Я за зарядкой, — прерывает тишину он и в два шага подходит к своему рюкзаку. Быстро вытягивает нужную вещь, отчаянно пытаясь игнорировать голландца. Тот всё ещё молчит. Внимательно оглядывает, как натягивается гоночный костюм на согнутой спине, как мерцают наклейки в тусклом свете дождливого дня, и как выглядывает из горловины тоненькая полоска пластыря. Омега-нутро практически мурчит при воспоминании того, как высечено его имя на фарфоровой коже британца. Чуть выше залозы, с едва заметным уклоном. Небрежно, но в тоже время идеально в своём хаосе и резкости.       Макс Эмилиан Ферстаппен.       Он истинный Расселла, и это уже необратимый факт. Факт, подтверждённый не на крови, а на коже. У залозы. На теле того, кто бесит одним лишь существованием, своей сдержанностью и сухостью. Такой, как и сейчас.       Джордж в момент выпрямляется, смазывает безэмоциональным взглядом по Максу и разворачивается к выходу. Напряжение лишь растёт, отдаётся неприятным током в нутре, едва заметным подёргиванием пальцев.       — Джордж…       Странный порыв заставляет Ферстаппена сделать шаг вперёд и едва ухватиться пальцами за локоть. Британец дёргается от этого действия, застывает. Аккуратно оборачивается и недоумённо глядит на место, где пару секунд назад кончики пальцев касались ткани комбинезона. Он не чувствует никакого тепла или холода, но само понимание столь странной… близости? Это необъяснимым покалыванием отдаётся в залозу. Джордж хмурится и позволяет себе вопросительно взглянуть на Макса. Тот одёргивает себя и быстро прижимает руку к бедру, словно пытаясь скрыть улику.       — Слушай, Джордж, насчёт ситуации с жарой и ребёнком…       — Ферстаппен, давай закроем эту тему? — голос, который его прерывает, крайне усталый, измученный, но полный уверенности. С едва уловимой ноткой мольбы. — Я всё сказал ещё во вторник, и менять своё мнение не собираюсь. Чтобы ты там не решил — я всё поддержу и подпишу. Это только твоё дело.       — Это наше будущее, — быстрее, нежели Макс успевает подумать, вылетает из его рта. Но Джордж на это и бровью не ведёт, лишь замечает, как удивлённо округляются глаза напротив и понимает, что тот сам в изумлении от своих слов. Они слишком… громкие. И здесь речь не про звук.       — Нет никакого нашего будущего, — спокойно возражает он. Уголки губ подпрыгивают в едва заметной снисходительной улыбке. Альфа-нутро царапается, рычит и бесится. Ему не нравится сказанное, не нравится эта чёткость в голосе Джорджа. Ему хочется сказать другое, поговорить, дойти до истины. По крайней мере, попробовать. Но у человеческой стороны слишком большой самоконтроль, чтобы попытаться взять верх над телом. — И это ты сам знаешь.       Макс молчит. Глядит прямо и нечитаемо. Он действительно это знает.       Расселл понимает, что ответа никакого не последует. Максу нечего сказать. Он-то и эту фразу сказал сгоряча, скорее позволил на секунду нутру взять верх. И от этого как-то неприятно. Джордж не понимает почему, не понимает причины всего происходящего и не понимает, что его подсознание хочет ему сказать. Точнее, не желает встречаться с ним, чтобы не загонять себя в больший вихрь мыслей и проблем.       Выдыхает. Шумно и как-то обречённо. Глядит на безэмоционального Ферстаппена, позволяет себе внимательней скользнуть глазами по его напряжённому лицу, уловить едва заметное подёргивание густых ресниц, заострить внимание на пухлых губах. Слегка приоткрытых, словно в попытке что-то сказать. Но тот всё ещё молчит, словно слова застревают где-то в горле.       Внутренний альфа рычит. Недовольно. Противно. Обозлённо. Ему не нравится, что его игнорируют и подавляют. Но ничего поделать не может — самоконтроль Джордж вырабатывал годами. В целом, это обычное дело, что желания животного нутра и человеческой половины могут не совпадать, но чтобы это вызывало невероятный дисбаланс, и заставляло прикладывать большие усилия для удержания контроля — редкость.       Макс ловит тот момент, как Расселл едва заметно дёргается и морщится, на лице скользит едва заметная тень боли. Сощуривает глаза и словно что-то хочет сказать, но в следующую секунду просто оборачивается и идёт к выходу.       — Ты ведь понимаешь, что я чувствую твоё настроение? Даже если блокаторы работают на все сто, — внезапно спрашивает Ферстаппен, когда Джордж практически закрывает дверь. Он замирает, но не оборачивается. — Спасибо связи, что мои рецепторы теперь более остро реагируют на изменение твоих феромонов, и могут выловить мельчайшие нотки.       — Это работает в обе стороны, — отзывается Расселл, а после всё же поддаётся этой уловке разговора и бросает взгляд через плечо. — К чему это ты?       — К тому, что твои слова противоречат твоему нутру, — спокойно продолжает он, делая шаг навстречу. Мимо комнаты пробегает кураторка мероприятия, и это заставляет британца недовольно поджать губы и всё же вернуться в раздевалку, плотно закрыв дверь. — Ты хочешь ребёнка, Джордж.       Голос уверенный и негромкий. Макс смотрит с вызовом, прямо, совсем не тушуясь под давящим взглядом Расселла.       — Я много чего хочу, — в момент на его лице мелькает крайне маленькая, но ядовитая усмешка. — Например, чтобы мы закрыли эту тему.       — Почему ты сливаешься с разговора? Ты не можешь взять себя в руки и сказать прямо? Ты ведь такой у нас эмоциональный — не боишься себя настоящего показывать перед камерами, — распыляется Макс, невольно давя на больные для себя моменты. — А как сказать то, о чём на самом деле думаешь — так язык в жопу? Ты хочешь ребёнка, Джордж, и это факт.       — Во-первых, — со вздохом начинает британец, поглядывая на наручные часы. До начала мероприятия ещё целых двадцать минут, чтоб его. — Я не соврал и не вру, когда говорю, что не знаю, хочу ли я ребёнка. Я не думал об этом до вторника, а мои размышления после, до сегодня, — не принесли результатов, ибо… как бы помягче сказать?.. Ах да, я в ахуе от происходящего, — наигранность последней фразы никак не отображается на лице парня, ведь тот говорит свой монолог с маской крайней отстранённости. — Если твоё нутро чувствует, что я хочу ребёнка, я рад. Но не забывай, что и у меня есть нутро, которое иногда может жить собственной жизнью, — эта сухость, которой Расселл закрывается от мира, крайне раздражает Макса, и видит бог, он когда-нибудь да зальёт воды ему в горло. — А, во-вторых, даже, если и так. То что? Побежишь сразу для меня рожать?       — Нет, — ответ негромкий и чёткий, — но я предлагаю поговорить. Честно и откровенно.       — Я всё сказал ещё во вторник. И моё мнение не изменится.       Сухость фразы вновь заставляет Макса скривиться. Он ненавидит этот тон, ненавидит эту маску сдержанности, которой Расселл отгораживается от мира. От него. Не сказать, что он сам рвётся пробиться сквозь муры к принцессе, но делать шаги навстречу хоть какие-то можно?       Омега-нутро противно тянет, а внутренний голос ехидно напоминает, что он сам так поступал по отношению к Джорджу в первый разговор. Закрывался, не желал говорить. Теперь правило бумеранга в действии. Ферстаппену хочется громко зарычать, толкнуть парня в грудь, привести в чувства, сбить маску, но тело не слушается, словно закаменевшее.       — Хорошо, я тебя услышал, — негромко отзывается он, невольно отзеркаливая фразу Джорджа с их первого разговора. Голос безразличен, но всё равно отзванивает ядом и раздражением. — Только потом не нужно делать меня виноватым. Даже в своих мыслях. Макс обходит парня, специально задевая плечом. Джордж поддаётся инерции, дёргается, невольно отступает на шаг назад. Молчит, ничего не говорит. Позволяет вспыльчивости Ферстаппена выйти наружу. А вспыльчивость ли это, в целом? Он не знает и не хочет знать. Все силы идут на то, чтобы сдержать своё нутро в руках. Альфа бесится, рычит и требует отдать контроль. Ему не нравятся решения, не нравятся слова и не нравится их динамика.       Хлопок двери заставляет вздрогнуть и шумно выдохнуть.       Эта сложность ситуации его крайне утомляет.

