в мире наоборот

      Четверг. Моторхоум Мерседес. Монреаль. Канада.       10:12       — Джорджи!       Британец едва ли не давится листьями салата, когда на спину резко запрыгивает итальянское кудрявое нечто. Кими радостно вопит в ухо, крепко сжимает в кольце рук, отчего Расселл практически роняет вилку, в попытках не попасть ею себе в глаз от прижатых локтей к груди. Он просто хочет спокойно поесть перед изнуряющими вопросами прессы, а не всё это.       — Ты меня задушишь, — кряхтит Джордж, пытаясь понять причину столь внезапного проявления любви.       — Я по тебе соскучился! — словно это объясняет всё, отзывается Антонелли. Отодвигается, быстро обходит барную стойку и присаживается напротив, подпирая спиной стенку. Второй хмыкает, оглядывая это слишком радостное лицо.       — Малой, ничего, что мы виделись два дня назад? На посиделках стаи?       — И что? Я не могу соскучиться? — искренне интересуется он, делая крайне невинное выражение лица. А после, словно решая поставить жирную точку, вновь подчеркивает: — Я соскучился!       — Да понял я уже, можешь не повторять, — всё же позволяя себе расслабиться, добродушно улыбается Расселл. Глядит на сияющие глаза Андреа и сам невольно заряжается позитивом. — Неужто так собрание понравилось?       — Просто восторг! Это ещё веселее, нежели я думал.       — Неужели?       — Да! — слишком экспрессивно восклицает он. Это заставляет Джорджа кратко хохотнуть с его счастливого вида. — Только я до сих пор нахожусь в недоумении отношений Ландо и Оскара… Они такие странные.       — Привыкай, — лишь и может посоветовать британец, ведь и сам не до конца понимает всю динамику и тонкость взаимоотношений пилотов Макларен. Точнее, раньше понимал, а сейчас — это задачка похлеще того, как угодить Вольффу и получить нормальный контракт. Вновь натыкает листья салата на вилку и забрасывает в рот. Эта диета значительно его подзаебывает. Когда там уже летний перерыв? — Кстати, о Ландо. А ему не понравилось твое присутствие.       — Что? — ссутулившись, как-то испуганно моргает Кими, в момент грустнея. — Почему?       — Потому что кто-то выиграл его в покер, хотя он был чемпионом последний год, — со смешком добавляет Расселл, исподлобья поглядывая на младшего. Тот ещё раз медленно моргает, осознавая сказанное. Кажется, Джордж видит, как крутятся шестеренки в его голове, в попытке выстроить правильную цепочку выводов. — Кстати, ты где так блефовать научился?       — Ну-у-у… Когда в семье ты единственный омега, не считая матери, это умение приходит как-то само собой.       — Резонно.       Кими лишь пожимает на это плечами. Ведет взглядом немного в сторону, замечает свою порцию еды и кривится.       — Если я это выброшу в мусорку, Вилл заметит?       — Я бы хотел сказать «нет», но искренне не удивлюсь, если он действительно проверяет мусор. Тото подобрал тебе не просто тренера, а настоящую няньку, — отзывается Джордж, как-то сочувствующее глядя на ещё более непривлекательное зеленое месиво, нежели у него. Почему-то в последнее время их тренера решили прокатиться по полной на изменении меню и продуктов. — В такие моменты я понимаю Ландо, который всегда имеет какой-то киндер в кармане.       Тяжелый вздох вырывается из груди Антонелли, когда он всё же подсовывает к себе лоток.       — Слушай, а почему на собрании не было твоей пары? — невинно интересуется он, ковыряя вилкой салат. Расселл не перестает жевать, лишь поднимает строгий взгляд на парня напротив. На мгновенье он представляет, как в его уютный вечер без проблем влезает главный их источник, и недовольно кривится. Ну уж нет, никаких Ферстаппенов на посиделках с друзьями. По крайней мере, пока они не начнут нормально говорить. А этого в ближайшее время не предвидится с их динамикой.       — Потому что не было. Всё просто.       — Не будь злым, — морщит нос Андреа. — Мне действительно интересно, почему на посиделках стаи, не было пары главы стаи.       — Во-первых, повторюсь, — всё же усталый вздох вырывается из груди Джорджа, — мы с Оском имеем равные права. И не смей о чем-то таком больше заикаться, — он взмахивает указательным пальцем до того, как Антонелли набирает воздух для возражения. — Во-вторых, мы с моей парой всё ещё не знаем, что делать дальше. И лишь пытаемся — подчеркиваю, пытаемся — притираться друг к другу. Как минимум, нормально говорить время от времени, — темные брови Кими подозрительно сходятся на переносице. — И, в-третьих, тебе не понравился Ландо в роли Первой Леди?       На этот искренний смешок со стороны Расселла, который необычайно довольный своей шуткой, Кими закатывает глаза.       — Я расскажу ему, что ты его так назвал.       — О, не сомневаюсь, что он будет в восторге.       — А Оскар?       — Ты — маленький паршивец, тебе говорили об этом? — Джордж сощуривает глаза и тычет вилкой в сторону ехидной улыбки Кими. Тот явно потешается тому, что сумел переиграть сокомандника в этой словесной перепалке. Конечно, он заметил, как филигранно британец соскочил с вопроса, отчего без окончательного выстрела его оставлять не собирается:       — А, вообще, ты так говоришь о своей паре, что я реально начну верить в то, что вы с Максом — истинные.       — Если бы это было так, малой, кто-то из нас точно висел бы в петле от счастья, — глухо отзывается Джордж, делая самый невозмутимый вид. Он, конечно, знает, что Кими не глупый и умеет складывать «два плюс два», но что бы тот так открыто выражал свои выводы, в попытке подловить его на неожиданности… Да он ещё тот наглый хитрюга.       Взгляд смазывает по румянцу на щеках Андреа и слегка стеклянных карих глазах. Вид не болезненный, но по-странному необычный.       — Ты нормально себя чувствуешь?       — Если не считать, что мне приходиться это есть, — отзывается он с набитым ртом, двумя руками встряхивая лоток, — то да. А что?       — Да так, просто спросил.       Парень лишь пожимает плечами на странный вопрос старшего и утыкается в тарелку, чувствуя крайнюю степень отвращения. Но ладно, не так уж это и плохо.

***

      

      Четверг. Паддок. Монреаль. Канада.       13:46       Макс вздрагивает, когда телефон рядом вибрирует. Косой взгляд в сторону на Шарля с Джорджем, отвечающих сейчас на какой-то вопрос, и глаза устремляются на загоревшийся экран.

13:47 [Люсиль Догерти]:

Макс, здравствуй.

Сыворотка готова,

можешь забирать.

13:47 [Люсиль Догерти]:

Также напиши свободный день,

я назначу время. Нам нужно

обсудить твои действия насчет

цикла и жары. Если ты не передумал,

то я подготовлю соглашение.

13:48 [Люсиль Догерти]:

Присутствие Джорджа не обязательно —

ты сможешь просто передать ему

документ на подпись и вернуть обратно.

Но если хотите прийти оба —

напиши мне, я вышлю приглашение.

      При упоминании одной из насущных проблем, которые ему нужно разрешить самостоятельно, тело невольно напрягается. С момента ссоры и сдачи крови проходит полторы недели, за которые прогресс попыток поговорить с Расселлом, в целом, сходит на нет. Тот ясно дал понять ещё в прошлую пятницу, что полностью умывает руки от любых разговоров на эту тему, ведь это тело Макса. И это должно бы было радовать парня, если бы не ебучее мероприятие в больнице и взаимодействие с детьми, где он для себя сделал много новых открытий. Например, что он хотел бы стать отцом. Да и, в целом, не только он.       Щелчки фотоаппаратов уже откровенно бесят, а до этого момента мягкий белый диван начинает отдавать болезненным онемением поясницы. Он искренне ненавидит дни прессы и тупые вопросы, повторяющиеся из раза в раз.       Взгляд убегает к напротив сидящему Джорджу. Тот крайне расслабленный, спокойный и даже отсутствующий в неком роде. Сидит на одной своей ноге, держит руки в замке, но правым локтем спирается на спинку дивана. Голова наклонена в сторону отвечающего Леклера, взгляд смотрит на экран телефона, что лежит сбоку. Мистер беспалевность просто.       С пятницы они никак не контактируют и не говорят. Даже сегодня обходятся сухим приветствием в паддоке и дежурными кивками при входе в комнату прессы. Такое чувство, будто всё наконец-то становится на круги своя, как прежде. Но беда в том, что теперь постоянный ежеутренний ритуал глупого рассматривания пульсирующей залозы с именем истинного и поклейки пластыря противно напоминает — ничего не будет, как прежде.       Они уже истинные, как бы они не пытались игнорировать этот факт.       Из раздумий Ферстаппена вырывает приятный женский голос:       — Джордж, в прошлую пятницу, Вы были на мероприятии и у Вас случился инцидент с ребенком. Скажите, Ваши слова о том, что сила не равняется власть, базируются на каком-то опыте или же это убеждение, основано на личных природных данных?       Расселл, который ещё с утра понимал, что подобные вопросы будут, на мгновенье подвисает, осознавая слишком откровенный намек на его слабую ауру. Глупо моргает, словно в попытке прогнать наваждение, и берется за микрофон.       — А откуда вам знать, что его альфо-нутро не столь большое, как у остальных? Откуда такое утверждение? Вы уже с ним сталкивались? — первее, нежели успевает подумать и что-то ответить британец, с кривой усмешкой отзывается Макс. Поддается на глупый порыв омега-нутра. Глядит из-под козырька кепки и как-то холодно сверкает глазами в девушку. Шарль рядом на это странно косится и поджимает губы в тонкую линию, словно в попытке скрыть улыбку.       — Эм… Нет, просто, взирая на динамику поведения Джорджа, можно сделать вывод…       — В таком случае, это ваши выводы основаны на личных убеждениях, — находит, что сказать Ферстаппен, прерывая журналистку. Джордж отмирает и бросает недоуменный взгляд вперед на спокойного Макса. Он искренне не понимает, что на того находит, раз решается влезть в его ответ. Причем в вопрос, который является для него триггером. Неужто это признак того, что Ферстаппен понемногу начинает мириться с этим? Или же просто попытка убрать этот самый триггер из окружающей среды?       Джордж решает подумать об этом позднее. По крайней мере, тогда, когда не будет вероятности, что голландец испепелит взглядом девушку.       — Спасибо, Макс, — усмехается Расселл, пытаясь звучать как можно естественнее. — Дальше я возьму слово.       Ферстаппен вздрагивает так, словно выныривает из-под толщи воды наружу. На мгновенье стыкается нечитаемым взглядом с Джорджем и едва заметно ведет подбородком. Шарль сидит между ними со слишком самодовольной улыбкой, зажав ладони с микрофоном между ног.       — Спасибо за вопрос, — голос британца звучит ровно, можно сказать дежурно. — Вообще, я уже не раз говорил до этого, что считаю, что эмоции не равняются силе. И ваши предположения, что это основывается на моем личном опыте или же природной сути — абсолютно неверны, — Макс внимательно глядит за тем, как парень взмахивает ладонью, словно в попытках помочь себе собрать мысли воедино. — Если бы вы на самом деле знали, сколько пилотов-альф позволяли и позволяют себе ломаться после гонок в своих номерах, вы бы поняли, что здесь вопрос не о природных данных, а о человечности. Просто, в отличие от других, я не боюсь показывать свои настоящие эмоции в моменте. И я не считаю это слабостью. Я, в первую очередь, человек. И мне бы хотелось, — Джордж делает небольшую паузу, позволяя себе взглянуть на Ферстаппена, — чтобы другие, смотря не только на меня, но и в зеркало, не забывали об этом.       Макс сдавленно сглатывает. Он не глупый и прекрасно понимает к чему этот акцент и для кого он сделан. Невесомая попытка достучаться к нему и его травме. Точнее показать, что всё является нормальным.       — То есть вы не приветствуете лицемерие других пилотов? — тут же звучит очередной вопрос от девушки, и Расселл усмехается абсурдности попытки поймать его для какого-то громкого заголовка.       — Я не приветствую устарелые взгляды на жизнь и гендерное неравенство, — спокойно пожимает плечами он. — А кто как проявляет и проживает свои эмоции — дело каждого. Я прекрасно понимаю других альф, не только с автоспорта, но и, в целом, которые боятся показывать свои эмоции на публике. Всё же хейт от слома амплуа чаще всего глушит поддерживающие комментарии, и не каждый к этому готов, — Джордж кратко чешет подбородок пальцами, на мгновенье устремляя взгляд себе в ноги. Неглубокий вздох и он продолжает: — Я же не боюсь этого, и если, глядя на мой пример, где-то какой-то юный альфа пересмотрит свои взгляды и позволит себе быть настоящим — это определенно стоит всего хейта, с которым мне приходится жить.       Повисает тишина. Ответ настолько искренний и откровенный, что пресса не знает, что спросить дальше.       Расселл позволяет себе мягко улыбнуться. Едва заметно приподнять острые уголки губ и сверкнуть серыми глазами в глубину комнаты. Несмотря на то, что он обычно надевает маску сдержанности, он никогда не врет о своих эмоциях. И это не слабость. Просто он такой человек, и всё.       — Это невероятно правильные слова. Мне, как омеге, очень нравится твоя позиция, Джордж, — берет слово Леклер, взглядывая на друга с одобряющими огоньками в глазах. На пару секунду сжимает ладонью его колено, а после вновь складывает руки с микрофоном между ног, позволяя щелчкам камер испортить этот момент спокойствия.       Макс же молчит. Глупо глядит на Расселла и осознает сказанное. Нельзя сказать, что это было обращено лишь нему. Но Джордж определенно закладывает это между строк. А, взирая на его слишком резкую реакцию на вопрос о слабости, посыл абсолютно понятен.       «Я, в первую очередь, человек. И мне бы хотелось, чтобы другие, смотря не только на меня, но и в зеркало, не забывали об этом.»