***

      Пятница. Негоночная неделя. Детская больница Грейт-Ормонд-стрит. Лондон. Великобритания.       12:05       Когда щелчки камер проходят свою активную фазу и практически стихают, пилоты с необычайным расслаблением выдыхают, наконец-то позволяя себе полноценно раствориться в приятном процессе. Дети, словно ощущая, как спадает эта натянутость и на её место приходит искренность, быстро окружают любимых пилотов и вовлекают в игру.       Ландо, игнорируя взгляд Оскара, предложившего собирать вместе с ним и мальчиками болиды, быстро позволяет пятерым детям себя утащить за стол с красками и кисточками. Пиастри на это лишь устало вздыхает, закатывая глаза. Шарль согласно отзывается на предложение посмотреть на любимые игрушки иных троих детей, и также отходит от группы, точнее оставшихся Джорджа и Макса.       Они с неловкой, но искренней улыбкой оглядывают различные активности, прикидывая, куда бы хотели присоединиться и пойти. Несколько детей все ещё стеснительно сидят чуть поодаль от них, перебирая игрушки. Тройка самых старших, десятилетних, в целом, делают вид, что им здесь не интересно, и о чем-то переговариваются в дальнем углу комнаты.       Вообще, что Ферстаппен, что Расселл не могут избавиться от странного внутреннего чувства предвкушения и интереса, и отчаянно гонят от себя поиск корня этих чувств. Хотя, не нужно быть гением, чтобы понять, что всё упирается, в целом, в взаимодействие с детьми, которое происходит словно по заказу вселенной после ссоры насчет их потенциального ребенка.       — А вы истинные? — внезапно задает вопрос девочка-альфа, подходя ближе и крепче прижимая к себе медвежонка. Расселл на мгновенье замирает, опускает голову вниз и расплывается в мягкой улыбке при виде этого наивного взгляда карих глаз и двух бантиков, которые весело дергаются при каждом повороте головы. Он присаживается на одно колено и негромко отвечает:       — Нет, с чего ты взяла?       Альфа-нутро неприятно тянет, неудовлетворенное враньем, но никакими феромонами это не показывает. Всё же ребенок есть ребенок. Расселл внимательно изучает девочку, смутно припоминая, что её зовут Эстель.       — Не знаю, — по-детски вскидывает плечами она, а после невинно добавляет: — вы прикольно смотритесь вместе.       Брови Джорджа недоуменно-насмешливо сводятся к переносице, рот слегка приоткрывается. Он дважды тупо моргает, не в силах что-то осознать. Макс же за спиной не сдерживается и негромко фыркает, посмеиваясь. В этом его тоне можно услышать нервные нотки.       — Прикольно смотримся? — глупо переспрашивает Расселл, а после устремляет уничтожающий взгляд на смеющегося голландца. — Знаешь, ты права. Наша связь точно бы была приколом природы.       — Если не есть, — тихонько фыркает себе под нос Макс. Джордж вновь моментально испепеляющее глядит на него поверх плеча.       — Ферстаппен, бл…       — Здесь ребенок, — словно между прочим прерывает он его, поучительно взмахивая указательным пальцем.       Девочка лишь недоуменно поглядывает на странную перепалку взрослых и убегает в сторону своей компании. Джордж выравнивается. Едва ли поворачивает голову и глядит нечитаемым взглядом на Ферстаппена. Его смех уходит, оставляя после себя лишь улыбчивое лицо и блестящие от эмоций глаза. Он явно удовлетворен этой шуткой и крайне забавляется происходящему.       — Даже не буду это комментировать.       — А что тут комментировать? Мы прикольно смотримся вместе. По-моему, это восторг, — сарказм, который льется из рта Макса, отдает практически ядом и Расселл морщится.       — Ну да, прямо крайняя степень, — хмуро отзывается Джордж, искоса поглядывая на Ландо, переговаривающегося со своей группой детей. — Ладно, нужно что-то делать, а не стоять здесь, словно…       — …мы прикольно смотримся?       — Я искренне не могу понять, почему это тебя забавляет.       — Потому что это забавно? — с усмешкой ведет бровью Макс, взглядывая на парня рядом с неким вызовом.       — Логично, — ровным тоном издает Джордж, кивая головой. — Но я говорю о том, почему вдруг ты так спокойно к этому отнесся? Когда я попытался что-то об этом сказать, ты среагировал куда агрессивнее.       — Потому что это безобидный ребенок? — внезапно веселый тон голоса Макса с каждым словом начинает сходить на нет, уступая место странной ноте злости и раздражения. — И она не знает правды? И она не пытается меня задавить своей силой, указывая на слабость?       — О чем ты вообще говоришь? Я не давил своей силой и не указывал на какую-то твою слабость, — негромко отзывается Джордж, позволяя бровям недоуменно взлететь вверх. Он оглядывает посеревшего Макса и искренне пытается понять, что в его голове. Что за странная цепочка логики и попытки ткнуть лицом его в то, что он не делал. — А, впрочем, забей. Не хочу сейчас разбираться с твоими травмами.       — У меня нет никаких…       — Джорджи! — внезапно зовет Ландо, прерывая злое рычание Ферстаппена. Можно было бы сказать, что случайно, но тот уже минуту созерцает эту нарастающую ссору и неприятно смешивающуюся ауру в воздухе. Понимает, что нужно спасать ситуацию, разводить двоих парней в разные стороны. — Иди к нам, мы тут рисуем.       И как в подтверждение он показывает свой пустой листок А4. Широкая улыбка обезоруживает каждого находящегося в комнате, и Оскара в первую очередь. Но Расселл лишь косится на это нечитаемым взглядом, переводит глаза на детей, что окружают друга, и всё же позволяет себе улыбнуться. Маленькие глазенки с интересом втыкаются в него, а беззубые улыбки вызывают странный трепет.       — Иду, ребятня.       Макс проводит взглядом своего истинного, пытаясь заткнуть животное нутро, которое неприятно скулит от этой стычки. Грёбанный внутренний дисбаланс, ебучее напоминание положения сил и голос отца, который отзванивает в голове, делают свое дело и каждый такой опасный момент заставляет его ощетиниваться.       Сейчас, когда неприятный момент позади, Ферстаппен мысленно чертыхается. Понимает, что проебывается. Опять. Вместо спокойного и честного ответа насчет своей травмы (которую, к слову, почему-то начал отрицать), или же ремарки, что расскажет об этом потом, он вновь ощетинился и начал агрессировать на Джорджа. Тот не пытался залезть туда, куда не просят. По крайней мере, намерено. Просто безобидный вопрос. Но это слишком близко. Слишком… больно?       Глубокий вздох и невольное встряхивание головы. Нужно включаться в реальность. Он на работе, на мероприятии. Здесь дети и они тоже умеют чувствовать, несмотря на усиленные блокаторы. Мягкая улыбка дотрагивается его уст, когда он устремляет внимание на компанию детей, которые с интересом и стеснительностью поглядывают на него. Что ж, вектор выбран.       Он с невесомой улыбкой подходит к ребятам и ничего не успевает спросить, как они суют ему в руки лего-болид. Именно его модели. Это потешает, и Макс расслабленно плюхается на пол, слегка подгибая под себя колени.       — Давайте, кто первый соберет? — двое мальчишек и девочка с большим энтузиазмом принимаются за свою часть машинки.              Ферстаппен хмыкает, оглядывая это, а после подхватывает инструкцию для своей части. Прежде, чем схватиться за нужные детальки, он бежит взглядом по комнате: две воспитательницы, сидящие в углу комнаты, но внимательно наблюдающие за детьми; один представитель прессы ФИА, который остается после официальной части, дети и они. Пиастри сидит в метрах двух впереди и также собирает конструктор в окружении ребят. Ландо с Джорджем по другую сторону комнаты о чем-то переговариваются, делая вид крайней степени рисования. Голландец ловит тот момент, как недовольно сжимаются губы Расселла, а взгляд испепеляющее глядит на друга (тот, к слову, лишь обычно хохочет, явно радуясь своей какой-то выходке).       Макс ведет глазами немного в сторону. Туда, где сидит Шарль. Недалеко, ведь их плечи, можно сказать практически касаются. Он невесомо улыбается, когда замечает счастливую улыбку Леклера. Тот внимательно слушает мальчика лет пяти о его любимых игрушках, практически не сводя взгляда. Сидит на одном колене, чтобы быть на одном уровне, и слушает. И во всем этом выделяются глаза. Голубые глаза с зеленой радужкой сейчас полнятся странным блеском. Сиянием радости и счастья, некой околдованностью и потехой детской наивности и открытости. И среди этого практически неуловимая тень горечи и сожаления.       Ферстаппен лишь сейчас задумывается над тем, как слепо он не видел этого в друге. Всегда списывал на усталость, порой прямо игнорировал. За те два с половиной дня, что проходят с разговора, он неустанно в своих раздумьях возвращается к Шарлю. Разбитый вид, запах кислых яблок и горькость в голосе. Этот Шарль сломан, разбит и точно не верит в счастливое будущее. И от этого противно тянет внутри.       Имея такую боль внутри, он всё равно слушал все его загоны и проблемы насчет репродуктивной системы и искреннего признания, что ему не хочется ребенка. Точнее, что отказаться от этого всего — проще.       Макс точно не заслуживает такого друга.       — Слушай, Шарль, — негромко начинает голландец, привлекая внимание монегаска. Тот мило улыбается девочке рядом, а после слегка отклоняется назад, чтобы быть ближе и лучше слышать. — Если тебе когда-нибудь нужно будет с кем-то поговорить о своих проблемах и переживаниях — не забывай, что есть я. Мне не по себе, что в последнее время я был хуевым другом, который вываливал на тебя все свои проблемы, забывая давать поддержку в ответ, — слова даются легко и так правильно, что Ферстаппен понимает, как давно должен был это сказать. — Ещё и с этой жарой, ребенком… Я не знал. Но это не оправдание, особенно взирая на то, что я должен был раньше с тобой об этом поговорить и поддержать, — мысли путаются и выстраиваются в странный хаотичный ряд, но Леклер, который медленно взглядывает на Макса и замечает всю палитру грусти и искреннего раскаяния на его лице, на удивление, понимает. — В любом случае, прости.       Голубые глаза глядят с благодарностью и некой усталой, грустной улыбкой. Шарль в момент позволяет себе выдохнуть и тени многогодовой боли отразиться на лице. Его рецепторы улавливают приободряющий запах гортензии и едва ощутимую нотку лайма, как сожаления.       — Макс, мы взрослые люди, которые не обесценивают свои проблемы, сравнивая их с другими, — с украдкой уверенно начинает Шарль. — Никто из нас не виноват, что мы по-разному смотрим на свое будущее, имеем разные желания и свои камни преткновения к ним. Ты не должен чувствовать себя виноватым и переставать делиться со мной переживаниями насчет ребенка, только из-за того, что моя репродуктивная система бракованная, — эта глупая усмешка вызывает грустную улыбку Макса в виде едва ли приподнятых уголков губ. — Я сам по факту долгое время избегал этого принятия и не желал кому-то рассказывать. Наверное, если бы ты не начал этот разговор, то я бы ещё долго делал вид, что всё нормально, — он едва ли вскидывает плечами. — Но спасибо. Мне очень ценно, что ты это сказал. Как-то точно об этом поговорим.       Ферстаппен кивает. Неприятный осадок от разговора вторника наконец-то исчезает, забирая с собой вязкую горькость во рту. Шарль не злится и не считает его плохим другом. В неком роде, он даже благодарен, что тот наконец-то вытянул из его души тайну, которую никому не рассказывал, чтобы не встречаться со своими страхами и болью.       Одним загоном меньше, остается теперь лишь Расселл. Беда только в том, что Расселл подразумевает под собой вагон и маленькую тележку проблем и открытых вопросов. Легче не становится.       — У меня не получается, — негромкий голос с ощутимыми нотками грусти долетает до слуха Макса, и тот вновь возвращается в реальность из своих мыслей. Взгляд падает на девочку-омегу шести лет. Она грустно, с неким отчаянием глядит на детальки лего перед собой и искренне недоумевает, как их складывать. Не помогает даже инструкция. Ферстаппен остро чувствует, как его рецепторы полнятся кислотой просроченного тирамису, и понимает, что ещё немного и девочка разревется. Все же омеги-дети крайне чувствительны в детстве.       — Ничего, сейчас получится. Я помогу, — добродушно улыбается он, и подсаживается ближе. — Смотри, здесь слишком хитрый, точнее, не слишком точный рисунок, — указательный палец ведет по картинке, указывая на нечеткость, — от того здесь нужна ещё эта деталька.       Шарль лукаво созерцает то, как друг подает продолговатую деталь девочке, и не может избавиться от желания расплыться в улыбке. Он-то видит куда больше, нежели Макс.       — А ну попробуй сейчас скрепить, — мягко приказывает Ферстаппен, внимательно следя за правильностью действий. Девчушка послушно кивает, берется за деталь. На лице крайняя степень серьезности: светлые бровки сведены к переносице, глазенки внимательно осматривают стык крепления, от больших усилий она невольно прикусывает кончик языка. Эта картина потешает Макса, и он невольно улыбается, позволяет своим уголкам губ поползли вверх, а глазам заискриться теплом. Омега-нутро умиротворенно расслабляется.       — Есть! Спасибо!       Девочка в момент подлетает на ноги и в ту же секунду виснет на шее у неожидавшего Ферстаппена. Тот от силы, с которой она благодарно влетает в него, отшатывается и едва ли успевает выставить руку назад, чтобы удержать равновесие и не завалиться на спину. Изумление сменяется искренним смехом, когда тело накрывает волна радости и необъяснимого тепла. Странный ток отдается в залозу, а ещё разливается внутри. Момент осознания. Сейчас Макс слишком как-то остро ощущает желание стать отцом. Когда-то там в будущем. Но стать. Ради этих моментов.       Омега-нутро одобрительно отзывается, наслаждаясь тем самым спокойствием, которого Ферстаппен не чувствовал долгое время.       — Ты любишь детей, — когда девочка убегает в сторону, чтобы показать свою модель болида друзьям, негромко роняет Шарль. Лукаво поглядывает исподлобья на друга и позволяет себя искренне улыбаться.       Макс, который проводит взглядом девочку, едва заметно вздрагивает и косится на монегаска. Оставляет на лице мягкую улыбку в виде приподнятых уголков губ. Молчит. Рассматривает эту искренность на лице Леклера с едва заметной тенью грусти в глазах, и думает, что ответить.       Он всегда любил детей. Но то, что хочет стать отцом, понимает лишь сейчас. И что делать с этим осознанием он ещё не знает. Подумает и свяжет с насущными проблемами позже. Сейчас — лучше быть в моменте.       — И ты был бы хорошим отцом, на самом деле, — спустя несколько секунд тише добавляет Шарль, слегка склоняя подбородок к плечу. Трудно не уловить грусть, но ещё труднее не услышать искренность. Он точно не заслуживает такого друга.       — Ты был бы лучше, — лишь и находит, что ответить Ферстаппен, слегка сощуривая правый глаз.       — Безусловно, — на мгновенье серьезно отзывается темноволосый, а после негромко смеется, похлопывая его по плечу. — Спорим, что я выиграю тебя в гонке? — ехидно поднимает бровь он, косясь на машинки на радиоуправлении у мальчиков перед собой.       — И ты это сказал действующему чемпиону? — с вызовом отвечает Макс, а после улыбается куда-то в сторону. — Эй, ребятня, а дадите мне раскатать этого парня?       Дети лишь переглядываются под искренний смех пилотов, уступая игрушку.

***

      Пятница. Негоночная неделя. Детская больница Грейт-Ормонд-стрит. Лондон. Великобритания.       12:28       Джордж со слишком громким звуком отодвигает стульчик и присаживается подле Норриса. Тот довольный как никогда. С невероятным восторгом и гордостью показывает на свой рисунок, где едва ли начертил какие-то линии обычным карандашом, а после протягивает его ему. Это заставляет усмехнуться Расселла, который сейчас серее грозовой тучи. Ландо такой ребенок.       — Так что мы рисуем? — выдыхая, с невесомой улыбкой спрашивает Джордж, оглядывая детей вокруг.       — Последнее, что сделало тебя счастливым! — поучительно отзывается девочка лет шести — Эмили — сидящая напротив.       — То, что сделало счастливым… Что ж, хорошо, — тяжелый вздох слишком заметно вырывается с груди Расселла, когда он тупым взглядом утыкается в листок перед собой.       Казалось бы, более простого задания и придумать нельзя. Но сейчас в голове одна лишь пустота, в которой время от времени пролетает перекати-поле. Джордж ловит себя на неприятной мысли, что за событиями последних практически что двух недель, он искренне забывает улыбаться и делать что-то позитивное для души. Одни лишь хмурые мысли о Максе, его связи с Максом, о будущем с Максом, о жаре и Максе, о ребенке с Максом, о травмах Макса… Макс. Макс. Макс. Макс! Да ебучий Макс, чтобы его!       — Я знаю, что ты очень хочешь, но Макса рисовать не обязательно, — внезапно звучит лукавый шепот со стороны, и Джордж глупо дергается, не понимая: «что за чтение мыслей, блядь?». Утыкается глазами в самодовольное лицо друга и пытается успокоить разбушевавшееся сердце. Нутро, на удивление, молчит. Видимо, присутствие щенков вокруг влияет.       — Ха-ха, очень смешно, — саркастически отзывается Расселл, наконец-то берясь за кисточку. Друг лишь шире расплывается в улыбке, словно добивается нужного результата. — Идиот.       Ландо игнорирует, делает вид, что не слышит. Продолжает старательно вырисовывать какие-то каракули на своем листике. Джордж лишь закатывает глаза, слегка встряхивая головой. Рука на автомате что-то начинает рисовать.       Мысли вновь начинают выстраивать логические цепочки и анализировать. Ситуацию, Ферстаппена, жару, ребенка, странные разговоры, проблемы и попытки исправить. Честно сказать, он в целом, перестает что-то понимать. В один момент Макс полноценно игнорирует их установленные правила, выставляет полным идиотом, не говорит правды, а в следующую встречу пытается изменить его решения, воззвать на разговор. После неудачи — рычит и плюется необоснованными обвинениями.       Так не работают взрослые отношения. И не заработают, как бы Ферстаппен не привык к тому, что мир крутится вокруг него.       Но, в целом, его поведение — так похоже на природу омеги, что Джордж даже не решается об этом сказать, чтобы Ферстаппен вновь не распылился. Он уже вскользь понимает, что для второго — эта тема просто табу. Просто для знающих суть Макса, все странные звоночки, действия и слова сразу же становятся понятными.              Джордж шумно выдыхает. Усталость последних двух недель неприятно ложится на плечи. Как же ему хочется, чтобы все происходящее действительно оказалось агонией умирающей психики в коме после аварии на трассе. В момент как-то грустно понимает, что подсознание выбирает быть в коме, нежели реальность, где Ферстаппен — его истинный.       — Правда, он будет прекрасным отцом?       Слишком восхищенный и довольный шепот вырывает Джорджа из раздумий и действий на автомате. Он вздрагивает, на мгновенье замирает с кисточкой в руках, словно не понимая, что делает, и недоуменно глядит на рядом сидящего друга. Ландо, не взирая на то, что рисует какую-то непонятную картину, при этом время от времени с улыбкой отвечая на вопросы девочек рядом, не может оторвать глаз от чего-то впереди. Точней, кого-то.       Расселл неоднозначно хмыкает на это и всё же переводит взгляд на Оскара. Тот находится по другую сторону комнаты. Сидит по-турецки на коврике в окружении детей, вместе с ними собирает лего-болид и внимательно слушает рассказы, которые звучат на перебой один одному. Он ловит тот момент, когда Пиастри поддерживающе улыбается и что-то говорит, помогая самому тихому и хиленькому мальчику подле себя. Норрис рядом, видимо, также замечает это, отчего слишком довольный вид отображается в сияющих глазах и широкой улыбке.       — Какая милота, — смазывая глазами по Ландо, сухо отзывается Расселл и утыкается в свой рисунок. Второй лишь закатывает глаза на его ремарку, цокая языком.       — Сухарь.       — Ты же не хочешь детей, — в момент наклонившись ближе, чтобы дети вокруг их за столом не услышали, с издевкой тянет Джордж.       — Да заткнись ты, — в той же громкости шипит друг, ведя подбородком.       — Сам начал, — спокойно парирует британец, разводя руки по сторонам. — Что ты рисуешь? — недоуменно спрашивает он, поглядывая на его творение. Два непонятные силуэта: один выше, другой чуть ниже. Оба в синих тонах, но если первый более светлый, голубой, то второй отдает цветом безоблачного ночного неба. Каракули слишком детские и слишком в стиле Ландо.       — Тебя с Максом, — ровным тоном отвечает он, словно это очевидно, а после лукаво сощуривает глаза, устремляя взгляд в его сторону: — не признал?       — Идиот.       — А что? Девочки сказали нарисовать то, что в последнее время вас сильно порадовало, — невинно продолжает Ландо. — А меня ничего так не порадовало, как новость о том, что у моего лучшего друга появился истинный.       Расселл глядит на него прямо, но без давления. Просто смотрит и позволяет ему узреть в своих глазах бегущую строку: «я-задушу-тебя-при-первой-же-возможности-и-Оскар-тебя-не-спасет». Ландо лишь беззаботно усмехается, позволяя себе выглядеть, как можно безмятежней.       — И как это объяснишь им?       — Скажу, что меня просто радуют мои друзья, ведь дружба очень важна в наше время, — размеренным и поучительным тоном отзывается второй, совсем не тушуясь под пронзительным взглядом Расселла. Он ощущает, как аура легкого раздражения неприятно давит на его рецепторы, но он уже столько раз за эти годы выводил Джорджа из равновесия своими шутками, что практически вырабатывает иммунитет. Его это едва ли заставляет дернуться.       — Почему мы дружим?       — У тебя выбора нет.       — Точно.       Голос слишком сухой, хоть и не лишен оттенка веселости. Почти неуловимого, правда. Но всё же. Расселл шумно выдыхает и крепче перехватывает кисточку, пытаясь вспомнить, что он вообще рисовал.       — А если серьезно, — спустя несколько секунд вновь наклоняется к нему Ландо, — ты бы на Макса посмотрел.       — Зачем мне на него смотреть? — устало отзывается второй, не отрывая взгляда от того, как мальчишки напротив решают довести к совершенству свою картину мазками пальцев.       — Ну не знаю. Может, чтобы понять, как он ведет себя с детьми? Всё же он твой будущий…       — Заткнись.       Ландо лишь ехидно улыбается. Поднимает руки в виноватом жесте, а после вновь принимается за рисование. Рядом сидящие девочки что-то говорят ему, указывая на свои творения, и он искренне их хвалит, смеется и гладит по волосам. В этот раз Джордж замечает, как пронзительно, с нотками теплых чувств смотрит на Ландо Оскар, и закатывает глаза, находясь в искреннем недоумении от их отношений. Абьюзивно-нежные, блядь?       Расселл встряхивает головой. Пытается не быть слишком недовольным. Пытается выровнять свою ауру и не отпугивать рядом сидящих детей. Но те, будто бы и не ощущают давления, находясь в своем мире фантазии и грез. Рисуют вещи и события, которые их порадовали, о чем-то переговариваются, время от времени поглядывая на гонщиков за столом.       Джордж возвращается к своему рисунку, и пытается вспомнить, что хотел изобразить. Легкие черточки, странные мазки разными цветами и больше ничего — ничто не подсказывает о начальной задумке, и это расстраивает. Сложно думать о чем-то хорошем, когда в последнее время у тебя черная полоса.       Взгляд утыкается в другой конец комнаты. Макс о чем-то увлечено рассказывает детям, указывая пальцем детальки на болиде. Смеется и лукаво щурится. Глядит с лаской и искренним желанием слушать.       Альфа-нутро одобрительно мурчит этой картине. И Расселлу обычно хочется закатить глаза. Но как-то невольно это желание уступает легкости и расслаблению. Он слегка ведет уголками губ вверх и позволяет морщине между бровями разгладиться. Изучает Макса, словно впервые. Впрочем, это действительно так. Его маска грубости и напускной агрессии отходит назад, и на лице мягкая тень спокойствия с нотками тепла. Удивительно.       Ландо рядом всё ещё ехидно улыбается, замечая задумчивое выражение лица лучшего друга. Подъебывать и что-то говорить не решается. Дает свободу действий его подсознанию немножечко шестеренки покрутить, да может какие осознания сделать.       Напротив сидящий мальчик заговорщически глядит на Норриса, и тот отрицательно ведет головой, мол подожди. Внезапно вопросительно-пристальный взгляд Оскара с другой стороны комнаты застает его врасплох, но он лишь расплывается в улыбке, словно Чеширский кот, пожимая плечами. Пиастри только и закатывает глаза, предчувствуя плохое, и сочувствующе смазывает по Расселлу.       — Эй! — возмущенно восклицает Джордж, глядя на то, как рядом сидящий мальчик лет десяти, вроде бы Кит, внезапно пакостливо проводит линию на его листке. Норрис косится на это беглым, всё тем же ехидным взглядом и тихонько посмеивается. — Это что такое?       — Помощь начинающим художникам, — с улыбкой отзывается тот. Он явно доволен своей выходкой и тем, что привлек внимание любимого пилота.       — Начинающим художникам? — с усмешкой сощуривает глаза британец. — А так?       Он смачно макает кисточку в красную краску и быстро проводит по синему небу на рисунке мальчика, словно ему десять. Тот явно не ожидает такой подлости, ведь пару секунд с широко распахнутыми изумленными глазами глядит на это и пару раз то открывает, то закрывает рот, как рыба. Джорджа крайне потешает то, что он сделал.       — Во-первых, взрослые так не поступают, — беря себя в руки размеренным тоном, начинает Кит. Джордж с крайней гранью подозрения наблюдает за тем, как правая рука мальчика спокойно макает кисточку в синий. — А, во-вторых, на вот!       Не успевает он среагировать, как тот быстро встает на ноги и одним четким движением проводит линию вдоль скулы. Расселл изумлен, и скорее интуитивно морщится от холода краски, нежели из-за того, что ему неприятно.       — Ах так? — расплываясь в коварной улыбке, негромко спрашивает Джордж. В мгновение ока он набирает желтой краски на кисть и тут же тычет ею в лицо мальчика. Но тот оказывается куда проворней и начинает уворачиваться. В момент вообще подрывается на бег и быстро оказывается по другую сторону стола. — Бегать нельзя! — сощуривая глаза, как-то по-детски заявляет Джордж, всё же поднимаясь на ноги.       — Кто сказал? — отзывается Лиана, сидящая рядом девочка лет восьми, а после, заговорщически подмигивая другу, также делает мазок по Расселлу. Точнее на его гоночном костюме, чуть выше колена. И тут же убегает к Киту, коварно хохоча.       — Какого… — он с недоумением глядит на красную полоску на огнеупорной ткани и не знает, что делать: беситься, догонять или смеяться? — Эй! Двое на одного не честно!       — Всё честно, Джорджи! Просто тебе не повезло, — внезапно подает голос Ландо. — Братва, вперед!       Не успевает Расселл и одарить друга недоуменно-злющим взглядом, как тот большой кисточкой проводит по второй его щеке, в попытке нарисовать то ли усы, то ли бакенбарды. Глаза британца становятся по пять копеек, когда все дети сидящие за столом подрываются с места и спешат оставить свою подпись на костюме Джорджа.       — Ах ты ж противный папаявец, — наконец-то понимая о чем Норрис переговаривался с детьми до того, как они позвали его с ними порисовать, возмущенно роняет Джордж. Орава детей вовсю кружит вокруг него, заливисто смеется и оставляет мазки краски на костюме. В момент он прищуривается и ехидно улыбается. — Ребята, вам не кажется, что оранжевый костюм Ландо лучше подходит на роль холста? — и не давая Норрису что-то возразить, крепко обнимает его со спины, прижимая его руки к его же груди. Ландо заливисто смеется, болтая ногами в воздухе, при этом несильно пытаясь вырваться. — Лучшему художнику подарю свои перчатки!       Кажется, что детям и приз не нужен. Им интересен сам процесс изрисовать человека и не получить за это на орехи. Спешат взяться за кисточки ещё до момента, как Джордж хватает друга, чтобы тот никуда не убежал. Оскар лишь недовольно косится на радостного истинного, которого сейчас обнимает другой альфа. Зло сопит себе под нос, пытаясь не выказать ауры подле детей.       Шум привлекает внимание Макса. Отрывается от рассказа о болиде и упирает взгляд в противоположную сторону комнаты. Два британца громко смеются, и уже не слишком пытаются извернуться от раскраски их гоночных костюмов. Голубые глаза замечают, как левую сторону Ландо украшает целое буйство различных цветов — причудливых и похожих на себя, ярких, серых, детских. Правая — полнится другими рисунками от зверей до обычных слов. Но глядит на это он немного, ведь в следующую секунду взгляд прикипает к Джорджу.       Темный костюм весь в мазках ярких красок, которые сначала дети оставляли бездумно и ради шутки. Джордж слегка наклоняется, чтобы мальчику лет пяти было удобней рисовать солнце на его груди. Его мягкая открытая улыбка отдается в морщины от носа и горящие теплотой глаза. Макс ловит себя на мысли, что сейчас они светлее своей привычной серости, отдающие в приятную голубизну. Он что-то говорит мальчику, тот смеется, а после изумленно глядит на пилота, который быстро и беззлобно оставляет мазок краски на его крохотном носике. Ребенок изумлен недолго, ведь повторяет действие, и теперь кроме неудавшихся усов и синей полосы на скуле, у Джорджа ещё зеленый кончик носа.       Ферстаппен не сдерживается, улыбается. Едва заметно, но тепло. По-странному наслаждается созерцанием. Омега-нутро затаивается. Но тот и без лишних раздумий понимает, что ему нравится разворачивающая картина.       — Джордж тоже любит детей, — вновь словно, между прочим, негромко роняет Шарль. С украдкой поглядывает на друга рядом, на его внимательный взгляд и некое оцепенение в теле.       «Он бы был хорошим отцом…» — виснет несказанным напряжением между ними. Но Макс и сам ловит себя на этой мысли. Быстрой, мелькающей лишь на секунду, но четко очерчивающей правду. Она дает то подтверждение, которого голландец хотел бы избежать и никогда не осознавать. Не только альфа-нутро, но и просто-Джордж хочет детей. Это факт.       Макс вздрагивает. Опускает голову вниз и встряхивает, избавляясь от ненужных мыслей. Не сейчас. Не в этот момент. Не хочется думать. Не хочется решать взрослые проблемы. Не хочется встречаться со страхами. И не хочется встречаться с проебами, которые сам создал.       «Я всё сказал ещё во вторник и изменять свое мнение не собираюсь. Чтобы ты там не решил — я всё поддержу и подпишу. Это только твое дело.»       Он сам вынудил Расселла сказать это. Своим страхом и молчанием. Сам вынудил скинуть на него всю ответственность и решение за будущее. Сейчас Макс более чем уверен, что расскажи Джорджу всю эту ситуацию до приема — реакция была бы иной. Да, они наверняка бы всё равно поссорились, не смогли бы поговорить, но потом Расселл шел бы на контакт и не натягивал блядскую маску.       Шарль молчит. Метание друга и его хмурые мысли прекрасно видны на лице: в морщине между бровей, сощуренных глазах и кусании щеки изнутри. Ему хочется помочь и что-то сказать, но что здесь скажешь, если проблема в отсутствии разговора? Ферстаппен с треском проебался перед Джорджем, и понятно, почему тот его игнорирует.       За несколько минут действо утихает. Макс мельком оглядывает комнату. Все за столом всё ещё посмеиваются, но вновь берутся за рисование. Журналист ФИА, стоящий у стенки, удовлетворенно просматривает сделанные снимки, а Оскар, почему-то крайне насупленный всей этой ситуацией, помогает с конструктором детям, отчаянно пытаясь сделать позитивное лицо.       — Я альфа! Я сильнее тебя, — в момент крик одного мальчика прерывает наступившее умиротворение. Ферстаппен наблюдает, как он с силой выхватывает желанную модель болида Ред Булл Рейсинг у другого ребенка.       — Но я его собрал! — обиженно в ответ кричит другой, топая ногой. Но ничего сделать не решается: он более щуплый и хилый, а до всего остального — омега. А дети злые.       Пилоты на мгновенье застывают, смотрят в сторону воспитательниц, которых нет (как назло как раз отошли куда-то), и поднимаются на ноги, понимая, что нужно успокоить детей.       Характерный скрип стула привлекает внимание. Оскар, который ближе к стычке и который уже что-то хочет говорить, оглядывается и невольно отступает в сторону. Макс недоуменно хмурится, замечая этот эпизод. Расселл идет быстрым, но ритмичным шагом, оказываясь перед мальчишками за пару секунд.       — Так, ребята, — спокойным, но властным голосом начинает он, перехватывая машинку, — спокойно, — он присаживается на одно колено, чтобы быть примерно на одном уровне. — Почему ты забрал эту машинку? Она ведь не твоя.       — Я хочу её! И я могу её забрать, ведь сильный, — притопнув ногой, уверенно отвечает мальчишка. — Я альфа!       — Во-первых, ты ещё щенок, не взирая на принадлежность к какому-то виду, — поучительным и размеренным тоном отзывается Расселл. — Во-вторых, даже то, что ты альфа, не дает тебе права обижать остальных. Ни омег, ни бет, ни альф. Да, ты сильнее, но сила не равно власть. И ты должен понимать, что все люди равны, и, в первую очередь, существуют правила и права человека, — Джордж вскидывает указательным пальцем вверх, не позволяя мальчику, набравшего воздух, сказать. Он не пользуется своей аурой, чтобы надавить на детей, но даже его нейтральный запах четко выдает в нем ощутимую силу и авторитет. — В-третьих, если ты хочешь эту машинку, тебе нужно было спросить позволения или же поинтересоваться, не хочет ли Логан с тобой поменяться.       Макс стоит за спиной у Расселла. Наблюдает. Слышит эту сталь и четкость, витающую в тоне. Рассматривает расправленные плечи и резкий профиль. Все в нем сейчас указывает на собранность и некий статус. Словно старейшина стаи, который вылез из учебника с истории видов.       — И не перебивай взрослых, которые тебе что-то рассказывают. Я не против вести диалог, но он должен быть в обе стороны.       — Простите, — тоном, который говорит о том, что он ни капельки не сожалеет, отзывается мальчик.       — Это не слишком искренне, — мягко улыбается Джордж, слегка сощуривая глаза. — Ты действительно понял свою вину?       Десятилетний ребенок молчит. Лукаво сощуривает глаза и позволяет себе крайне ехидную улыбку при взгляде на парня.       — Если я скажу «да» Вы отцепитесь? — и крайне невинное моргание ресницами. Расселл оценивающее хмыкает. В голове возникает невеселая ассоциация с тем, что именно с таких щенков и вырастают те альфы, которые пристают в клубах, или сидят в тюрьмах, в целом.       — Не думаю. Всё же я и Логан ждем извинений, — он указывает рукой на мальчика-омегу, который испуганно оглядывает ситуацию. Нижняя губа дрожит, в глазах слезы.       — Ещё чего, — фыркает мальчишка, — я только перед омегой не извинялся. Они же кроме как реветь не умеют.       Это срабатывает как стоп-кран для Логана, и слезы всё же начинают катиться по его щекам. Шарль поджимает губы в тонкую линию, делает шаг вперед и аккуратно протягивает руку к ребенку. Тот без лишних слов бросается в объятия, позволяя себе выпустить эмоции.       Джордж глядит на это с крайней степенью неодобрения. Со стороны звучит щелчок камеры.       — Послушай, неважно, к какому виду ты относишься, ведь в первую очередь и ты, и он, и я, и все мы, — он обводит рукой вокруг себя, — люди. А для людей нормально выпускать эмоции, ведь в противном случае это может закончиться плачевно. И сила здесь ни при чем. Уж поверь мне как альфе.       