***

      Пятница. Отель. Монреаль. Канада.       10:03       Удар прилетает неожиданно. Сразу же, как захлопывается дверь, а гневные нотки ледника достигают рецепторов. Йос не церемонится. Ничего не говорит. Его кулак быстро проходит траекторию и со всей силой встречается со щекой сына.       Макс чувствует, как адская боль пронзает правую часть лица. Чувствует привкус крови на зубах и чувствует, как пульсирует скула. Моментально прижимает холодную ладонь, пятится назад и глядит на отца с изумлением. Омега-нутро протяжно скулит и хочет куда-то спрятаться, сбежать. К Джорджу. К истинному. К своему альфе. Аура в комнате становится слишком всеобъятно давящей.       Это злость, это раздражение. Это ярость.       — Какого…       — Как ты посмел?! — Это не громкий голос, и не крик. Это полноценный рык, в котором плещутся нотки свирепости, раздражения и предательства. Ферстаппен-старший медленно надвигается на сына, заставляя того испуганно пятиться назад. Давит аурой, изнуряет, запугивает. — Расселл?! И ты молчал?!       Максу становится плохо вдвойне. Ноющая боль от удара отходит на задний план. Понимание того, что отец как-то узнал имя его истинного, заставляет сердце уйти в пятки, а животную часть ощетиниться. Руки невольно начинают подрагивать, а взгляд на мгновенье стыкается с потемневшими глазами Йоса.       — Как ты?..       — На вот, посмотри, — немного понижая голос, но всё также рыча, отвечает мужчина и швыряет в руки Максу небольшой конверт. Тот, находясь всё ещё в состоянии изумления, едва ли ловит, не давая упасть на пол.       Он хмурится. Пытается не сутулиться под пронзительным взглядом отца. Но это получается плохо. Аура Йоса итак воспринимается как ебучий триггер ещё с детства, от которого трудно выстраивать стены. Но сейчас она ещё полнится лютым холодом позднего ноябрьского ветра, пробирающим до костей.       Пальцы быстро открывают оранжевый конверт и нащупывают фотографии. Изумление, смешанное с недоумением, отбивается в глазах. Брови наползают на переносицу, а губы слегка приоткрываются в попытке сказать что-то матерное.       На этих снимках он и Расселл в Омега-центре. Точнее, сначала идут фотографии, где Джордж, пытаясь скрыть свою личность, заходит в здание, потом фотографии, где он, пытаясь скрыть свою личность, заходит в здание. А последние — сделанные сквозь окно, и на них они в лаборатории: Джордж на кушетке с катетером в шее и крайней гримасой боли, а Макс — стоит спиной, склонив подбородок.       — Ты… Ты что, нарушил тайну приватности здоровья? — глупо спрашивает Макс, рассматривая снимки, видимо, сделанные частным детективом. В момент изумление изменяется раздражением и неверием. Отец не мог опуститься уж настолько низко. — Ты знаешь, что это уголовно наказуемо, блядь?!       — А ты что, на меня заявление накатаешь? — на мгновенье ядовито улыбается Йос, засовывая руки в карманы. Взгляд обманчиво мягкий, за ним кроется острота и опасность. — На собственного отца?       — Ты. Не. Имел. Права. Это. Делать! — выплевывает сквозь зубы каждое слово Макс, крепче сжимая в кулак фотографии. Те мнутся под давлением, искажая лица. Парень чувствует, как злость наполняет каждую клеточку тела. Как яростно пульсирует залоза и как скулит нутро в страхе от ситуации. От страха перед отцом. Он никогда и подумать не мог, что тот, в самом деле, до такого опустится. Адреналин человеческой стороны всё же берет вверх над животной и продолжает напирать, выпуская негативные эмоции: — Ты не имел права лезть в это! Я тебе сказал, что сам всё расскажу, когда будет нужно! Но как всегда, ты решил, что знаешь лучше меня!       — Ты еще смеешь на меня рычать, щенок?! — в момент озлобленно и недоверчиво, с нотками чистого изумления, восклицает Йос и делает шаг в сторону сына. Пытается возвыситься, запугать, вновь получить контроль. И на секунду страх всё же мелькает в голубых глазах. Омеге-Максу хочется куда-то сбежать и спрятаться. К Джорджу.       Ферстаппен-младший лишь агрессивно фыркает и, недолго думая, сильно пихает отца в грудь. Тот позволяет ему это сделать, с какой-то странной ноткой снисходительности наблюдая за попытками сына показать свои зубы.       — Смею! Ибо ты нарушил мои человеческие права и вторгся в мою личную жизнь!       — Пока я за тебя в ответе, я буду узнавать всё, что мне нужно! И плевать, какими способами!       — Ты больше не в ответе за меня! — практически рычит Макс, уничтожающим взглядом глядя на отца исподлобья. В голубых глазах плещется привычная безумная ярость, которую он ощущает в гонках. Руки сжимаются в кулаки, костяшки белеют. — И, в целом, никогда не был!       — Ах да, как я мог забыть о твоем истинном?! О Джордже, сука, Расселле?! — игнорируя вторую половину фразы, вновь с ядовитой улыбкой отзывается Йос. — Что? Уже рад стараться? Ноги раздвинул, семью строишь?       — Заткнись, иначе я…       — Иначе что, Макс?! Что ты мне сделаешь? — с новым напором ярости и злости выплевывает мужчина, делая несколько резких шагов вперед. Сын отшатывается, поддается напору, пятится назад и позволяет испугу не только мелькнуть, но и засесть в глубине зениц. Животная половина мечется, пытается куда-то спрятаться. Аура отца слишком удушающая своим пронзающим холодом и раздражением. Давит, испытывает и запугивает. — Думаешь, твой недоальфа тебя защитит?! Этот идиот себя защитить не может! Что уже говорить о тебе?!       Максу хочется воскликнуть, что это не так. Что отец ошибается. Что он видел ауру Расселла, которую тот не подавлял, и она была невероятно сильной. Хочется заявить, что Джордж сумеет защитить не только себя, но и его кого-то другого. Как это было с Кими.       Но язык, как и тело, не слушаются. Взгляд не отрывается от ледяных глаз отца, а губы плотно сжаты в тонкую линию. Он не может думать о Джордже, как альфе, что его защитит, наедине. В присутствии отца — это ощущается, как хождение по каналу над пропастью.       — Во-первых, я и сам себя могу защитить! — голос звучит негромко, уверенно, но всё равно полнится негативными эмоциями и уловимой дрожью страха. Макс чувствует, что практически упирается бедрами в комод, и пытается выпрямиться, чтобы не давать отцу такого преимущества, как возвышаться над ним. — А, во-вторых, ты его не знаешь, чтобы так гово…       Договорить Максу не дает штучный смех, который грубыми хриплыми смешками вылетает из груди Йоса. Он на мгновенье запрокидывает голову, позволяя этому злому хохоту эхом повиснуть в номере, а после резко устремляет взгляд в парня, сверкая красными огоньками в глазах:       — Сынок, — обманчиво-нежное обращение вызывает мурашки на коже, — что за банальные фразы? Неужто за эти почти что три недели, ты прямо-таки его узнал? Может я чего-то не знаю, и кроме ебучего имени ты скрываешь ещё что похуже?       — Для тебя любая новость, связанная с Джорджем будет «что похуже», — огрызается Макс и тут же ощущает, как обратная сторона ладони отца встречается с его скулой. Неприятная мимолетная режущая боль и капля крови на пальцах дает понять, что кольцом при ударе Йос проводит царапину.       Ферстаппен-младший вздрагивает. Ошеломленно, испуганно глядит снизу-вверх на мужчину, пытаясь понять, когда он в последний раз видел его таким. Отец давно отошел от грубой силы, взирая на то, что Макс вырос. Ледяная аура и давление на его рецепторы — да, но телесные увечья — нет.       Он сглатывает. Ощущает каждую ноту холода, которая изнуряет его залозу, отдаваясь неприятной колючей вибрацией по телу. Животное нутро теперь и не мечется. Лишь испугано скулит и прячется. Желает убежать. К истинному. К Джорджу. И это желание настолько всеобъемлющее, что, кажется, отдается куда-то в глубинную связь.       Этот страх Макс не может контролировать. Он глушит даже боль от ударов, хотя он более, чем уверен, что скула припухла, а разбитая губа налилась кровью. Человеческая сторона слишком потрясена происходящим, чтобы пытаться успокоить эмоции и мыслить трезво. Детские триггеры в момент выныривают из тьмы подсознания и накладываются на реальность, лишь больше и больше утягивая вниз.       Макс боится отца.       Макс ничего ему не может противопоставить.       — Не смей при мне произносить его имя, — голос Йоса звучит негромко, но четко дает понять всю серьезность и опасность приказа.       — Я не могу отказаться от связи, — парень не смотрит на отца, глядит куда-то в сторону, всеми фибрами ощущая, как давяще пронзают его висок глаза напротив. — Я уже пытался… — признание как попытка облегчить гнев Йоса. И она не срабатывает, потому что аура лишь больше обвивает его со всех сторон, заставляя поежиться.       — Я и не дурак, чтобы требовать тебя это сделать, — злобно хмыкает тот, делая шаг назад, тем самым давая невольно больше пространства сыну. — Ты подпишешь соглашение, — внезапно твердым голосом добавляет Йос, склоняя голову к правому плечу. Взгляд всё же обжигающий и испытующий.       — Какое соглашение?       Глупый вопрос — не попытка включить дурачка. Это искреннее недоумение и отрицание Макса того, что отец узнал и про эти его проблемы со здоровьем.       — Об отказе от жары и побочках.       — Но…       — Только не говори мне, что ты в самом деле думал над ребенком с Расселлом, — резко обрывает Йос. — Ты подпишешь, Макс, и точка. Я не позволю, чтобы у моих внуков были гены недоальфы.       — Это уже мне решать, — внезапно резким тоном отзывается Ферстаппен-младший, вздергивая подбородком. Несмотря на протесты омега-нутра, он расправляет плечи и делает шаг вперед. — Мне не пятнадцать, чтобы ты решал вместо меня вопросы, связанные с моим здоровьем и моим будущим.       В момент взгляд Йоса становится по-странному заинтересованным. Глаза, горящие красными огоньками, сверкают опасной интригой. Губы растягиваются в ехидной улыбке, оголяя острые клыки. Макс сглатывает ком испуга в горле от вида отца и прикладывает всевозможные усилия, чтобы стойко стоять на месте.       Как бы Йос не запугивал и чтобы не говорил, но решение насчет ребенка — его. И тут он точно знает, что в эту тему не позволит ему лезть.       Внезапно повисшую тишину прерывает звук звонка телефона. Макс первым ведет головой в сторону кровати, где валяется гаджет, и как-то непроизвольно замирает, видя сухое «Расселл» посреди экрана. Йос недоумевает с реакции сына и также быстро глядит на источник звука.       — М-м… Ты только посмотри, — язвительно начинает мужчина, подходя к постели, — неужто чувствует? Неужто это та самая связь?       В который раз лихой смех наполняет номер. Макс поеживается от этого. С неким холодом у сердца наблюдает за тем, как отец двумя пальцами подхватывает телефон. Он рассматривает фото Джорджа, словно впервые, а после кривится, будто это что-то мерзкое.       — И это альфа, — последнее слово звучит, словно что-то оскорбительное, сквозь клыки и с рваным придыханием. В одно движение Йос выключает звук и откидывает айфон куда подальше. — Ладно, вернемся к теме нашего разговора.       — Мне пора на практику, — глухо отзывается Макс, как-то испуганно замечая, что его нутро длительное время молчит. Очень плохой признак. Ферстаппен-старший лениво ведет глазами на настенные часы и хмуро подмечает, что сын прав.       — Ладно, — безэмоционально соглашается он, и разворачивается к выходу. — Но, знай, мы об этом ещё поговорим.       — Не с тобой уж точно.       Злой рык вырывается с оглушающей волной холода. Макс не успевает среагировать, как уже идущий прочь отец резко оборачивается и пихает его в грудь. От этого он пролетает добрых метра полтора и сильно ударяется левой стороной тела о комод. Голова болезненно гудит, и на лбу точно будет синяк, если не шишка.       — Мы. Об. Этом. Ещё. Поговорим. — Грозным и громогласным голосом твердо повторяет Йос, нависая над сыном. Голубые глаза холодно осматривают искривленное болью лицо парня в своих ногах. Вид жалкий: кровоподтеки, которые оставило его фамильное кольцо, припухшая скула, налитая кровью разбитая губа. — Какой же ты слабак, — выплевывает он презрительно сквозь зубы. — Смотреть тошно.       Без капли сожаления или хоть какой-то отцовской любви Ферстаппен-старший делает шаг назад, разворачиваясь на одних лишь пятках.       — Приведи себя в порядок и позвони Хорнеру, что будешь ко второй практике.       Приказ отца, как и хлопок двери, звучит словно сквозь толщу воды. Макс всё ещё полулежит, опираясь о деревянную мебель. Всё тело ноет, болит, вибрирует. Ощущается, как один большой синяк. Но все физические ощущения глушатся воспоминаниями, ассоциациями и мыслями.       «Какой же ты слабак» — вот оно. То, что он слышал с детства. Гребанная правда жизни и шутка природы. Макс — слабый, и это факт. Он не может защитить себя даже перед собственным отцом. Что уж говорить о других?       Медленно он сползает полностью на пол, позволяя прохладе немного успокоить тупую боль. Аккуратно обхватывает себя руками и поджимает колени к груди, словно в попытке согреться. Макс чувствует, как тоненькая слезливая пелена натягивается на глазах, и понимает, что это слезы гнева. А ещё жалости к себе и своей ситуации.       Он жалок.       Он слаб.       Он омега.       Презрительное лицо отца предстает перед глазами, стоит их закрыть. А неприятный хриплый голос звенит в голове неприятностями и напоминанием его ошибок. Триггер срабатывает внезапно, подкидывая калейдоскопом воспоминаний все невыносимые и ужасные случаи из детства.       И самое блядское в этой ситуации, что сейчас, скрутившись в позу эмбриона, подогнув под себя колени и позволяя беззвучным слезам стекать по лицу, Макс невесело осознает одно — его нутро требует защиты.       И оно хочет к Джорджу.       Блядь.       Он действительно слабый.

***

      Пятница. Моторхоум Мерседес. Монреаль. Канада.       10:15       — Только не смей кого-то сегодня подрезать.       — Ну, я же не специально это делаю, — закатывает глаза Кими, поправляя свой гоночный костюм.       — Иногда, кажется, что нет, — фыркает Джордж, позволяя правому уголку губ поползти вверх. Он делает выпад, разминаясь. — Давай так, хотя бы не подрезай наших, — заговорщически подмигивает Расселл, пытаясь скрыть коварную улыбку.       — Это уже более понятная задача, — усмехается итальянец и начинает повторять за старшим упражнения. — И Макса не буду.       — Его как раз для профилактики разочек можешь.       — Сделаю вид, что я этого не слышал, — беззаботно отвечает Кими, одаривая Джорджа каким-то слишком ехидным взглядом. Тот лишь странно косится на парня, выбирая промолчать и ничего не говорить. Мысли о том, что Ландо на посиделках растрепал малому о его истинной паре, неприятно берут вверх. — Он классный.       — Ну да, — со вздохом отзывается Расселл, вспоминая утро прошлого понедельника и долгий разговор. — Ты уже это говорил.       — Но ты класснее!       — Да поздно уже подлизываться, — со смешком закатывает глаза он, выпрямляясь. Половина гоночного костюма безвольно висит на бедрах и издает шаркающий звук при каждом шаге. Джордж подходит к холодильнику и берет бутылку воды. Взгляд убегает в окно, едва ли смазывая по кипящей жизни паддока.       — Я не подлизываюсь, а говорю факт!       Антонелли пытается выглядеть серьезно, но в позиции, где нужно тянуться руками к носочкам ноги, это не особо получается. Расселл лишь усмехается и заостряет внимание на странном румянце Кими на щеках и за ушами ближе к залозе. Что-то малой слишком расслабился за две недели перерыва, раз от обычных упражнений на разогрев тела, так быстро краснеет.       Резкое холодное чувство внизу живота заставляет вздрогнуть. Он едва ли не выпускает из рук бутылку, давясь водой и закашливаясь. Правая ладонь моментально прижимается к диафрагме, вздохи становятся рванными.       Странная вибрация эхом отдается во внутреннее ухо, залоза ритмично пульсирует. Животное нутро со спокойного в момент начинает метаться и беситься. Рычать, лаять и скулить. Четкий природный инстинкт спешить и помочь пробивает словно током.       — Ты нормально? — внезапно обеспокоенно спрашивает Кими. Глядит на то, как старший странно пошатывается, делает шаг назад. Одну ладонь упирает в стену, словно пытаясь удержать равновесие, вторую — прижимает к животу. Неприятно морщится, хмурит брови и встряхивает головой, словно пытаясь убрать наваждение. Нотки холода играют в воздухе.       — Я не знаю, — честно отзывается Джордж. — Что-то нутро бесится… Точнее, буянит. Пытается взять вверх над человеческой половиной.       — Почему?       — Не знаю, — искренний ответ повисает глупым молчанием.       Расселл действительно не знает. Мысли и домыслы — слишком хаотичны, слишком непоследовательны и слишком потеряны. Гребанная природа сейчас пытается взять вверх, отзванивая четким инстинктом в голове. Он не понимает, что происходит. И это крайне пугает всегда собранного и сдержанного его.       Антонелли быстро хватает дежурную бутылку воды с успокаивающей мятой и подходит к старшему, протягивая. Во-первых, он всеми фибрами рецепторов ощущает эту всеобъятную ауру, исходящую от Джорджа, и пытается держать свое нутро не в страхе. Во-вторых, он в шоке, что обязательный атрибут успокоения альф на стартовой решетке впервые пригодился. Обычно их команда единственная, где стюарды при составлении протокола ставят ноль в графе «использовано».       — Твоя аура… Она ледяная, Джордж, — поморщившись, отзывается парень, рассматривая, как лицо британца пронзает гримаса внутренней борьбы.       — Что-то не так… — как на духу лихорадочно выпаливает он шепотом. Осознание пытается пробиться сквозь муры непринятия. — Что-то не так с Ма… моим истинным.       Кими молчит. Внимательно глядит, как Джордж облокачивается бедрами о стенку, машинально откручивает крышечку бутылки и отпивает. Взгляд стеклянный, с нотками безумия и глубинного страха.       — Дай мне телефон, — внезапно указывает он на гаджет, лежащий на столе поодаль. Антонелли повинуется, и в три шага подает нужную вещь.       Расселл крепче сжимает челюсти, открывая вотсап. Бегло листает чаты, а после, чертыхаясь под нос, всё же вводит имя Макса в поисковике. Иконка их чата светится последним сообщением прошлого вторника и его глупым вопросом адреса омега-центра. Невзирая на свою щепетильность и внимательность, Джордж не заметил нужной информации в приглашении, а Ферстаппен на это лишь язвительно спросил: «не было ли это предлогом ему написать?». Сообщение, оставшееся без ответа, теперь отдает странным напоминанием прошлых событий и остро стоящего вопроса «ребёнка».       Серые глаза смазывают по времени в сети — 08:37. Практически два часа назад. Пальцы зависают над буквами. Расселл тяжело дышит, тупым взглядом пиля телефон. Он не знает, что ему написать. Как поставить вопрос, чтобы не звучать глупо? Если нутро буянит просто так, то это будет очередным унижением. Если нет — то на какой ответ он ожидает? Что он сделает?       Кими, молча, стоит рядом. Он скорее внимательно и обеспокоенно наблюдает за старшим, нежели пытается что-то узнать об его истинном. Состояние Джорджа не то, чтобы плохое. Наоборот — прямо сейчас оно явно на пике: истощает невероятную силу и давление. Просто то, как животная часть пытается пробить самоконтроль человеческой половины, изнуряя, — всё же пугает его.       — Может врача? Пусть успокоительное даст? — негромко предлагает он, ловя себя на мысли, что искренне боится. Расселл дергается и с неким изумлением глядит на сокомандника.       — Чтобы я больше не слышал таких предложений от тебя, — ровным голосом отзывается он, и в следующую секунду неприятно морщится. — Блядь.       Антонелли лишь послушно кивает, понимая, что ничего альфе он не противопоставит. Остается лишь наблюдать, как тот вновь утыкается в экран телефона.       Джордж не знает, что писать, но чувствует, что нужно. Точнее, его нутро просто-таки орет об этом. Что-то не так. И это не похоже на то, что было, когда Ферстаппен отказался от их связи. Это другое, более глубокое и животное. Словно сама природа подталкивает действовать. Защищать территорию. Защищать свое.

10:22 [Расселл]:

Макс, понимаю, что

странный вопрос:

но у тебя всё хорошо?