Хлопнувшая дверь не привлекает никакого внимания. Воспитательницы лишь недоуменно осматривают происходящее.       — И не подумаю! Я видел тебя после гонок! — в ответ на спокойный монолог Джорджа громко говорит ребенок, с каждым словом все повышая и повышая голос. — Альфы сильные, а ты слабый и не альфа, раз позволяешь себе реветь!       Кажется, затворки падают. Расселл застывает, тупо глядя на ребенка. Альфа-нутро шипит, но ничего не делает, всё же осознавая, что перед ним язвительный щенок. Слова неприятно отбиваются от стенок мозга, вытягивая наружу все касаемые этого воспоминания.       Макс, не до конца осознавая происходящее, хочет поддаться вперед и что-то уже сказать наглому мальчишке, но Ландо хватает его за рукав, заставляет взглянуть на себя и едва заметно ведет подбородком в отрицательном кивке. Оскар же быстро делает шаг вперед и кладет ладонь в успокаивающем жесте на плечо Расселла, слегка сжимая.       — Алекс! — тут же с ощутимым давлением шипит воспитательница, в момент подлетая к мальчику. — Сейчас же извинись! — рука ухватывается за плечо и аккуратно тянет на себя. Тот всем своим видом показывает, что от своих слов отказываться не будет. Отворачивает голову в сторону и скрещивает руки на груди. — Хорошо, мы об этом позже поговорим.       Вторая девушка, видимо, помощница воспитателя, быстро подходит и негромко заявляет, что гостям уже нужно уходить. Дети явно расстроены этой новостью и с недовольством поглядывают в сторону главной причины, почему игры с новыми друзьями заканчиваются. Алекс пытается выглядеть стойко и воинственно, но заметно приунывает, понимая, что его компания мальчишек-альф и сама озлобленно глядит на него прежде, чем уйти. Воспитательница передает Алекса в руки помощницы, провожая взглядом к выходу.       Парни с милой улыбкой машут детям на прощанье, а после переглядываются, утыкаясь глазами в привычно натянутую спину Расселла. Тот с момента этой стычки практически не меняет позиции, лишь выпрямляется. Глядит прямо и безэмоционально. Не так должно было закончиться это мероприятие. Журналист ФИА безмолвно делает ещё один снимок, но тут же опускает камеру, стоит Оскару с предупреждением взглянуть.       — Господи, простите за него. Он просто рос с очень консервативным отцом, а после его смерти… — воспитательница запинается, прикрывает глаза и опускает голову вниз на мгновенье. — С ним очень трудно. Понимаю, что не оправдание, но всё же…       — Всё нормально. Не объясняйтесь. Все мы были детьми и у всех нас есть какие-то травмы, — он пытается звучать сдержанно и понимающее, но голос фонит сухостью и раздражением. Он тычет ей машинку в руки. — Рад был подарить хоть немного позитива этим детям, — Джордж делает шаг назад и только сейчас замечает парней, что полукругом стоят позади. — Все мы.       — Спасибо вам, — как рвано отзывается женщина, позволяя себе натянутую улыбку. — Хорошего дня!       Но Расселл ничего не говорит, лишь кивает. Первый спешит к выходу, игнорируя координаторку. Он слышит, как звучат дежурные фразы с уст парней, но ему ничего не думается. Он даже не улавливает едва заметные успокаивающие нотки гортензии, скрываясь раньше, нежели они добираются к его рецепторам.       В голове отзвук фразы.       Альфы сильные, а ты слабый и не альфа, раз позволяешь себе реветь!       Что-то в последнее время его слишком начали лицом в эту слабость пихать.

***

      Пятница. Негоночная неделя. Приватный комплекс. Лондон. Великобритания.       17:37       Парни заметно выдыхают, когда наконец-то официальная часть, следующая за встречей с детьми, заканчивается и их проводят в зал-ресторан для ужина. Переодетые в комфортную, но более официальную одежду, они останавливаются при входе, рассматривая группу спонсоров, представителей фонда и четверых руководителей команд. Те сидят небольшими группками за именными столиками и о чем-то говорят, отдаваясь большей расслабленности, нежели час назад, когда звучали вычурные и временами популистские речи.       Организаторка при входе мило улыбается и негромко зовет, указывая рукой на дальний столик с их местами.       — Как же меня радует, что мы отдельно, — не скрывая усталости и нотки презрения, негромко отзывается Шарль сквозь натянутую лучезарную улыбку, первым спеша к столу.       — Да, словно на детском дне рождении, где дети отдельно от родителей, и мы в роли детей, — подхватывает Ландо, косясь на Андреа Стеллу, говорящего с каким-то мужчиной из фонда. Мольба о том, чтобы он не вовлек в разговор ни его, ни Оскара, звучит в его голове уже в сорок третий раз.       — Не так громко, — сквозь приподнятые уголки губ шипит ему в спину Пиастри, а после едва заметно дотрагивается ладони, которую тот на мгновенье сжимает, а после быстро одергивает. Макс, идущий рядом, лишь хмуро косится на это, в попытке понять свидетелем чего только что стал.       Джордж идет позади всех. Позволяет себе отключить мозги и на автомате дежурно улыбаться богатым костюмам. Усталость дня ноющими ощущениями отдается болью в висках, гудением ног и озлобленным нутром, которое, словно объявив холодную войну, не позволяет контролировать феромоны. Аура холода морозного утра обвивает его полностью, влияя на каждого, кто подходит ближе, нежели метр. Расселл уже видит эту лекцию от Тото позже о том, что это был признак его раздражительности и как объяснить спонсорам, что это не из-за них?       Да блядь.       Шарль, решая избежать споров, быстро занимает место во главе стола. Оскар садится по левую руку, с какой-то выжидающей надеждой глядя на Ландо. Но тот игнорирует этот взгляд и падает возле Макса, который быстро отодвигает стул по правую руку Леклера. Джордж присаживается на оставшееся место подле Оскара и с некой злой усмешкой замечает эту рассадку. Две истинные пары наискось друг напротив друга и Шарль, словно рефери между ними. Что же, это будет интересный ужин.       Молчание повисает немного неожиданно, не взирая на то, что поговорить им есть о чем. В целом, не близкие, но всё же друзья. Возможно, это влияет сама ситуация с проявившимися истинными и множеством дамокловых мечей, висящими над ними. Но общение из-за этого действительно заостряется: Макс и Шарль как-то неловко и многозначно переглядываются, понимая, что попадают, по большей мере, в компанию Расселла.       Тот необычайно хмурый с момента ссоры с маленьким альфой. Почти ничего не говорит, дежурно отвечает и витает в своих мыслях. Точнее загоняется в хмурых раздумьях. Ферстаппен невольно устремляет на него взгляд. Скользит глазами по сведёным к переносице густым бровям, между которыми пролегают две неглубокие морщины; по прямому носу, крылья которого раздуваются при слишком агрессивных вздохах; и останавливается на плотно сжатых губах, которые кажутся ещё тоньше, нежели есть на самом деле.       Не трудно догадаться, что его задело. Слова маленького мальчика о слабости.       В момент Расселл вздрагивает и поднимает глаза. Стыкается с его взглядом, ловит за рассматриванием. Морщина между бровями лишь углубляется, а искренняя недоуменность отбивается в серых глазах. Но Макс, не взирая на внутреннее желание отвести взгляд и сделать вид, словно ничего не случилось, лишь поднимает одну бровь, словно спрашивая всё ли хорошо? Джордж беззвучно хмыкает на это, словно от неожиданности, а после едва ли поднимает уголки губ в легкой усмешке. Слегка ведет подбородком в сторону и выразительно моргает. Ферстаппен понимает, что это значит: всё нормально, забей.       Шарль лишь усмехается в телефон, невольно становясь свидетелем этого беззвучного разговора.       — Мы долго будем игнорировать слона в комнате или же всё-таки обсудим самую главную новость? — широкая улыбка Ландо ожидаемо привлекает внимание парней. Джордж не сдерживается и показательно вздыхает, потирая переносицу.       — О каком слоне ты говоришь?       — О тебе и Максе, о каком ещё можно говорить?       — О тебе и Оскаре? — в том же тоне на вскидку предлагает Макс, также не находясь в восторге от предложения друга. Рядом сидящий с Джорджем Пиастри дергается и глядит хмуро исподлобья.       — Откуда ты знаешь? — низкий тон голоса походит на рык, карие глаза опасно мелькают красным, и Ферстаппен вздрагивает, понимая, что неосознанно попадает в точку. Замирает, как-то глупо моргает и интуитивно глядит на Расселла, словно ища помощи. Оскар же принимает это за ответ и оборачивает голову к британцу. — Джордж?       — Я похож на того, кто будет рассказывать хоть что-то личное Ферстаппену? — недовольно спрашивает он, скрещивая руки на груди. — То, что мы истинные, не значит доверие и всеобъемлющую правду, блядь. Но, видимо, напряжение между тобой и Норрисом заметно больше, нежели вам кажется.       — Вас не смущает, что здесь Шарль? — Ландо говорит недовольно, как будто между прочим, словно не сам начал этот спор. — Он точно ничего не знает.       Норрис указывает рукой на сидящего во главе монегаска. Тот слишком тихий и внимательный. Сказать, что его крайне потешает и увлекает разворачивающаяся картина, ничего не сказать.       — Ну, я знаю о Максе с Джорджем, — негромко отзывается он, и четыре пары глаз устремляются в его сторону. — А вот о вас, — он проводит указательным пальцем дугу над столом от одного пилота Макларен к другому, — лишь догадывался.       — Ну пиздец.       — Вообще-то, ты сам начал, Ландо, — устало вздыхает Джордж на недовольство друга. Глядит на пустой бокал и с какой-то внутренней мольбой надеется, что скоро принесут вино.       — Я говорил о вас с Максом, ибо очевидно, что его лучший друг будет это знать, — в свою защиту роняет британец. Откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди и упирает тяжелый взгляд в Оскара, сидящего напротив. — Ты ничего не скажешь?       — А что мне говорить, если ты сам уже всё сказал? — безэмоционально, но с явным оттенком раздражения, отзывается тот, сощуривая глаза. — Ты и без меня хорошо секреты сохраняешь.       — Слушай, ты…       — Парни, — встревает в нарастающую перепалку Ферстаппен и мягко улыбается. Слегка поддается вперед и разводит ладони по направлению к паре. — Давайте все выдохнем и просто поедим? Молча. Впервые за долгое время нормальное мероприятие ФИА, где не нужно было улыбаться богатым костюмам, и я считаю, что это действительно прекрасно.       — На удивление, я согласен с Ферстаппеном, — отстраненно отзывается Джордж и, наконец-то поймав официанта взглядом, показывает приподнятой ладонью вверх ему подойти.       — С Ферстаппеном? — поднимает одну бровь Ландо. — Ты уверен?       — Ну, его так вроде бы зовут, — не понимая вопроса друга, отмахивается британец. Голландец, который очевидно оказывается в не очень своей компании, лишь молчит, изучая динамику парней.       — Его зовут Макс, — продолжает Норрис, растягивая губы в ехидной улыбке, — а ещё лучше «истинный».       — Да блядь, — с тяжелым вздохом роняет Расселл, пытаясь понять, может ли он спокойно встать и уйти прочь. Оскар поджимает губы в тонкую линию, в попытках не засмеяться, а вот Шарль спокойно расплывается в довольной улыбке, искоса поглядывая на сидящего по праву руку друга. — Давайте поедим.       — Вообще, я согласен с Ландо, тебе нужно переставать называть меня по фамилии, — словно сейчас обсуждают не его личную жизнь, спокойно продолжает тему голландец. Расселл на мгновенье замирает, будто ему что-то послышалось. Нечитаемый взгляд искоса на напротив сидящего парня заставляет поежиться остальных двух омег по бокам от него.       — Я зову тебя «Макс».       — Ага, когда с нами люди, не знающие о нашей связи или «отличных» отношениях, и нужно создать видимость дружбы, — он показывает в воздухе кавычки, премило улыбаясь. — Серьезно, ничего не случится, если ты назовешь меня «Макс».       — Может, он просто не готов к новой ступеньке ваших отношений? — внезапно предлагает Оскар и тут же со смехом взвывает, ощущая удар локтем по ребрам от рядом сидящего Джорджа.       — И ты, Брут? — Пиастри поднимает руки в извиняющемся жесте, всё ещё заливисто смеясь. — Блядь, да что с вами сегодня? Мы можем не обсуждать личную жизнь? Будто бы других тем нет.       — Ну взирая на то, что наших посиделок не было, — разводит руками Ландо, — а посплетничать хочется… Нет, не можем.       — Вот и сплетничай о своих отношениях, — фыркает Расселл и в момент поднимается из-за стола. Раздражение всё же берет вверх, и животное нутро вырывается неприятным колючим холодом, куда более резким, нежели обычное зимнее утро. Аура альфы непроизвольно в момент давит на всех сидящих за столом, заставляя смех и улыбки исчезнуть. Даже Оскар недовольно поджимает губы в тонкую линию, закатывая глаза. На него давление британца не особо работает, но вот нутро чувствует конкуренцию в такие моменты.       — Джордж, мы ведь шутим, успокойся, — начинает он, пытаясь звучать спокойно. Глядит снизу-вверх на друга едва мелькающими красными огоньками внутри глаз. — Садись.       — Я в туалет, — грубо обрывает он его, словно ставя точку. — Закажите мне вина.       Просьба, точнее приказ (ибо это звучало именно так), остается без ответа. Парни молчаливо проводят удаляющуюся спину Джорджа по залу.       — Как вы его терпите? — негромко искренне интересуется Макс, слегка сощуренным взглядом проводя парня, пока тот не скрывается в коридоре. Брови нахмуренно сходятся на переносице, а желание закатить глаза растет в геометрической прогрессии.       — Обычно он не такой дерганный, — лениво отзывается Ландо, откидываясь на спинку стула. — В целом, он такой дерганный стал как раз после проявления вашей связи.       — Кстати, да, — соглашается Оскар. — Связь всё заостряет и вызывает хаос не только в мыслях, но в балансе животного и человеческого. А для нашего мистера у-меня-всё-всегда-под-контролем-не-ебите-мне-мозг, это действительно испытание.       — Могу заверить, что не только для него, — как бы между делом вставляет Шарль, слишком агрессивно игнорируя испепеляющий взгляд Макса в его висок. Ландо с Оскаром лишь переглядываются, не пряча довольных улыбок.       — Ладно, думаю, мне нужно тоже проветрить голову.       — Может, припудрить носик?       Шутка Ландо в спину находит отклик у Макса в виде среднего пальца, который тот поднимает на уровень плеча, не оборачиваясь. Это вызывает искренний смех со стороны Шарля с Оскаром, которые явно всей этой ситуацией лишь забавляются.

***

      Пятница. Негоночная неделя. Приватный комплекс. Мужской туалет. Лондон. Великобритания.       18:01       Туалет, как ожидается, такой же вычурный, как и само мероприятие. Стены грязно-бежевого цвета, странная позолота в виде то ли панелей, то ли рамок по бокам. Прямо, у противоположной стены — ряд мраморных писсуаров с небольшими перегородками, слева — чистейше белые раковины, а справа — кабинки коричневого цвета. Выглядит дорого, и Ферстаппен не удивится, если они из какого-нибудь редкого дерева.       Он заходит в комнату как раз в тот момент, как британские пальцы быстро застегивают ширинку и принимаются за ремень.       — Я думал, что ты всё же просто сбежал, — с некой усмешкой бросает Макс, приваливаясь плечом к стене у входа. Расселл лениво оглядывается, смазывает безэмоциональным взглядом и с уставшим вздохом закатывает глаза.       — Ага. Покурить. Как в школе.       — Ты курил в школе?       — Это сарказм, — сухо отвечает Джордж на заинтересованный тон Ферстаппена. Даже не удосуживается посмотреть на него, просто проходит к раковине, чтобы помыть руки.       Голландец ждет. Внимательно следит за тем, как пальцы выдавливают немного мыла, включают воду и агрессивным движением, словно пытаются стереть кожу на руках, растирают его до пены. В целом, Макс сегодня не может не заметить, что Расселл сам куда более агрессивный, сильнее всё воспринимает в штыки и дергается по любому поводу.       Тишина раздражающая, но понемногу становится привычной для их разговоров и нахождения рядом. Ферстаппен вздыхает, буравит пронзительным взглядом висок парня впереди и ждет. Чего? Да и он не понимает.       — Что я не так сказал? — негромкий вопрос всё же срывается в воздух и виснет странным отзвуком. — Тебя реально так просьба называть меня «Макс» разозлила?       Джордж резко закрывает воду, встряхивает ладонями, а после, внезапно делает шаг навстречу, сокращая расстояние до опасной грани допустимого. Феромоны холода неприятно дразнят его рецепторы. Макс дергается от этого, на мгновенье замирая, но в следующую секунду понимает, что тот просто вытягивает несколько сухих полотенец из диспенсера, находящегося рядом с ним. Тщательно вытирает руки, внимательно глядя на него, а после на выдохе всё же отзывается:       — Сам ведь знаешь, что нет.       — Просто хочу услышать от тебя. Всё же мы договорились говорить друг другу правду.              — Во-первых, ту правду, которая влияет на нас обоих, — ровным тоном исправляет его Джордж, отступая назад и вновь увеличивая расстояние. — А мои загоны на тебя не влияют. А, во-вторых, с каких это пор ты следуешь этому правилу?       — Ауч, прямо обидно, — наигранно прикладывает руку к сердцу Макс, словно его пронзают стрелой. Попытка уколоть и сбежать от разговора не задается, игнорируется. Расселл засовывает руки в карманы и, слегка склонив подбородок, глядит на этот театр одного актера со вселенской усталостью, отдающей в отсутствие чего-либо. Желание уйти не только от компании голландца, а, в целом, домой, лишь больше и больше разгорается внутри. Ферстаппен закатывает глаза, а после всё же негромко спрашивает: — Джордж, я серьезно. Как ты?       Что-то в тоне Макса заставляет британца слегка свести брови. Едва уловимая нотка искреннего волнения? Интереса? Он не знает, и идентифицировать это не может. Лишь устремляет более хмурый взгляд на лицо, в попытке найти фальшь. Но тот глядит со спокойствием, выжидающее, словно ему и в самом деле важен ответ.       — Меня ткнул лицом в то, что я слабый, десятилетний ребенок на виду у прессы, и я ничего не смог ему противопоставить, — голос негромкий, но полный злости и недовольства, моментами отдает в рычание. — Я больше, нежели уверен, что эта новость уже на первых полосах, а в твиттере по новой начали делиться картинками с ревущим мной и крайне язвительными заметками. Как думаешь, как я?       — Разве тебе есть дело до того, что считает десятилетний ребенок и люди в интернете? — искренне задает вопрос Макс, понимая, что здесь совокупность факторов и последствий куда глубже. Расселл неоднозначно хмыкает и косится на него странным взглядом, слегка сощуривая глаза.       — Мне есть дело до того, что в последнее время меня все почему-то считают слабым.       Шутка «я — не все» застревает в горле Ферстаппена кислым привкусом и пониманием, что она крайне неуместная. Да и вряд ли тот оценит её когда-нибудь, в целом.       — Ты считаешь меня слабым, — с горькой усмешкой добавляет Джордж, слегка склоняя подбородок к плечу. — Или после клуба я всё же вырос в твоих глазах?       В момент Макс понимает, в чем вся загвоздка. В его словах. В тех словах. В «недоальфе». За всеми событиями этой недели, их первая ссора практически улетучивается из его воспоминаний. Лишь четкое понимание того, что он отверг связь и переживал не слишком радужные последствия, напоминает о стычке в его комнате. Нет, вопрос максовой слабости всё ещё висит над ним, словно дамоклов меч. Слова и убеждения отца всё ещё перебивают голос разума. Вопросы здоровья и будущего всё ещё на первом месте, перекрывая всё остальное. И это всё отвлекает от картины, в целом. От анализа его действий и последствий.       Несмотря на то, что маска сдержанности Расселла в любую пору года не слетает с его лица, а сухой тон голоса не дает понять настоящих эмоций, догадаться о том, что его слова о «недоальфе» он воспринял куда острее, Макс должен был. Всё же это была не обычная стычка после гонки, это была ссора, касающаяся животного нутра каждого из них.       И конечно, слова истинного омеги о слабости истинного альфы не пройдут спокойно для его животной половины. Если Джордж и не подает виду, игнорируя мысли, то альфа-нутро точно бесится и накручивает.       И самое блядское, что Макс просто не успевает об этом подумать. Найти нужные слова. Попытаться исправить сказанное, извиниться. За всеми этими проблемами и вопросами, которых с каждым днем, становиться всё больше и больше, он просто-таки забывает о своем большом проебе.       — Блядь, Джордж…       Фраза выходит на придыхании, резкая и уставшая. Ферстаппен на мгновенье крепко жмурится, понимая, что нужно хоть что-то сказать. Попытаться отодвинуть свои стены, которые он взрастил за эти годы. Хотя бы на немного, на маленькую щель, чтобы позволить пролить каплю света на его реакцию. Это страшно. Это близко. Это слишком… оголенно?       Наверное, что-то из этого. Но за всем этим следует одно понимание: открыться равняется быть уязвимым, а это слабость. Блядь.       — Я уже говорил, что всё сложно, и тут уже играют мои загоны, — аккуратно и медленно, четко проговаривая каждое слово, начинает Ферстаппен. Слова подбирает, будто впереди минное поле: один неверный шаг и все взорвется к чертям. — Слушай, я хотел извиниться, что сегодня наехал на тебя после разговора с той девочкой… Ты прав, у меня есть травмы. В целом, у меня ебать какая травма с понятием «слабости», — голос становиться тише на несколько децибел, взгляд утыкается куда-то в сторону дверей кабинки, воспоминания неприятно гложут, подкидывая не самые радужные моменты, — но мне нужно время, чтобы все переосмыслить и… рассказать. Если, конечно, ты этого захочешь.       Джордж молчит. Изучает то, как тень серой отстраненности, какой-то боли искажает лицо парня напротив. Замечает, как руки невольно сжимаются в кулаки, а само тело в момент напрягается. Макс прикладывает невероятные усилия, чтобы от чего-то убежать, но в то же время открыться.       Мысли слишком хаотично начинают перебирать различные варианты в голове. С некой грустной иронией Расселл понимает, что был прав насчет «вавки в голове Макса». Тот и действительно имеет триггер — ебучую слабость. Причем, неважно чью.       — Хорошо.       Ответ негромкий. Без давления или обещания. Простое согласие без срока окончания. Если Ферстаппен захочет поделиться и рассказать — он выслушает, попытается понять и помочь, если тот, конечно, позволит. Если — нет. Что ж его выбор. И он не вправе давить и что-то требовать. Джордж знает, как это сложно и больно залезать к себе в самый темный уголок души, в попытках хоть немного его осветить. Чтобы привести туда кого-то другого.       Макс кивает. Едва заметно, но благодарно. Голубые глаза в приглушенном свете туалета сейчас темнее и напоминают волны моря в шторм. Почему-то Джордж заостряет на этом внимание.       — И всё же попробуй называть меня «Макс», — спустя несколько секунд всё же повторяет свою просьбу голландец с заметными смешинками в тоне.       — Ничего не обещаю, — честный ответ ровным тоном и неоднозначное вскидывание плечами.       — Настолько нравится моя фамилия?       — Здесь последует фраза, что ты мне её в паспорт захерачишь? — фыркает Джордж, то ли недоуменно, то ли с вызовом, приподнимая бровь. Эту шутку или недоподкат Ландо когда-то провернул с Оскаром, и тот крайне долго смущался, превратившись из грозного альфы в маленького щенка.       — Мне кажется, что в нашем случае двойная лучше, — лениво отзывается Ферстаппен, наконец-то отталкиваясь от стены и выпрямляясь.       — А чего так? — наиграно искреннее интересуется Джордж. — «Макс Расселл» — звучит.       — В каком месте?       — В том, где я пытаюсь тебя взбесить.       — Но сегодня бесишься лишь ты, — самодовольная улыбка проступает на лице Ферстаппена и он с неким благоговением наблюдает, как всё же отстраненная маска на лице британца трескается и там появляется подобие усмешки. Наконец-то тот немного расслабляется, спина уже не такая натянутая, а плечи теряют идеальную линию, ссутулившись. Смешок слетает с губ слишком внезапно и слишком искренне.       — Идиот.       Макс ничего не говорит. Позволяет этому беззлобному обзывательству остаться без ответа, повиснуть эхом искреннего смеха. Омега-нутро заметно приободряется и откровенно ликует, что истинный больше не походит на мифическую статую, от взгляда на которую ты можешь закаменеть.       — Нам нужно рассказать Вольффу и Хорнеру, — голос Расселла спокойный и более мягкий, нежели до этого. С этим привычным британским акцентом и глубокими звуками, которые он растягивает то ли намерено, то ли из-за привычки. Макс ловит себя на мысли, что этот тон ему нравится куда больше, нежели обычная сухость, и он бы хотел слышать его чаще. — И если ты готов, можем сделать это сегодня.       — Хорошо, — кивает он, скрещивая руки на груди. — После ужина?       — Да, предлагаю позвать их на террасу и поговорить.       — Окей. Так и сделаем.       Расселл лишь кивает, словно вторя словам Макса. Поджимает губы в тонкую линию и бросает взгляд на дверь, понимая, что все темы для разговоров закончились ещё пять минут назад. Голландец словно намека не понимает и тупо глядит в точку где-то впереди.       — Тогда пошли ужинать? — от тишины, медленно разъедающей спокойную атмосферу и наполняющую её напряжением, негромко спрашивает Джордж и переводит взгляд на дверь позади Ферстаппена. Тот едва заметно подскакивает, словно его укалывают иглой, а после, на ходу кивая, спешит выйти первым.       Расселл вздыхает.       Ну не всё так уж и плохо.

***

      Пятница. Негоночная неделя. Приватный комплекс. Терраса. Лондон. Великобритания.       20:42       Джордж первым проходит на заднюю террасу загородного комплекса, вдыхая полной грудью свежую прохладу воздуха. Несмотря на то, что в зале отличная терморегуляция и работающие на полную катушку блокаторы последних моделей, ему крайне душно. Возможно, это в целом его состояние последних дней, все эти проблемы, вопросы и разговоры. А, возможно, в целом, нужно свериться с его циклом периодов.       Ужин прошел в спокойной атмосфере. Нейтральные темы, шутки и вопросы. Их одновременное возвращение с Максом никак не прокомментировалось ни со стороны Шарля, ни со стороны пилотов Макларен. Хотя Джордж более, чем уверен, что у Ландо точно были заготовлены какие-то шутейки, просто лекция Оскара во время их отсутствия дала свои результаты. В любом случае, его ехидная улыбка и сверкающие глаза, то и дело проводящие линию между ним и Ферстаппеном, всё говорили за себя.       К их приходу уже подали первые блюда и вино, чему Расселл был необычайно рад. В целом, до момента, когда Норрис вновь попытался завести тему «истинных», он прилично так расслабился и позволил себе рыкнуть в сторону лучшего друга. Это вызвало недовольство у Пиастри, сразу же принявшего защитную стойку и засверкавшего красными зеницами. Макс с Шарлем лишь молча наблюдали за необычной для себя, но обычной для друзей динамикой.       — Неужто ты хочешь поведать мне имя своего истинного?       Тото как-то лукаво усмехается одними лишь уголками губ, и взмахивает бокалом в руке. Останавливается перед ним, склоняет голову и глядит исподлобья.       На террасе прохладно и сыро. Недавно закончившийся дождь притупляет запахи, и Джорджу от этого как-то спокойней, ведь его цветочная нить волнения практически не ощущается.       — Не поверишь, но да, — с каким-то обреченным вздохом отзывается британец. — Сейчас только подождем ещё двоих.       — Ещё двоих? — недоуменно приподнимает бровь Вольфф. — Господи, природа наградила тебя любовным треугольником? Бета и омега? Это прямо горячо и…       — Боги, хватит, — поднимает ладонь вверх Расселл, а после утыкается сощуренным взглядом в самодовольного начальника. — Ты ведь издеваешься.       — Да, — спокойно соглашается Тото и мягко улыбается: — это нервное.       От продолжения разговора их отвлекают два силуэта, что появляются из-за угла. Если первый, который чуть выше и в котором Расселл узнает Макса, идет как-то напряженно, время от времени поеживаясь; то второй, Хорнер, можно сказать, практически что плывет рядом, совсем не разделяя настроения своего подчиненного. Наоборот, складывается впечатление, что его совсем не удивляет этот сбор, и он в каком-то предвкушении.       — Какая приятная встреча, — и вновь этот насмешливый тон голоса Вольффа, заставляющий Джорджа мысленно взвывать. Расселл ничего не говорит, лишь глядит на расслабленного Хорнера, подходящего ближе и протягивающего руку для рукопожатия.       — Этот вечер полон сюрпризов, — в том же тоне отзывается Кристиан, ведя бокалом с рукой. — И этот мне пока что нравится наиболее. Расскажите, зачем нас позвали? Неужто, секрет своей технологии мотора раскроете?       — Даже за миллионы — нет. И мы уже об этом говорили, — усмехается Тото, пожимая руку.       — Как жаль, — крайне манерно отвечает Хорнер, а после переводит внимание на Рассела. — Джордж.       Он протягивает ладонь для рукопожатия, и парень на автомате несильно отвечает, чувствуя, как сердце от предстоящего разговора начинает биться в адском темпе.       — Добрый вечер, — сдержанно улыбается он, краем глаза замечая, как Вольфф пожимает руку Максу. Невольно после этого Ферстаппен делает шаг в сторону, ближе к Джорджу, словно пытаясь создать иллюзию команды. Или же неосознанно просто быть ближе к нему. В любом случае, альфа-нутро удовлетворенно и едва заметно мурчит.       — Так зачем я здесь? — повторяет свой вопрос Кристиан, обводя заинтересованным взглядом собравшуюся компанию. Глаза останавливаются на зависшем Расселле, а после утыкаются в подчиненного. — Макс?       Ферстаппен кратко вздыхает, пару раз моргает и в попытке что-то сказать закашливается. Слова неприятно становятся поперек горла, не желая раскрывать тайну. Организм саботирует и боится дальнейших последствий. Признаться, что он омега перед Вольффом, и признаться, что Джордж Уильям Расселл — его истинный, звучит, как конец света.       Джордж дергается, выныривая из своих раздумий от блядски довольных ощущений нутра. Косится на Макса, что пытается убрать кашель, ощущает только заметную ему нить напряжения с нотками страха — этот паленный запах шин и мускуса скоро сниться ему будет — и невольно поджимает губы в тонкую линию. Ждать ответа со стороны Ферстаппена не стоит.       — Мы истинные, — негромко вздыхает Расселл, понимая, что оттягивать момент истины незачем.       Тишина повисает ожидаемо. Но не до конца. По крайней мере, Тото чистит горло и тут же отпивает немного шампанского, чтобы чем-то себя занять. Хорнер глупо моргает, рассматривая парней, будто те нацепили клоунские колпаки, и переводит взгляд на янтарную жидкость в своем бокале. Во рту привкус горечи.       Джордж молчит. Ощущает, как ком проблем сейчас летит на полной скорости в него, и шанс того, что не уебет равняется практически нулю. Макс рядом избавляется от кашля, но всё ещё пытается убрать неприятное раздражение в горле, время от времени прочищая его. Поглядывает на мужчин перед собой, но все время возвращает взгляд на рядом стоящего Расселла. Тот вновь натянут как струна, плечи расправлены, а челюсти крепко сжаты, отчего скулы выглядят более заострено, нежели обычно. Он истощает тихую, но холодную уверенность, и омега-нутро заметно успокаивается от этого. Макс недовольно поджимает губы в тонкую линию — этот внутренний дисбаланс его заметно бесит и утомляет.       В момент Расселл недоверчиво сощуривает глаза, замечает странное переглядывание начальников, и то, как они едва ведут подбородками, словно общаясь только на понятном им языке и общие темы. Не успевает и ничего спросить, как тишина наконец-то прерывается.       — Боги, Кристиан, не делай вид, что ты не знал и мы не обсудили это ещё в понедельник, — как-то весело-иронично хмыкает Вольфф. Косится на покрасневшего от раздраженной злости коллегу и подносит бокал к губам.       — Вы знали?       — В смысле, обсудили ещё в понедельник?       Джордж и Макс задают свои вопросы одновременно. Голоса звучат то ли с недоверием, то ли с истерическими нотками непонимания. Изумленными взглядами они утыкаются в своих начальников и пытаются не пропустить ни единой эмоции.       — Тото, ты мог хотя бы сделать удивленный вид ради уважения? Всё же, они это пытаются скрыть, — игнорируя вопросы, закатывает глаза Хорнер.       — Ну от других может быть и скрывают, но нам-то уже шестой десяток лет, чтобы это не заметить, — в том же лукавом и самодовольном тоне отзывается австриец и делает большой глоток шампанского. — Кстати, мы за это будем пить?       — Так, погодите, — выдыхает Расселл, разводя руки в сторону, — вы знали?       — Ну, — Кристиан морщится и цокает языком, — догадывались. Одновременное появление в паддоке с пластырями, твой внезапный визит в наш моторхоум, твой злой уход с нашего моторхоума… — глаза на мгновенье смазываются по Максу, который поджимает губы в тонкую линию от воспоминаний о том дне. Расселл также заметно дергается, вспоминая неприятное «недоальфа». — Ваша динамика на квалификации после этого.       — Да, а ещё ваше интервью в воскресенье с заметной для того, кто знает, иронией и подъебами. В целом, что Макс тебя на интервью позвал — уже было звоночком, — подхватывает Вольфф, привлекая к себе внимание. В момент его глаза загораются хитрыми огоньками: — И то, как ты практически влюбленно пялился на Ферстаппена в четверг сквозь окно после нашего разговора.       — Ты на меня пялился? — недоуменно переспрашивает Макс, ухватываясь за эту деталь. Медленно поворачивает голову к Джорджу и внимательно осматривает профиль. Тот багровеет на глазах от злости и фыркает:       — Я не пялился, а посмотрел на секунду, ибо впервые увидел тебя, в целом, после понедельника, — он делает неопределенный взмах рукой, встречаясь глазами с Максом. Тот не выражает ничего, кроме как странной заинтересованности и смешинки. — Конечно, мне было интересно, есть ли и у тебя пластырь, ведь не слишком хотелось с этой херней возиться одному.       — «Влюбленно» не отрицаешь? — усмехается Хорнер, заговорщически поглядывая на Тото. Австриец лишь прячет улыбку в бокале.       — Даже не счел важным уделить этому внимание. Это смешно, — ровным голосом отзывается на очевидную усмешку Расселл, устремляя пронзительный взгляд на руководителя соперников. — Почему вы сразу не сказали?       — Ну, нам честно ответить, что это забавно, или же наврать, что сами в шоке?       Фраза Тото вызывает лишь усталый вздох. Джордж делает шаг в сторону и облокачивается бедром о каменный выступ. Он крайне устает. Двумя пальцами потирает переносицу, а после позволяет себе взглянуть на Ферстаппена. Тот необычайно молчалив, и это заметно напрягает. Почему в этой битве он один, если рассказать нужно обоим их начальникам? Это бесит. Но с другой стороны, Джордж невольно понимает, точнее замечает, проводит некий анализ, что у Макса странный блок на признание того, что он омега, в целом. Видимо, всё в ту же степь со слабостью.       — Ну ладно, — всё же сдается Хорнер, возвращая себе обычную серьезность, — мы действительно лишь предполагали такой вариант. Даже больше шутили, что: «а представь, если дела реально обстоят так»… — он обводит взглядом пластыри на шеях парней и недоверчиво хмыкает. — Что ж, это реально так.       — И вот все эти шутки — это действительно нервное, Джордж, — подключается Вольфф с каким-то оттенком едва ощутимой вины в голосе. — Прости, если задели.       — Всё нормально, — отзывается Расселл, понимая, что ничего и другого здесь и не скажешь.       — И как бы долго вы ждали нашего признания? — внезапно задает свой вопрос Макс, скрещивая руки на груди. Голос звучит глухо, без лишней заинтересованности.       — Ну, не знаем, — вскидывает плечами в неопределенном жесте Хорнер, смазывая взглядом по рядом стоящему коллеге. — Наверное, пока напряжение между вами не подтолкнуло бы вас делать херню. Всё же наша задача защищать имидж команд. Даже от самих пилотов.       — Согласен, — ровным голосом отзывается Тото, позволяя себе изучать истинных. Те выводы, которые он делает, взирая на довольно большое расстояние между ними, намеренное избегание взглядов и некое игнорирование, не утешают. — Так, что будем делать?       — А что вы предлагаете? — спрашивает Макс, вскидывая бровью.       — А что вы хотите? — перехватывая инициативу, внезапно серьезно задает вопрос Вольфф, пронзительно утыкаясь на парней.       Не сговариваясь, Джордж и Макс переглядываются. Вопрос виснет между ними напряжением и искренним незнанием ответа. Что они хотят? Да если бы они только знали, имели хоть малейшее понимание будущего. Но за эти почти что две недели вопросов лишь прибавляется, конфликты давят и тянут вниз, а попытки говорить правду разбиваются о личные убеждения и стены.       Они не знают, чего хотят.       — Давайте сделаем так, — вздыхает Хорнер, не в силах больше позволять этому молчанию настаиваться, — мы отберем по несколько лучших специалистов пресс-отдела и отдела маркетинга из своих команд, подпишем с ними контракт о неразглашении. Потом совместно разработаем план действий на случай утечки информации в СМИ или же другого непредвиденного аутинга и доксинга. А когда вы устаканите свои отношения, решите, какими их видите, и вся эта прочая истинная лабуда вплоть до свадьбы и детей, — Джордж невольно морщится на последних словах, Макс лишь с недовольством косится на своего начальника, — тогда мы решим, что делать и как подавать эту информацию миру.       — Если вы, конечно, захотите делать это публичным больше, нежели сухой факт того, что вы истинные, — добавляет Тото, внимательно слушавший коллегу до этого момента. Он обводит напротив стоящих парней рукой с бокалом, оттопырив указательный палец, взгляд словно ищет подтверждения. Те всё ещё молчат, не решаясь что-то говорить первее за второго. — Ребят, — голос как-то смягчается, — вы должны понимать, что мы поддержим вас в любом решении. Но мы не сможем вместо вас выстроить ваши отношения и понять, чего вы хотите. Поэтому, как минимум, прекращайте цапаться у всех на виду.       — Да, для этого существует кровать, — с очередной смешинкой в голосе вставляет свои пять копеек Кристиан и быстро прячет смех в бокале виски. Тото на мгновенье косится в сторону и сжимает губы в тонкую линию, отчаянно пытаясь не засмеяться. Джордж устало взвывает, закатывая глаза. Макс лишь цокает, как-то хмуро подмечая до чего приводит «цапанье в кровати». Ребенок. Почему всё сейчас возвращается именно к этому? Ебучий эффект Барнума-Форера.       — Я так понимаю, нам теперь стоит ожидать подобных шуток время от времени.       — Макс, как ты можешь такое говорить? — вновь серьезно и с ощутимыми нотками давления отзывается Тото. Весь кричит о недовольстве замечанием голландца. — Мы ведь профессионалы своего дела… Не «время от времени», а постоянно.       И вновь смех. Мужчины хохочут словно подростки, обрисовавшие школьный туалет. Чокаются бокалами своих напитков и отпивают, позволяя этой ауре настояться. Расселл молчит, глядит на руководителей, и в который раз за последнее время задается вопросом: «как он вообще здесь оказывается?». Мельком переводит взгляд на Макса, и тут же чувствует, как альфа-нутро приятно отзывается. Только сейчас он понимает, что весь этот разговор вишневые феромоны игрались с его рецепторами, невольно успокаивая и выстраивая тот утраченный душевный баланс.       Видимо, это не только столь близкое нахождение Ферстаппена решает, но и то, что они впервые действуют сообща, как команда. Хотя ощущается это скорее, как утопающие на пробитой лодке посреди океана.       — Так, всё, — внезапно, но негромко пытается прервать смех Расселл. Получается криво, ведь улыбки с лиц руководителей даже не думают исчезать. — С меня хватит. Я домой, — он отталкивается бедрами от каменного парапета, ныряет руками в карманы штанов и оглядывает компанию. — Хорошего вечера.       — И тебе, — всё же сжалившись над подчиненным спокойно отзывается Тото, внимательным взглядом проводя удаляющуюся спину. Когда Джордж исчезает за углом, его взгляд падает на Макса, отстраненного и задумчивого, и бровь вопросительно ползет вверх. — Вы разве не вместе поедете домой или делаете вид, что…       — До встречи в Канаде, блядь! — фыркает Ферстаппен, отмирая и также быстро удаляясь. В спину звучит смех. Заливистый, искренний и громкий.       Ну хоть кому-то в этой ситуации весело.