      Он ловит себя на мысли, что будет очень рад даже язвительному ответу по типу: «а у тебя с головой?» или же токсичному: «нахуй ты это спрашиваешь?». Но проблема в том, что серая точка не превращается зеленую, и никто не спешит ему отвечать. Джордж ждет минуту-две-пять, а после недовольно набирает больше воздуха, ведет подбородком в сторону и всё же нажимает на вызов.       Кими всё ещё выжидающе наблюдает за старшим, время от времени напоминая пить успокаивающий коктейль, подпихивая его в руку. Тот на автомате повинуется. И хоть это радует Андреа, который всё же с неким расслаблением понимает, что холод ауры понемногу отходит.       В трубке звучат лишь гудки и никакого намека на ответ. Но надежда умирает последней, и Джордж крепче сжимает челюсти в ожидании. Альфа-нутро скулит и всё ещё отзывается неприятными вибрациями в залозу. Она же эхом пульсирует во внутреннее ухо, словно усиливая природный зов.       Когда оператор говорит о том, что абонент не может ответить на ваш звонок, Расселл позволяет себе зарычать. Тихонько и под нос. Но этого хватает, чтобы Антонелли невольно сделал шаг назад, как-то испуганно рассматривая сокомандника. Джордж на это лишь прикрывает глаза, поджимая губы в тонкую линию.       — Блядь, прости. Я не хотел…       — Тебе лучше? — игнорируя сказанное, искреннее интересуется итальянец. Он внимательно сканирует малейшие изменения на лице напротив. Джордж слишком напряжен и слишком задумчив. Серые глаза бегают по полу у противоположной стенки, а кулаки сжаты до побелевших костяшек. В момент Расселл ловит себя на мысли, что он может сделать кое-что ещё.       — Кажется, да, — бегло отмахивается от Кими старший, начиная идти к выходу. — Так, мне нужно кое-куда сходить.       — Куда?       — К врачу, — безэмоциональным голосом отзывается Расселл, даже не волнуясь, поверит ли второй. — Только никому ни слова об этом, — прежде чем уйти к моторхоуму Ред Булл Рейсинг, бегло бросает напоследок Джордж. Выжидающе глядит поверх плеча, остановившись в дверях.       — Хорошо, — не споря, лишь и кивает Кими. В момент его карие глазенки начинают искриться лукавостью. — Мне и так достаточно того, что я узнал, что твой истинный — он.       Расселл уже хочет что-то сказать, но в момент осекается. Решает не поддаваться на провокацию разговора и сосредоточиться на более важном. До первой практики остается менее часа, и ему нужно убедиться, что с этим голландским подарком от природы ему, всё хорошо.       Он в своих мыслях настолько, что даже не берет самокат, а быстрым шагом, то и дело срывающимся на бег, преодолевает разделяющее их моторхоумы расстояние. Красно-синее здание, сказать честно, не вызывает и облегчения, а только больше подкидывает волнения. Едва уловимого привычного сладкого запаха вишни нет и близко.       Несколько сотрудников команды соперников странно косятся на мимо проносящегося пилота Мерседес. Он даже не удосуживается кивнуть им в приветствии, а лишь быстрым шагом несется к комнате Ферстаппена, оставляя после себе леденящий шлейф тревоги. Два кратких быстрых стука, и никто не отзывается. Ждать Джордж не решается, а просто толкает дверь плечом, оказываясь внутри стерильно чистого помещения. Никаких следов того, что сюда вообще заходили после подготовки к гран-при.       Гоночный костюм Макса аккуратно сложен у дальней поверхности. Косой взгляд на блокаторы дает понять, что они даже не включены, чего Ферстаппен избегает как огня, в попытках скрыть свою истинную суть. Тревога комом подходит к горлу, рука крепче сжимает дверную ручку. Он делает шаг назад и с треском захлопывает её. Мимо проходящие сотрудники лишь недоуменно косятся, не решаясь что-то сказать или предъявить. Джордж глядит на экран телефона в странной надежде, что там будет хоть какое-то оповещение от голландца, но тот лишь мелькает несколькими с инстаграма и сообщениями с семейного чата.       Понимая, что ответов на свои вопросы он здесь не найдет, Расселл крепче сжимает челюсти и отпивает немного успокоительного коктейля, который, благо, в спешке прихватывает с собой. Путь назад он выбирает в обход холлу, где и так вызвал множество недопонимания у людей, и скосить мимо залов для встреч со спонсорами. То ли это знак, то ли удача ему всё же решает улыбнуться.       — Кристиан? — негромко, но с давлением зовет он, замечая впереди широкоплечую спину руководителя Ред Булл Рейсинг. Хорнер, говорящий о чем-то с инженерами, от неожиданности вздрагивает и оборачивается, нахмуренным взглядом утыкаясь в нежданного гостя.       — Джордж? Что случилось? — голос обеспокоенный. Он в пару шагов подходит ближе и, аккуратно подхватив парня за локоть, заталкивает в свой кабинет подальше от любопытных глаз. Громкий хлопок двери даже не вырывает парня из своего странного транса. — От тебя холодом веет за километр, что такое?       — Почему нет Макса? — сразу же выпаливает он свой вопрос, сводя брови к переносице. Мужчина негромко хмыкает и слегка отодвигается от него, рассматривая как-то то ли изумленно, то ли с осознанием какой-то невероятной новости. — Я не обнаружил его в его же комнате. Гоночный костюм на месте, а к практике меньше часа.       — Эм… Он буквально перед твоим приходом позвонил мне и сказал, что приедет на вторую практику. А первую — откатает Арвид Линдблад. Все равно мы планировали вместо Юки посадить на откатку его, но немного переигралось, — размеренным тоном отвечает Хорнер, позволяя себе внимательным взглядом бегать по лицу напротив. Расселл слишком напряжен, и слишком не контролирует свою ауру, что крайне удивительно. — Какая-то странная накладка у Макса, — глаза слегка сощуриваются и впиваются в крепко сжатые до белых костяшек руки Джорджа. Вопрос срывается слегка резко: — А что?       — Ничего, — пару раз Расселл глупо моргает, всё ещё чувствуя, как царапается альфа-нутро в четком требовании найти Макса. — Просто он не ответил на мой звонок и… — он невольно запинается, в момент осознавая, насколько глупый этот весь его порыв. — И это может остаться между нами?       — То как ты ворвался в моторхоум Ред Булл Рейсинг на глазах у всего паддока и работников? — иронично поднимает бровь Кристиан. — Конечно, может.       — Я о разговоре, — устало и с уже более заметными нотками раздражения отзывается британец, нервно перебирая пальцами.       — Да я понял, — оставляя небольшую усмешку на лице, кивает Хорнер. — Может. Но, Джордж, мне не тридцать, чтобы я в это поверил. В то, что ничего не случилось.       Хорнер не давит, но и не отпускает. Просто глядит вопросительным взглядом на парня и ждет хоть какое-то объяснение.       — У меня плохое предчувствие, — всё же сдаваясь, негромко признается Джордж. — Нутро очень сильно буянит, и я не могу его… успокоить. Даже вот, — он поднимает бутылку, — успокаивающий коктейль пью, чего, в целом, никогда не делал.       — Ты хочешь сказать, что у тебя сработало чутье? — недоверчиво-изумленно сощуривает глаза руководитель Ред Булл Рейсинг.       — Я не знаю, — с давлением отзывается Расселл, уже искреннее жалея о том, что всё же рассказал. — Давайте просто закроем эту тему, хорошо?       — Хорошо, — мягко соглашается Кристиан, и сам находясь в странном изумлении. — Это только между нами.       Джордж позволяет себе едва заметно кивнуть в благодарном жесте и сделать шаг назад. Последний взгляд на мужчину отдает какой-то серостью происходящего. Тревога никуда не девается, лишь немного притупливается осознанием — «сработало чутье». Это столь редкое явление в их мире, что звучит даже как-то мифически.       Хорнер молчаливым взглядом проводит парня до тех пор, пока не звучит хлопок двери. Что же, ситуация оказывается ещё интересней, нежели они с Тото предполагали с самого начала.       Громкий вздох срывается в тишину комнаты как-то обеспокоенно и хмуро.       И ничего хорошего, на самом деле, для них здесь нет.

***

      Пятница. Паддок. Монреаль. Канада.       13:47       Джордж замечает Макса внезапно, после пока что первой и удачной практики. При выходе из мотохоума его расфокусированный взгляд бежит вдаль и натыкается на только заходящего парня в паддок. Щелчки камер тут же наполняют пространство между входом и закрытой территорией. Расселл долго не думает — ему нужно понять, что это была за херня с его нутром сегодня утром. Мысль о том, что это действительно может связь и какой-то знак опасности — пугает, но и никак не покидает его голову. Всё же природе известны такие случаи.       Странная нотка искреннего волнения, придавливается недоумением. С каждым шагом, его брови ползут все выше и выше, пока размытая картинка не становится ясной. Разбитая нижняя губа, только посиневшая гематома на лбу, царапина на припухшей левой скуле — у Макса вид такой, словно он с кем-то подрался и проиграл с треском. Альфа-нутро в момент напрягается, и животное желание отомстить тому, кто посмел это сделать, растет в геометрической прогрессии. Джордж морщится, пытаясь мыслить трезво, и лишь с большим усилием затыкает природу.       Но, несмотря на это, он и сам ловит себя на мысли, что ему не нравится это внезапное появление Ферстаппена в таком виде. Конечно, кто, в целом, был бы рад такому состоянию любого человека? Но здесь всё же присутствует странная и едва заметная нить волнения. Мысли хаотично мечутся по голове.       Когда между ними остается метров двадцать, Макс наконец-то его замечает и тут же недовольно ёжится, крепче сжимая свою бутылку в руках. Ведет головой в сторону и отводит взгляд. Между бровей британца пролегают морщины, руки невольно сжимаются в кулаки. Вопросов становится лишь больше.       — Привет, — как-то глухо бросает Джордж, останавливаясь в полу метре от парня. Серые глаза внимательно бегают по увечьям, губы недовольно поджимаются в тонкую линию, а в глазах практически что мерцает красный свет. Боже, связь действительно дала ему правильные ощущения утром. Ого.       — Привет, — дежурно отзывается Макс, даже не подавая ладонь для рукопожатия. Расселл на это лишь хмыкает, покручивая бутылку в руках. Впрочем, плевать. Это закрытая территория, прессы нет — вопросов лишних не будет.       — Что с тво…       — Расселл, ты что-то хотел?       Негромкий, но стальной голос обрывает его попытку задать вопрос. Только сейчас Джордж замечает Йоса Ферстаппена, идущего немного позади. Он выходит из-за спины сына, становясь немножечко впереди, и кладет руку ему на плечо, словно невольно очерчивая территорию. Макс, практически отсутствующий, от этого недовольно дергается, едва заметно ссутулившись, но ничего не делает.       — Да, — едва заметно покачивая головой, всё ещё глухо отзывается Расселл и смазывает недоуменным взглядом по мужчине. Тот и обычно не выглядит крайне дружелюбным, в целом. Но сегодня по необычайному груб, тверд и слишком вражески настроен. — Поговорить с Максом.       — Он занят. Всё же пропустил первую практику и…       — Я спрашивал не Вас, — ровно и четко прерывает его Джордж. Это Йосу не нравится. В момент он расправляет плечи и крепко сжимает челюсти, стальным взглядом утыкаясь в британца. Тот лишь игнорирует и вновь глядит на истинного. — Макс?       — Отец прав, через час практика, а я только приехал и…       — Это займет не больше пяти минут, — уверенно говорит Расселл, крепче перехватывая бутылку.       — Расселл, ты не понимаешь человеческого языка?       — Я не понимаю, почему Вы лезете не в свой разговор, — уже более резким голосом отвечает Джордж. В этот раз он позволяет взгляду Йоса поймать его, но серые глаза и сами глядят со стальными нотами предупреждения.       — Слушай, ты…       — Хорошо, Джордж, мы поговорим, — прерывает эту нарастающую перепалку Ферстаппен-младший.       — Макс, — с давлением тянет Йос, заметно сжимая плечо.       — Я сказал: поговорим, — более грубым, практически, что рычанием повторяет Макс, и ведет плечом, встряхивая ладонь отца. Ледяные ноты альфы тут же отзванивают в воздухе — Йосу крайне не нравится сказанное. Но парень знает: на виду он ничего ему не сделает. И точно не в присутствии Расселла. Почему-то омега-нутро в этом уверенно на все сто процентов. Кстати, оно заметно успокаивается, ощущая едва заметный, но такой уже привычный цветочный запах. — Только не здесь.       — Можем у меня, — спокойно предлагает Джордж. Смотрит на парня, но отводит кулачок с оттопыренным большим пальцем назад, указывая на моторхоум Мерседес.       — Давай, — голос звучит устало и как-то обреченно.       Макс обходит мужчину и первым спешит к вышеназванному зданию, заставляя Расселла не задерживаться подле его отца. Впрочем, тот и сам не горит желанием находиться рядом с этим человеком, отчего лишь презрительно смазывает взглядом напоследок и быстрым шагом нагоняет парня.       Серые глаза замечают едва заметную хромоту на левую ногу, а ещё то, как Ферстаппен переносит весь вес рюкзака на правую сторону. Брови вновь хмурятся, а руки крепче перехватывают бутылку с успокоительным коктейлем.       Макс заходит в мотохоум Мерседес резко и внезапно, отчего большинство сотрудников недоуменно сводят брови. Точно также, как и Тото, стоящий на втором этаже и замечающий эту картину сквозь стеклянную стенку. Джордж появляется через несколько секунд и, не давая истинному остановиться, аккуратно подталкивает за локоть к самому уединенному месту в холле. Ферстаппен дергается и уже машинально хочет зарычать, как голубые глаза впиваются в знакомый британский профиль.       Голландец ловит себя на мысли, что это не отец, и это хорошо.       — Что с твоим лицом? — голос, невзирая на искреннюю попытку звучать без давления и тихо, отдает стальными нотками требования. Макс морщится, крепче сжимая в руках свою бутылку. Звук ломающегося пластика неприятным эхом повисает в холле.       — Всё нормально, — пытаясь звучать как можно спокойней, выдыхает он. — Упал.       — Ага, лицом о чей-то кулак. Несколько раз, — фыркает британец, искреннее поражаясь тому, что кто-то в это может поверить. — Я серьезно спрашиваю.       — А я серьезно говорю, что всё нормально, — голос Ферстаппена озлобленный, предупреждающий, грубый. Он в момент занимает оборонительную позицию: опускает подбородок, расправляет плечи и глядит волком исподлобья. В иной бы ситуации Джорджа это бы потешило: всё же Макс вряд ли когда-нибудь на полном серьезе ему врежет. Но сейчас это лишь больше бесит и заставляет сделать шаг навстречу.       — Макс, повторяю свой вопрос ещё раз: что у тебя с лицом?       — Джордж, повторяю свой ответ ещё раз: всё нормально, — он сощуривает глаза и обдает холодом голубых глаз. — Просто не лезь в это.       — Я и не собирался, — тут же с раздражением выплевывает Расселл, ведя подбородком в сторону.       Глаза в глаза. Два океана, в которых плещутся эмоции. Джордж позволяет себе исследовать радужку, зеницу, пытается заглянуть куда-то вовнутрь, словно в попытке понять мысли. Макс же в момент видит куда больше: сталь, уверенность и нотки то ли беспокойства, то ли чего подобного в глубине напротив. И это по-странному отзывается внизу живота. Омега-нутро желает рассказать, попытаться довериться, открыться. Хочет к истинному. Человеческая половина слишком разбита иллюзиями, чтобы идти у неё на поводу.       В момент Джордж выдыхает, опускает на мгновенье голову вниз, а после, пытаясь угомонить бушующее альфа-нутро, негромко начинает:       — Слушай, Макс, просто если тебе нужна помощь…       — Мне не нужна помощь, — четко отрезает Ферстаппен и морщится от неприятной боли в скуле. — Я не слабый.       — Я этого и не говорил.       — Но помощь подразумевает именно это.       — Нет, не это, — твердо отрицает Расселл. С каждым таким разговором его искренне пугает та величина травмы парня, которая ещё для него скрыта. — Это поддержка в трудную минуту, которая бывает у каждого из нас. Это нормально.       — До этого я отлично справлялся сам.       — До этого мы не были… — Джордж запинается на полуфразе, осознавая, что не может это произнести вслух. Макс напротив лишь более опасливо сужает глаза, отчаянно пытаясь не идти на поводу у мыслей и картинок сегодняшнего утра. Отец слишком глубоко заседает в его голове: слабость нужно искоренять. — Я просто хочу сказать, что мы в этой ситуации на одной стороне баррикад. Я не желаю тебе зла, но и каждый раз пытаться пробить твою броню не буду. Мое терпение небезгранично, Ферстаппен.       — О, так мы продолжаем называть друг друга по фамилии? — игнорируя сказанное, язвительно подмечает Макс, едва ли затыкая животное нутро. Оно рычит и царапается на этот человеческий защитный механизм.       Серые глаза безэмоционально впираются в него. Джордж выглядит устало и как-то невесело. Быть честным, его выматывают эти невольные эмоциональные качели и попытки притереться. Вроде бы он не просто так просил о первом правиле — о «доверии», но ни один из них сейчас ему следовать не хочет. Расселл не может себя заставить сказать об утреннем чутье, а Макс отмалчивается насчет происхождения увечий. Да и ещё вновь к своей ебучей травме о слабости возвращается. И Джордж не тупой, прекрасно понимает, что это будет очень долгий путь попыток пробиться сквозь эти стены друг у друга.       Выдержать этот отстраненный взгляд британца крайне тяжело. Он не давит и не требует. Просто глядит, позволяя серым глазам светиться некой разочарованностью и усталостью. Макс с мнимым недовольством подмечает, что тот в отличии от него в этот момент позволяет себе быть искренним и показывать настоящие эмоции — правда только ему и лишь в глубине глаз. Вся напускная язвительность Ферстаппена сходит на нет. Плечи опускаются, исчезает оборонительность, а взгляд становится более потерянным, пусть и с всё теми же огоньками настороженности.       — Джордж, — негромко выдыхает Макс. Он сдается и пытается заглушить попытки ощениться. Слова отца эхом отбиваются от стенок головы. «Какой же ты слабак.» — Всё действительно хорошо. Спасибо, что… что спросил. Но я разберусь сам.       — Хорошо, как скажешь.       И не давая что-то сказать ещё, Джордж уходит прочь, куда-то в сторону второго этажа и своей комнаты. Ферстаппен не сдерживается: негромко чертыхается под нос и спешит протереть ладонями лицо. В моменте, игнорируя боль в теле, позволяет себе резко взмахнуть рукой и агрессивно сбросить стоящие бутылки с водой на столике рядом. Сотрудники по другую сторону комнаты изумленно на это глядят, но не решаются что-то делать.       Макс не осознает, что злится не в своем моторхоуме. В целом, не осознает, что злится. Голова неприятно гудит, мысли метаются, но посреди всего этого хаоса лишь слова Йоса и картинки утренней стычки. Сама ирония в том, что противопоставить что-то отцу он сам не может, но рассказать Расселлу и попросить помощи — это значит подтвердить его слова.       Замкнутый, сука, круг.       Голландец вздрагивает, приходя в себя. Чей-то пронзительный и испытывающий взгляд впивается ему в висок. Небольшой поворот головы влево, и он замечает всё ещё хмурого Вольффа, стоящего у стеклянной стены на втором этаже. И весь его настороженный вид напоминает Максу, что время уходить.       Омега-нутро жалобно скулит от понимания, что он вновь ничего не рассказал, и затаивается, ведь сейчас вновь придется встретиться с отцом.

***

      Воскресенье. Паддок. Монреаль. Канада.       17:48       Джордж слишком расслаблено и счастливо проходит в комнату для прессы, осознавая приятное: он выиграл первую гонку в этом сезоне. Сначала забрал поул-позицию, потом красиво стартовал, установил самый быстрый круг и выиграл гонку. Да ещё и малой на третье место заехал. Этот уик-энд проходит действительно на славу для их команды.       Он присаживается первым, но не проходит и тридцати секунд, как рядом плюхается Кими, слишком взбудораженный первым подиумом. Он хочет что-то сказать, но Расселл глядит на него с неким отцовским предосторожением, давая понять, чтобы тот не ляпнул чего лишнего.       Макс появляется за минуту. Серые глаза тут же устремляются на лицо. Отёк скулы практически проходит, видна едва заметная припухлость. Царапина покрыта коркой, сигнализирующей заживание, а разбитая губа выглядит не так плохо, как два дня назад. Один лишь синяк всё ещё синий, и, кажется, лишь больше наполняется оттенком. Ферстаппен выглядит не так измученно и избито, как в пятницу, но все равно состояние будто болид проехался.       Альфа-нутро всё ещё тихонько рычит, желая разобраться и отомстить. Но гребанная стена, которую Ферстаппен продолжает выстраивать между ними кирпичик за кирпичиком, заставляет лишь озлобленно наблюдать. Он не будет давить, не будет бегать и тем более не будет что-то делать в обход Макса. Можно подумать, что это обычное уважение. И это так. Только не к границам Ферстаппена, а к себе. Джордж не готов тратить силы и настроение на голландца с тараканами в голове, особенно после нескольких попыток первым сделать шаг навстречу. Он тоже человек, и у него тоже есть проблемы.       Стоит Максу занять место по правую руку британца и смазать безэмоциональным взглядом, как звучат несколько щелчков фотоаппарата. Будто бы за эти два дня, которые он появляется на публике с побитым лицом, не хватает, чтобы сфотографировать всё с разных сторон. Он пытается делать невозмутимый вид, но слишком заметно поглядывающий с обеспокоенными нотками на него Кими, и слишком игнорирующий Расселл заставляют всё же напрячься.       — Джордж, ещё раз поздравляем с победой, — начинает какой-то рядовой журналист, и британец дежурно кивает, — скажите, как в целом ваши ощущения после гонки? Несмотря на то, что вы установили самый быстрый круг, вы по радио говорили о проблемах с тормозами.       — Ещё раз спасибо, — спокойно отзывается он, поднимая микрофон к лицу, — и спасибо за вопрос…       Макс позволяет себе отключить мозги, и практически не слушать, что отвечают его коллеги. Мысли отнюдь не здесь. Кажется, чем дальше всё идет — тем становится хуже. Проблемы лишь прибавляются, стены лишь растут. Он не может собраться и не может что-то решать. Реальность угнетает, прокатываясь не только катком, но и отцовским присутствием.       Если бы Йос и дальше продолжал пропускать гонки, и если бы только Хорнер уволил его с поста внештатного советника — жизнь определенно бы стала лучше. Не проще, но, как минимум, никто не пилил бы внимательным взглядом, стоит только покоситься в сторону Расселла.       Их с отцом разговор, если его можно так назвать, уже два дня висит над ним дамокловым мечом. Йос об этом не вспоминает, но Макс прекрасно знает, что тот делает. Ждет. Так было всегда. С самого детства, отец сначала сильно ругал, а после молчал днями / неделями, давая время сыну самому себя изнурить раздумьями и дойти к пониманию, что он виноват.       Но беда Йоса в этот раз в том, что у Макса есть истинный, и крайне хуевая туча проблем, за которыми всё теряется.       Макс, в целом, теряется.       Проблемы, как снежный ком, накапливаются. Одно тянет за собой другое. За что хвататься и как всё разруливать — он не понимает. Есть пару истин, которые Ферстаппен-младший знает, что не нарушит, но готовности бросаться в бой с головой — нет. Он крайне устает.       — Макс, вы так и не рассказали, что с вами случилось? Возможно, сейчас приоткроете завесу тайны? — негромко звучит вопрос из зала, и все заметно приободряются. Расселл слышит, как парень устало вздыхает и берется за микрофон. Но ничего не успевает ответить, как кто-то вновь попадет голос с крайне ощутимыми нотками смеха:       — Неужто ваши словесные перепалки с Джорджем вышли из-под контроля?       Это заставляет Ферстаппена на мгновенье подвиснуть, а Кими глупо моргнуть и осмотреть сидящих рядом парней. В этот раз не теряется лишь Расселл, который уверенно и быстро берется за микрофон:       — Это неуместная шутка. Все наши ссоры в прошлом, мы давно поговорили и дошли до консенсуса, как взрослые люди, — Макс отмирает и устремляет безэмоциональный взгляд в профиль Джорджа. С виду он кажется спокойным, но с этой стороны ему прекрасно видна четкая и напряженная линия подбородка. Ещё влажные после душа кончики волос, подчеркивающие бледность лица и пару морщин у глаз. Голубые глаза скользят немного ниже, к полоске пластыря и его имени, которое скрыто под ним. — А ещё, у нас сейчас послегоночное интервью, поэтому ваш вопрос Максу, в целом, не к месту, — словно отчитывая школьника, четко добавляет Расселл, сощуривая глаза и обдавая их холодом прессу впереди. Звучит перешептывание: британский гонщик ещё никогда не позволял себе воздействовать аурой на журналистов. Пусть и такую едва ощутимую.       — Джордж, — отодвинув микрофон, негромко привлекает к себе внимание Ферстаппен, понимая, что по факту вся злость парня из-за него. Британец вздрагивает и быстро стреляет взглядом в парня справа. Голубые глаза Макса безэмоциональные, но если присмотреться — в самой глубине зениц мелькает успокоение.       Расселл пытается слишком явно не вздыхать в попытке угомониться, и не прикрывать глаза, чтобы это не засняли журналисты. Натягивает милую улыбку и кивает.       — Простите, адреналин победы ещё не утих, — лишь и отзывается в микрофон он, пытаясь привести в порядок свою ауру. — Следующий вопрос?       Макс лишь глядит на то, как филигранно Джордж натягивает маску для других. Отсюда ему отлично заметно, как четко выделяется от напряжения линия подбородка Джорджа. Как слегка сощуриваются серые глаза и как едва заметные морщины у бровей выдают его раздражение. Он действительно зол на происходящее. И тут непонятно: на него, на того, кто оставил эти увечья, или же на себя, что не может помочь.       От последнего Ферстаппен лишь дергается, понимая, что это вновь его ебучие стены. Точнее, его гребаный отец, с которого всё когда-то началось.

***

      Воскресенье. Отель. Монреаль. Канада.       20:03       Запах чего-то горящего на грани боли, Джордж чувствует ещё до того, как звучат три удара в его дверь. Он замирает, медленно втягивая носом этот сладкий аромат жара, ванильного джелатто и тростника. Брови недоуменно подлетают вверх, руки быстро застегивают замок цепочки — последнего штриха готовности идти на вечеринку в честь победы гран-при Канады. Это странно.       Звук повторяется более слабо. Нутро альфы принимает скорее заинтересованную, нежели оборонительную позицию. А мысль о том, что это Макс, отметается быстро аргументом их совместного приема у врача и тайны его цикла. В момент запах выдергивает его из раздумий, ведь практически начинает походить на сладкую патоку. И эта сладкая патока по-странному играет с его феромонами. Словно блядское соблазнение.       В пару шагов Расселл преодолевает комнату и открывает дверь одним резким движением. Не успевает он осознать, кто перед ним, как в следующую секунду срабатывают рефлексы: правая рука быстро подхватывает друга за спину, чтобы тот не завалился на пол, а собственный запах блокирует напротив стоящего.       — Твою мать, Кими, ты как?       Джордж испуганно глядит на младшего по команде. Тот весь дрожит, потеет и, кажется, находится в бессвязном состоянии, не понимая ничего. Осознание пробивает, словно током, где-то между попытками феромонов Антонелли завладеть его желанием. Это течка. Причем, первая. Не зря он замечал странный румянец парня в течении этих дней.       Ни для кого не секрет, что период дозревания у омег с восемнадцати до двадцати двух лет. До этого они могут просто познавать прелести секса и первой любви, но после, природа в самый неподходящий момент всегда о себе напомнит. Расселл опешивает на пару секунд: он почему-то никогда не задумывался о том, что его сокомандник ещё ни разу не переживал свою жару.       — Я… Мне очень жарко и… Это у меня впервые… Я не знал к кому пойти… Прости, если…       — Так, братец, всё нормально. Не волнуйся, — уверенно, но тихо прерывает этот едва слышный поток сознательности Джордж. Он бегло оглядывается по сторонам, проверяя на наличие свидетелей в коридоре, а после с натиском, но несильно, подпихивает Кими во внутрь своего номера. Тот позволяет себя вести, словно марионетка.       Феромоны Антонелли всё ещё пытаются пробить собранность и закрытость животной половины Джорджа, в попытках вызвать желание. Расселл это стойко игнорирует, блокируя своим запахом. И, несмотря на то, что он и мысли подобной не допускает, в какой-то момент животное нутро это потешает, больше по-доброму. Ведь малой настолько ему доверяет.       — Боже, ты ведь… ты ведь альфа, а я тут… — кажется, что в момент Кими легчает и он приходит в себя. По крайней мере, его зрачки выглядят не так затуманено, а тело уменьшает конвульсии. — Я лучше пойду… Я сделал такую глупость…       — Так, выдыхай и не думай об этом, солнце, — успокаивающим и негромким тоном роняет Джордж, пытаясь заглянуть в глаза. Он успевает ухватить его за плечи, слегка надавливая, как раз в тот момент, когда Андреа разворачивается и намеревается уйти. — Во-первых, я уже связан, у меня есть пара, помнишь? И даже, если бы не было, моему контролю завидуют многие — я точно не буду делать того, о чем бы ты меня в этом состоянии не попросил. А, во-вторых, ты в моей стае, и это в моих обязанностях — заботиться о тебе, пока ты не найдешь свою пару, который бы помогал тебе с этим. Хорошо?       Нельзя сказать, что Кими понимает и половину сказанного. Но желание настолько отдает болью внизу живота, что лишь качает головой, соглашаясь. Он позволяет Джорджу провести себя к кровати и уложить на подушки. Старший бережно снимает обувь, откидывая её куда-то в сторону, и спешит расстегнуть первые три пуговицы. Это действие заставляет Кими вздрогнуть и приоткрыть глаза.       — Это просто, чтобы тебе было легче дышать, малой, — осторожно объясняет Расселл, лихорадочно пытаясь понять, что ему делать раньше. До этого он не сталкивался с жарой у кого-то не из своих партнеров, и лишь с тех немногих рассказов Ландо знает приблизительную механику помощи. Ведь, как бы там не было, отдаться плотским утехам и устроить секс-марафон (с противозачаточными), куда проще и приятней, нежели пытаться потушить жару обычными методами.       Он тянется за влажными салфетками в ящик прикроватной тумбочки и вытягивает сразу же несколько штук. Аккуратным движением Джордж проводит по покрытой потом шее и ключицам парня. Приятный холод заставляет Антонелли блаженно застонать прежде, чем человеческая половина напоминает о нахождении альфы рядом. Он резко затыкается и лихорадочно мотает головой, сдерживаясь.       Расселлу больно смотреть на парня, понимая, что ничем большим не может помочь.       — Если тебе будет легче — я позову кого-то из омег, чтобы ты чувствовал себя в безопасности… Плюс они лучше знают, что нужно делать и…       — Я не хочу, чтобы меня видели в таком состоянии… — хрипит младший, теряясь в сознании. — Это всё же… личное…       — Это естественно, Кими, — негромко выдыхает Расселл, быстро перебирая в голове варианты. — Это нормально и…       — Нет, я не хочу!..       Из груди омеги выходит гортанный рык, что удивляет не только Джорджа, но и самого Кими. Тот широко распахивает глаза, а после хнычет, сворачиваясь в позу эмбриона. Феромоны на мгновенье притупляются, а в следующую секунду Расселла окутывает знакомый сладкий запах тростника и ванильного мороженого. По крайней мере, теперь Джордж знает любимый десерт Кими. Удивительно, что он раньше об этом не задумывался.       Но ему сейчас совсем не до этой мысли. Ему действительно не по себе, когда он смотрит на страдания младшего. И он бы сделал всё, чтобы это облегчить. Кроме связи, естественно. Глупая идея загорается в голове неожиданно, и Расселл, глядя на сокомандника, понимает, что она может сработать, как бы ему не хотелось это делать.       — Хорошо, а если я позову своего истинного? Если пообещаешь сохранить в тайне его имя, то он будет молчать об этом вечере, — утирая влажными салфетками лоб парня, покрытый испариной, предлагает Джордж. Он ловит взгляд карих невинных глаз, полный заинтересованности и усталости. — Он действительно лучше знает, что делать в такие периоды.       — Хорошо… — грудь младшего вздымается в рваных дыханиях. Британец, не думая, быстро расстегивает остальные пуговицы, с неким ужасом подмечая, что за те десять минут рубашка успела прилипнуть к телу из-за пота. — Я обещаю…       — Хорошо, — с заметным расслаблением кивает Джордж, а после тянется за телефоном в кармане джинсов.       Пальцы быстро находят нужный контакт и, минуя функцию «написать», набирают номер Ферстаппена. Звучит несколько гудков, прежде в трубке раздается насмешливый знакомый голос с едва заметным голландским акцентом:       — Неужто соскучился по мне?       — Мне нужна твоя помощь.       — Я не настроен сейчас на секс с тобой — справляйся сам.       — Очень смешно, — саркастически выплевывает Расселл, но нотки страха и обеспокоенности всё же пробиваются в тон голоса. В этот момент, словно что-то чувствуя, Антонелли протяжно и громко хнычет. Джордж лишь бросает краткий взгляд через плечо, вновь искренне злясь, что ничего не может сделать. Макс по ту сторону заметно напрягается.       — Что случилось?       — Кими, — понизив голос, выдыхает британец, поглядывая на паренька, сжавшегося в позу эмбриона на его кровати. — У него первая жара, и я… Я не знаю, что делать…       — Я еду, — прерывает на полуфразе Ферстаппен, и в телефоне слышатся шаркающие шаги.       — Только, Макс, — прежде, чем гудки наполнили б тишину между ними, встревает Джордж. — Он пришел ко мне, как и в любой непонятной ситуации до этого. Но впервые я теряюсь… И он не хочет, чтобы про это кто прознал, поэтому согласился на помощь моего омеги, если он сохранить секрет о его состоянии. Также как и он о твоем имени.       — Хорошо, я понял. Это только между нами, — соглашается парень. — Закажи в номер пока дополнительные полотенца, ледяные компрессы и блокаторы запаха.       Расселл не успевает ничего и ответить, как истинный бросает трубку. Но злиться на это нет времени и сил. Он быстро звонит на ресепшен и перечисляет всё названное Ферстапенном, а после вновь спешит к Кими.       Тот выглядит куда хуже, нежели пять минут назад. Рубашка вся промокла потом, лоб покрыт испариной и к нему прилипли передние кудри. Губы что-то шепчут в бессвязном бреду, глаза прикрыты и слишком остро реагируют на любой свет, а руки дрожат, как у алкоголика с пятилетним стажем.       Джорджу очень хочется забрать боль парня. Но единственное, что он может, это попытаться аккуратно снять мокрую рубашку и утереть спину салфетками. Идти за мокрыми полотенцами — страшно, ибо не знаешь, как среагирует малой на его пусть и минутное отсутствие.       Попытка просунуть руки под бок и вытянуть руку из рукава заканчивается недружелюбным рыком и затуманенным злым взглядом исподлобья. Расселл чертыхается, но ничего не говорит. Лучше уж дождаться Макса, к нему, как омеге, доверия будет больше. Медленно он присаживается рядом и осторожно кладет голову Кими себе на колени. Это действие не вызывает протеста, как и попытка своеобразных компрессов на теле в виде нескольких салфеток за раз. Прохлада успокаивает не только жару, но и запах.       Внутренний альфа недоволен, но Джордж не зря годами вырабатывал свою силу воли. Он даже не глядит ниже живота малого, нарочно игнорируя напрочь мокрые штаны в районе паха. С этим уж точно разберется Макс.       Стук в дверь спустя некоторое время звучит требовательно. Расселл искоса бросает взгляд на часы — прошло семнадцать минут — а после аккуратно кладет голову Кими на подушку, отчего тот болезненно хнычет, и спешит открыть дверь. Макс влетает, как буря, но останавливается спустя два шага, словно спотыкаясь.       Комната Джорджа, его альфы, насквозь пропитана запахом другого омеги. Более того, феромоны соблазнения пульсируют в воздухе, словно им здесь и место. И от этого внутри всё бушует. Инстинкты орут об территории и измене, разум вторит об происходящем. Ферстаппен недовольно сжимает зубы и отрицательно мотает головой.       — Ты нормально? — настороженный голос Джорджа звучит из-за спины.       — Да, просто… Всё нормально.       Расселл самодовольно хмыкает, складывая пазлы воедино, но решает ничего не говорить. Да и в этот момент Кими вновь протяжно стонет, зажимая руки между коленей. Макс тут же отмирает, в пару шагов преодолевая разделяющее расстояние. Парень выглядит крайне плохо.       — Так, нужно, чтобы он принял прохладную ванную или душ, неважно, в общем. Потом переодеть в более комфортное, нежели это, поменять постель — она вся мокрая, и компрессы. Много компрессов.       — Хорошо, — лишь кивает Джордж.       — Сначала нужно хотя бы верхнюю одежду снять, — оглядывая Кими, серьезным голосом, в котором плещутся нотки обеспокоенности, роняет Ферстаппен.       Быстро он обходит кровать с другой стороны. Практически ласково дотрагивается ко лбу парня и с недовольством поджимает губы в тонкую линию. Он крайне горяч, и это плохо. Аккуратно склоняется, но не успевает и схватится за ткань, как Антонелли протяжно стонет, приоткрывая веки.       — Макс? — затуманено шепчет Кими. Даже в этом состоянии он изумленно шире распахивает глаза и хмурит брови, отчего между ними пролегает ямка. Едва уловимый сладкий запах вишни, что переплетается с его тростниковым, дурманит голову. Макс истинный Джорджа?       — Тише, малой. Это секрет, помнишь? — на лице мягкая улыбка, но глаза, полны волнения и страха. Он аккуратно протягивает ладонь и проводит по спутавшимся волосам. — Просто доверься, хорошо?       Но вместо ответа Антонелли переводит удивленный взгляд на Джорджа, стоящего по другую сторону кровати. Тот выглядит не менее напряженным, пусть и собранным, как обычно. В момент он ловит себя на мысли, что это галлюцинации от жары и его сознание вовсе машет рукой, отчего вновь решает прикрыть глаза и отдаться в руки горячке.       Макс и Джордж принимают это за позитивный знак доверия. Осторожно голландец хватает рукав рубашки и тянет на себя, с недовольством подмечая, насколько она мокрая от пота. Боже, первая течка — самая ужасная. Андреа протяжно стонет, неосознанно испуская новую порцию феромонов соблазнения. Комната полнится теперь не только тростником и ванильным джеллато, но и экзотическими нотками жасмина.       — Ты как? — внезапно и негромко спрашивает Макс, бросая взгляд исподлобья на Расселла. На лбу того пролегает испарина. Крохотные капельки холодного пота странно блестят в полумраке комнате, и находят негативный отклик в животном нутре его омеги.       — Нормально, — скупо отзывается британец. На самом деле, сейчас ему приходится прикладывать куда больше усилий, нежели полчаса назад. Жара Кими только набирает обороты. Макс глядит на истинного нечитаемым взглядом, пытаясь найти хоть какой-то намек на ложь. Но стоит всё же признать, что контролировать себя Джордж умеет лучше всех.       Расселл аккуратно приподнимает Кими, чтобы Максу было проще снять второй рукав. Рубашка падает на паркет с характерным звуком мокрой тряпки для пола. Ферстаппен кивает держать малого в таком состоянии, чтобы он мог снять его джинсы. И как только руки касаются ремня, Андреа начинает практически ныть от боли и желания. Макс недовольно поджимает губы, понимая, что ничем особо не поможет, а после быстро дергает ткань вниз, оставляя его в одних трусах.       — Мило, — отступая от кровати, сдержанно комментирует Джордж, при этом рассматривая принт Человека Паука.       — Понравились? — в том же тоне отзывается Ферстаппен. — Буду знать, что дарить тебе на Рождество.       — Ха-ха, — закатывает глаза Расселл, а после немного ведет головой в сторону, сжимая челюсти. Вновь приторный запах, исходящий от напарника, бьет по рецепторам, невольно заставляя его животное нутро рычать в желании.       — Ты как? — всё же повторяет свой вопрос Макс, наконец-то замечая слабину. Джордж лишь отмахивается, давая понять, что сейчас есть проблемы посерьезней. И это в моменте необычайно бесит. И Ферстаппен, кстати, не понимает почему: то ли, что его альфа так реагирует на другого омегу, то ли, что тот не хочет признавать свое состояние.       Внезапно комнату наполняют отчетливые ноты вишни и гортензии, которые, если не перебивают, так хотя бы уравновешивают животную часть Джорджа. Тот на мгновенье опешивает, ощущая, как его внутренний альфа, довольный новыми феромонами успокаивается, затыкаясь нахуй. Секунду он недоумевает, а после резко поворачивает голову к истинному. Макс невозмутим, едва что-то читается на его лице.       — Ты?..       — Пожалуйста.       Расселл лишь заторможено кивает на эту помощь голландца, не зная, в целом, как реагировать. Это искренняя помощь, ведь Ферстаппен видит, что ему сложно? Или это ревность омеги за территорию и происходит невольно, в обход желаний человеческой половины Макса, а не из-за его желания облегчить усилия Джорджа?       — Помоги мне занести его в ванную.       Британец отмирает, слыша эту просьбу. Он глупо моргает и устремляет взгляд на невольного напарника по делу. Макс собран, словно ничего серьезного не случилось, и он только что впервые не заложил первый кирпичик принятия их связи.       — Я сам, — уверенно отзывается на просьбу Ферстаппена Джордж, и аккуратно подсовывает руки под колени и спину Кими. Малой в бессвязном состоянии: едва стонет и хнычет, не в состоянии контролировать свои желания.       — Я не слабый, — в момент ощетинивается Макс, вновь затыкая свое животное нутро.       — Твою мать, — закатывает глаза Джордж, крепче прижимая к себе Андреа, — я этого не говорил. Просто так удобнее и менее травматично. Или ты за ноги, а я за руки, блядь?       Ферстаппен фыркает, понимая, что тот прав. Ему ничего не остается, кроме как выдохнуть и поспешить обогнуть британца, чтобы открыть дверь ванной. После первым юркает вовнутрь и включает прохладную воду, чтобы та набиралась.       Расселл крепко сжимает челюсти, когда ощущает наглую попытку феромонов соблазнения Кими пробить его рецепторы. Альфа нутро недовольно скулит в сожалении, сочувствии и мнимом желании. Как бы там не было, но Джордж остается альфой даже при обретенном истинном и человеческом сознании. Зов и феромоны — это природа. А против природы трудно идти. Но он держится, понимая, что и инстинкты можно затыкать, кто бы что не говорил.       Аккуратно он опускает парня в прохладу мраморной белоснежной ванны. Макс, стоящий подле раковины, тут же спешит придержать голову Кими, чтобы тот, от слишком лиходарочного мотания головой, её не разбил. Не хватало ещё с кровопотерей разбираться.       Джордж делает шаг назад и утыкается глупым взглядом в картину перед собой. Он никогда не думал, что его ванная станет местом, где Кими впервые будет проживать жару, а Макс окажется тем человеком, который вместе с ним ему в этом поможет.       Прохлада заметно успокаивает разгорячившееся тело парня, что отбивается в насыщенности воздуха феромонами соблазнения. Расселл выдыхает, но всё же ведет подбородком в сторону, чтобы не смотреть, когда Макс берется за лейку душа и поливает низ живота и пах малого.       — Тогда, ты тут… — всё же подает голос Джордж, обводит пальцем ванную и полусознательного Кими. — А я пойду поменяю постель и включу блокаторы.       — Хорошо, — Ферстаппен лишь на мгновенье косится понимающим взглядом.       Хлопок двери звучит как расслабление.       Джордж подпирает спиной стенку и прикрывает глаза, шумно выдыхая. Он держит себя в руках, несмотря на воздух, играющий феромонами соблазнения. И он уже видит, как стыдно и неловко будет чувствовать себя Кими, когда всё кончится, и ему крайне этого не хочется. Ведь природа — это просто природа. Он помнит себя после первого периода и ту грань отрицательных эмоций, которые ощущал при выходе из своей комнаты в отцовском доме, и понимает, что долгое время не мог принять стыд.       Запах джелатто больше не пытается пробить его самоконтроль. И здесь определенно заслуга Макса, который позволил себе ему помочь. Вишня и гортензия приятно щекочут залозу, заигрывают с нутром и заставляют его затихнуть. Альфа-Джордж спокоен, просто-Джордж в замешательстве. Хочется верить, что это наконец-то то самое мнимое принятие их связи — хотя бы кусочек. Но радоваться он не спешит. Всё же, как бы не хотелось признавать, но эмоциональные качели со стороны Ферстаппена присутствуют. И это бесит.       Он на автомате меняет постель, открывает окно на проветривание, позволяя свежему воздуху вечера наполнить помещение. Быстро подключает дополнительные блокаторы и находит запасную пижаму для Кими. Конечно, можно было бы сходить в номер малого и взять что-то из его вещей, но Расселл не хочет лишний раз мелькать перед камерами. Да и более, чем уверен, что там его ожидает куда большая волна феромонов желания.       Кратко стучит в дверь, едва приоткрывая.       — Я тут одежду принес.       Макс без комментариев просовывает руку, не позволяя Джорджу увидеть, что творится в ванной, забирает вещи и вновь захлопывает дверь. Расселл лишь терпеливо ждет следующих указаний, не отходя от места.       Через некоторое время дверь открывается и мягкий взгляд Кими — это первое, что он замечает. Волна жара отступила, но ненадолго. И это видно по всё ещё помутневшим карим глазенкам, в которых отбивается и боль, и стыд, и шок. Он как-то виновато глядит на Джорджа, словно извиняясь за свое поведение.       — Всё нормально.       — Я знаю, просто…       Кими вновь сгибается и прижимает руки к животу. Расселл едва вновь успевает подхватить малого. Видимо, его нутро отзывается на столь близкое нахождение альфы рядом.       — Так, быстро его в кровать, — командует Макс, идущий позади.       Джордж не решается что-то спрашивать и огрызаться на этот тон. Лишь быстро кладет парня на свежие простыни и отходит. Ферстаппен присаживается рядом с парнем и взвешенными действиями начинает обкладывать его компрессами, убирая жар. Несмотря на то, что сам он давно не проживал этот неприятный природный процесс, иногда всё же помогает Шарлю, когда тот этого просит. Действия отточены до автоматизма и идеала.       Расселл устало присаживается на пол подле кровати и невесело подмечает — это будет длинная ночь.       Где-то за час стоны боли и желания от Кими практически сходят на нет, феромоны успокаиваются. Малой засыпает, но даже эта умиротворенная маска время от времени искривляется гримасами мучения. Парни заметно выдыхают, позволяя напряжению уйти со спины и плеч.       Тьма комнаты, которая озаряется лишь светом ночного города, на удивление, не давит. И они находят упавшую тишину необычайно спокойной.       — Ты ведь можешь.       — Что?       — Притупить боль запахом. Сделай это, чтобы ему полегчало, — словно в этом нет ничего такого, ровным голосом говорит Макс. Расселл глубоко вздыхает, на мгновенье прикрывая глаза. Будто бы он об этом не думал, блядь.       — Альфы это делают для истинных, и запах остается надолго. Если, например, завтра он встретит своего альфу, тот может от него отказаться. Ты не забыл об этом нюансе? Никакие блокаторы не помогут.       — Я думаю, что если альфа адекватный — он поймет. Не прошлый век, всё-таки, — Ферстаппен мягко проводит полотенцем по дрожащей шее Кими, и Джордж ловит ту странную нотку мягкости, которая загорается в его глазах. — Мы объясним.       — Ладно, — сдается британец, — только чтобы малой не страдал.       Расселл всё ещё не слишком уверен в этом действии, но очередной болезненный стон, который вырывается из груди Кими, заставляет его сердце сжаться, а внутреннего альфу заскулить. Инстинкты главы стаи требуют помочь. Он выдыхает. Шумно и с некой обреченностью. Пытается расслабиться, но что-то человеческое в нем противиться. Боится за малого и его потенциальную связь. Всё же животное побеждает. Нехотя, но Джордж позволяет успокаивающим феромонам сорваться в воздух и заискрится резкими порывами.       Цветочный запах постепенно доходит к рецепторам Андреа и снижает боль. Складка между бровей разглаживается, руки перестают трястись. Гримаса крайнего мучения сменяется невесомым умиротворением. Парень заметно успокаивается, сворачиваясь в позу эмбриона и утыкаясь в руку Макса. Это его потешает, заставляя невольно улыбнуться.       Джордж молчаливо наблюдает. Скользит глазами по тому, как уголки губ Ферстаппена подпрыгивают вверх. Как он едва заметно дергается, морщась, видимо, от тупой боли раны. Замечает, как сверкают странной теплотой сейчас его глаза, почти что темно-синие в полумраке комнаты. И глядит, как ласково Макс проводит ладонью по кудрям Кими.       В момент голландец шумно втягивает носом воздух и на мгновенье хмурится. А после утыкает удивленно-заинтересованный взгляд в Расселла:       — Лаванда?       — Почему так удивленно?       Серые глаза находят голубые напротив. В них тлеет странный огонек интереса и попытки чего-то понять.       — Не знаю, — негромко отвечает Макс, и его плечи подскакивают в неоднозначном жесте. — Я думал, что это будет что-то древесное. Может кедр или сандал.       — Только не нужно отвергать нашу связь, из-за того, что тебе не понравились мои феромоны.       — Я не сказал, что мне не понравились, — быстрее, нежели успевает подумать, отзывается Макс. За секунду его глаза становятся шире при осознании невольного признания. Лукавую и, откровенно, довольную маленькую усмешку Джордж и сам скрыть не может. — Да иди ты.       Расселл лишь на этот озлобленный выпад поднимает руки вверх, а после вновь опускает их на колени, перебирая пальцы. Тень улыбки никуда не исчезает, лишь делает черты лица более мягкими.       — Почему-то я уверен, будь мы поменяны местами, и Оскар, например, помог мне, как омеге, таким способом, ему бы прилетело быстрее, нежели он успел бы открыть рот и что-то объяснить.       — Ты думаешь, я б ревновал тебя? — смешок слетает с губ Макса, когда он слегка склоняет голову.       — Я бы мог сказать, что это природа. Но беда в том, что ты не любишь, когда трогают твое.       Взгляд Ферстаппена нечитаем. Он глядит прямо, поверх Кими, на сидящего на полу напротив кровати и подпирающего стенку Джорджа, своего альфу. Серые глаза, полны льда, и чего-то ещё. Невесомого. Нечитаемого. Сдержанного. Быть честным, эта нотка, присущая британцу, уже искренне его заебывает. Не сказать, что он пытается пробиться сквозь муры истинного, но понимать, что же тот, в самом деле, думает и ощущает в тот или иной момент, ему хочется.       — Почему ты думаешь, что знаешь меня?       — А почему ты думаешь, что знаешь меня?       Вопрос на вопрос. Настолько уже привычная для них динамика, что никто и не спешит стушеваться.       Тишину комнаты прерывает телефон Джорджа. Он дергается и быстро ныряет рукой в карман, чтобы отключить звук — малой только недавно успокоился, отдавшись сну. Макс лишь молчаливо наблюдает, продолжая невесомо поглаживать плечо Кими.       — Блядь, — не сдерживается Джордж, прикладывая два пальца к переносице. Замечая вопросительно поднятую бровь Ферстаппена, кратко объясняет: — Это Вольфф. Я совсем забыл о праздновании и спонсорах.       — Ты можешь идти, — спокойно предлагает Макс, прекрасно понимая, что это значит, — я побуду с Андреа.       — Я никуда не пойду, — тоном, словно это очевидно, отзывается Расселл. — Малой мне доверился, а я его брошу?       — С ним буду я.       — Все равно, — отрезает Джордж, принимая предложение Ферстаппена, как личное оскорбление. Макс это замечает и невольно хмурится, но ничего не говорит. Лишь делает странную пометку подумать об этом позже. Глядит на то, как второй всё же принимает звонок. — Да?       — Расселл, мать твою, где тебя черти носят? Уже одиннадцать, а торжество происходит без виновника, блядь! Я уже не могу спонсорам лапшу на уши вешать! — злобный крик австрийца из динамика слишком громкий, что его слышит даже Ферстаппен. — И ты не знаешь, где Кими? Тот трубку не берет!       — Тото, — устало вздыхает Джордж, выпрямляя ноги, — у нас небольшая накладка вышла, и мы не придем.       — С какой это кстати?!       — У малого… — он запинается, и серые глаза ускользают к мирно спящему на его кровати парню. Кими такой сейчас беззащитный, потерянный щенок, что отцовские инстинкты трудно подавлять. — У малого первая жара, и мы решаем эту проблему.       — Мы? — в момент как-то испуганно переспрашивает Вольфф, рисуя в голове совсем не те картинки, которые нужно. Это понимает и Джордж, слишком поздно себя одергивая из-за неправильной формулировки ответа.       — Я и Макс, — устало объясняет он, замечая, как напрягается Ферстаппен, слыша свое имя. — Кими спит, но эта была лишь первая фаза, поэтому, скорей всего, к завтрашнему вечеру не стоит, в целом, его и меня беспокоить.       — Господи, как не вовремя, — обеспокоенно цокает языком австриец, глубоко вздыхая. — С ним хоть всё хорошо?       — Да.       — А с тобой? — голос звучит более тихо, с нотками понимания и осторожности.       — Да, всё под контролем.       — Хорошо, — лишь и отзывается Тото. — Держи меня в курсе, и если что-то понадобится — набирай.       — Хорошо, — кивает Джордж, словно руководитель может это заметить. — А что со спонсорами? Малой просил никому не говорить о его состоянии, но тебя нельзя было не поставить в известность.       — О них забудь и не волнуйся. Я что-то придумаю, — уверенно отвечает мужчина. — Как минимум, на праздновании нет не только вас, но и Макса, а придумать легенду, что вы решили отметить где-то втроем — не сложно.       — Вот именно, что легенду, учитывая наши отношения.       — Как там вас называют в твитере? Разведенные родители? Вот и разведенные родители решили своему ребенку праздник устроить в честь первого подиума, — насмешливо фыркает Вольфф, в момент полноценно расслабляясь. Джордж лишь устало закатывает глаза, понимая, что руководитель точно в восторге от ширины всевозможных шуток. — Ладно, следи за Антонелли. Головой отвечаешь.       — Слушаюсь, мам.       И прежде, чем Тото что-то язвительное сказал бы в ответ, Расселл сбрасывает звонок, устало откидывая голову назад.       Макс лишь глядит. Пронзительно и как-то понимающе. Скользит голубыми глазами по блеклому во тьме силуэту, и пытается отбить этот образ в своей памяти. Джордж без маски. Без гребанной отстраненности и сухости. Одна лишь усталость и искренность, которая наполняет его тело. Почему лишь сейчас он как-то невесело осознает, что у Расселла присутствует искренняя преданность людям вокруг. Важным ему людям.       Это подкупает, но одновременно и пугает.       Ферстаппен всё ещё ощущает остатки этого непоколебимого желания, практически, что зова Джорджа, в момент ссоры с отцом. Они теплеют внизу живота, словно блядское напоминание его слабости. Его нутро в то утро скулило и желало истинного. Оно хотело, чтобы альфа пришел и защитил.       Это пугает Макса. То, насколько уязвимым он чувстовал себя и насколько хотел поддаться животной половине.       — Предлагаю дежурить по очереди, — наконец-то решается прервать тишину он, отмахиваясь от раздумий. Джордж от этого дергается и утыкается затуманенным взглядом в парня напротив. — Компрессы нужно менять, как и контролировать водный баланс с температурой тела, а два дня на ногах без сна с попытками сдержать феромоны малого ни ты, ни я не вывезем.       — Ты прав, — глухо отзывается тот. — Тогда ты первый отдыхай, а я пока стадия не слишком глубокая — постерегу.       Ферстаппен уже хочет что-то возразить, но понимает, что тот прав. С очередной волной жары — он справится лучше, а по расчетам она должна быть где-то под утро. Да и усталость уже с ног валит. Всё же и его избитое тело требует больше сил на восстановление.       Аккуратно он опускается на спину, и тут же позволяет мягкой улыбке осветить его лицо. Малой, словно чувствуя защиту, невольно пододвигается ближе и утыкается в плечо, сворачиваясь калачиком. От его тела исходит едва выносимый жар, но вполне типичный для этого состояния. Ферстаппен невесомо второй рукой проводит по его кудрям, а после прикрывает глаза.       Джордж лишь наблюдает. Подпирает спиной комод и ощущает приятную прохладу, отдающуюся в затылок. Мысли уносят куда-то далеко.       Эта не озвученная сдержанность в их с Максом отношениях и не думает исчезать. Все его попытки достучаться к нему — проваливаются. И не сказать, что Джордж сильно уж горит желанием залезть и укрепиться в жизни истинного, но эмоциональные качели его заебывают. Хочется обычного человеческого общения.       А ещё его пугает связь. Их глубинная связь, которая проявилась утренним инцидентом. Он знает, что такое бывает, и даже знает людей, у которых это есть. Но в современном мире — это редко встречается. Своеобразная эволюция, как с зубами мудрости: зачем природная защита, если властвует гуманность?       Но те ощущения, которые Джордж переживал, были чем-то необъяснимым, новым и пугающим. Искренний страх за истинного, желание помочь… И он едва ли мог это сдержать, чтобы не сделать херни. Он в замешательстве. Как бы, нужно радоваться, что его суть настолько сильная, но с другой — это как раз то, чего он никогда не хотел. Мнимая власть над другими, над истинным. Сейчас он даже склоняется к мысли, что Максу и не стоит знать о его чутье, чтобы тот вновь не вывернул это в сторону своей травмы со слабостью.       Из раздумий вырывает негромкое хныканье. Джордж тихонько встает на ноги и подходит к Кими. Он едва заметно ворочается, брови хмурятся, а между ними пролегает морщина. Ему снится кошмар, а ещё истязает природа. Аккуратными движениями Расселл убирает старые компрессы и кладет новые. Убирает и прилипшие кудри со лба и как-то по-отцовски нежно проводит по копне каштановых волос. Как же ему хочется забрать все страдания малого себе.       Невольно взгляд бежит дальше. Тихонько посапывающий Ферстаппен в его кровати сейчас выглядит до жути сюрреалистично. Макс умиротворен и впервые за долгое время эта маска агрессии и потерянности не дотрагивается его лица. Он настоящий: едва сводит брови от какого-то сна, приоткрытые пухлые губы и трепечущие ресницы. Животное нутро неприятно тянет, когда Джордж вновь бежит взглядом по ссадинам и ранам. Он не знает, кто это сделал, но понимает одно: кто бы то не был — ему не поздоровится. И пусть даже его имя Джордж узнает через двадцать лет.       Руки сами непроизвольно сжимаются в кулаки, челюсть напрягается. Пусть Макс сейчас его и отгораживает от этого, закрывается и молчит, но Джордж терпеливо будет ждать, когда же стены наконец-то упадут, и они будут действовать, как одна команда. О чем-то большем — он и боится думать.       Аккуратно Расселл подхватывает рядом лежащий тонкий плед, поддаваясь на глупый порыв, и невесомо укрывает голландца. Несмотря на то, что Кими рядом, словно тепловая станция, в комнате прохладно из-за открытого окна. Макс невольно ворочается, а после подтягивает ткань выше к шее, укутываясь. Джордж беззвучно хмыкает на это, наблюдая за редким спокойствием на лице голландца.       Что-то внутри едва заметно тянет. Приятно и мягко. Где-то в районе третьего ребра, может чуть глубже. Ощущается, словно островок тишины в бушующем мире, и это чувство хочется беречь. Уголок губ сам по себе ползет вверх в невесомой улыбке, сталь взгляда смягчается, уступая странному теплу.       — Ещё ебальник его сфотографируй себе на телефон, блядь, — негромко фыркает себе под нос Расселл, словно приходя в себя. Вновь отстраненно глядит на результат своей работы, не позволяя себе чувствовать ровным счетом ничего.       Резко оборачивается на одних лишь пятках и спешит в ванную, окончательно затыкая животное нутро.       Ему, определенно, нужно охладиться.