в мире наоборот

      Вторник. Негоночная неделя. Отель. Монреаль. Канада.       08:01       Макс просыпается первым. Чувствует, как затекшая шея неприятно вибрирует и немеет. Негромкий стон боли срывается с губ в тишину номера, и он морщится от усталости, которая тут же наполняет тело. Аккуратный поворот головы в сторону, и он замечает Кими, лицо которого больше не искривляет гримаса боли и мучений. Наконец-то тот спокоен в своем сне. Никаких морщин между хмуро сведенных бровей и искусанных до крови губ. Конечно, старые раны алеют на юном лице, но новых — не прибавилось.       Есть ещё что-то, что радует не только Макса, но и его нутро. Запах. Точнее, полное его отсутствие. Наконец-то помещение не полнится феромонами тростникового соблазнения, вишневого успокоения или же холодной аурой. Один лишь едва уловимый цветочный запах Расселла, что, в целом, не удивительно, ведь это его номер. Все лишние ноты исчезают, словно их и не было, позволяя дышать на полную грудь.       Тихо, чтобы не разбудить второго, Ферстаппен встает на ноги и оглядывает спальню. За эти полтора дня щепетильно убранный и чистый номер Джорджа начинает походить на маленький хаос. К слову, даже с ним педантичность Расселла вчера пыталась бороться. Использованные компрессы скинуты в одну небольшую кучку у подножья кровати. Пустые бутылки собраны в большой бумажный пакет и подпирают кресло. Грязные полотенца и постельное белье Джордж с крайней брезгливостью (или же от того, что они насквозь были пропитаны запахом Кими — Макс так и не понял, на самом деле), засунул в корзину для белья. Но из-за того, что табличка «не беспокоить» уже второй день висит на дверной ручке — никто её и не забирает, а крышка перестала закрываться уже после третьей волны жары.       Блокаторы мигают желтым, оповещая, что скоро разрядятся, и сейчас это не вызывает волнения по одной простой причине: Кими в порядке, первая встреча с природой окончена. Сквозь приоткрытое окно доносятся звуки утреннего города, а солнце понемногу всё заливает светом.       Макс разминает шею, ощущая, как она неприятно гудит и болит. Всё же эти полтора дня были настоящим вызовом не только для Антонелли, но и для них с Джорджем. В целом, удивительно, как они спокойно сработались, в попытках помочь Кими перенести жару как можно спокойней. Возможно, это потому, что они практически не говорили, ведь меняли друг друга в дежурстве, бодрствуя по очереди. Но за кавычками всегда оставалась не озвученная договоренность помощи другому.       Проснувшись где-то под утро в прошлую ночь, Макс обнаружил себя, укрытым пледом, что было кстати, ибо в комнате, несмотря на горячего Андреа под боком, было прохладно. Расселл же никак не прокомментировал его недоуменный взгляд и просто сказал, что пойдет спать на диван в гостиную, но попросил разбудить, если понадобиться помощь. Ферстаппен, в свою очередь, прикинул приблизительное время пробуждения второго и заказал ему завтрак. Джордж слишком удивился тому, как за пятнадцать минут после замены компрессов, проверки температуры у малого, своей чистки зубов и параллельного осознания голода, которое отдавалось неприятной болью в животе, в дверь постучали, и работник отеля вкатил тележку с завтраком и, самое главное, с «Earl Grey». Его любимый чай, который всегда идет выше кофе и остальных напитков.       Недоумение и вопросы британца ушли, стоило ему взглянуть на мирно посапывающего подле Кими Макса. Не сказать, что это было странно, — всё же человечность никто не отменял — но это было неожиданно. Во время своей вахты он позволил себе быстро спуститься в ближайшую кофейню у отеля и купить Ферстаппену фильтр, который тот литрами может глушить в паддоке, чередуя с «Ред Булл». Оставив на столе в спальне, Джордж лег отдыхать, пытаясь слишком не думать о происходящем и их странном, непредвиденном сотрудничестве. Макс же на ещё теплый напиток странно покосился, ощущая, как желание разбудить коллегу по несчастью и спросить, откуда он, черт возьми, это узнал, внезапно накрыло с головой. Но Расселл спал, обхватив себя руками и уткнув лицо в спинку дивана. К слову, в какой-то момент голландцу, в целом, стало его жаль, ибо рост Джорджа не особо позволял ему занимать удобные позиции во сне, а он уступил им свою кровать.       При воспоминании этого нюанса, Ферстаппен вздрагивает, словно возвращаясь вновь в реальность, а после тихонько спешит в сторону гостиной, чтобы проверить спит ли британец. В три ночи их графики всё же пересеклись, ибо последняя и самая активная волна жара Кими заставила Джорджа разбудить Макса и попросить помощи не только с малым, но и феромонами соблазнения, которые куда активнее истязали его рецепторы. За час всё закончилось, и они как-то торжественно выдохнули, наконец-то соглашаясь с тем, что можно расслабиться и уйти отдыхать. В любом бы случае, Ферстаппен, спящий подле Андреа, почувствовал, если они бы ошиблись.       Они не ошиблись. Жара, действительно, прошла.       Макс как-то добродушно хмыкает, когда замечает картину перед собой. Расселл спит. Поджав ноги под себя и сложив руки под щекой, словно ребенок, видит какой-то недобрый сон, не позволяя морщине между нахмуренных бровей разгладиться. Тень усталости отбивается в его синяках под глазами и напряженной линии челюсти, покрытой двухдневной щетиной. Даже во сне он не может перестать быть отстраненным и сбросить ебучую маску.       «А может и нет никакой маски?» — внезапно серьезно тянет внутренний голос, заставляя Макса взглянуть на парня под другим углом. Омега-нутро молчит. Оно и само истощенно этими американскими горками запахов и попытками не потеряться в окружающей среде. С одной стороны — это потешает Ферстаппена, который наконец-то отдохнет от своих попыток заткнуть или сдержать его. С другой стороны — это пугает, ибо он давно не ощущал себя таким пустым и усталым. Нет сил реагировать даже на запах Джорджа. Или же и его не слышно?       В любом случае, Макс понимает, что нужно восстановить силы. Сделав заказ завтрака на троих, он лениво принимает душ, ощущая, как горячие струи воды, приятно убирают усталость и ломоту в теле. Он позволяет себе ни о чем не думать: ни о каких проблемах со здоровьем, отцом или же Расселлом. Ему нужно отдохнуть от раздумий, выдохнуть и дать голове перестать гудеть.       За двадцать минут никто из парней всё ещё не просыпается, но зато привозят заказ. И Макс успевает впустить работника отеля до того, как тот бы повторяющимся стуком разбудил кого-то. Порция завтрака, состоящего из крок-месье, зеленого салата и фруктов, дает понять Ферстаппену, что он крайне голодный.       Сидя на кресле перед журнальным столиком и поглощая еду, парень то и дело косится на спящего на диване рядом Джорджа. За это время его лицо всё ещё искривляет гримаса то ли раздражения, то ли недовольства, моментами отдающая в тревогу. Но даже, несмотря на это, обычное бледное лицо британца освещает естественный сонный румянец. Голубые глаза с неким интересом исследуют столь редкое явление, словно в попытке отбить эту картинку в своей памяти.       Ферстаппен лишь вздрагивает, когда слышит скрип дивана.       — Доброе утро, — хрипит Джордж, пытаясь прогнать сон. Быстро моргает, сдавленно сглатывает, чувствуя, как неприятно першит в горле. — Сколько времени?       — Полдевятого, — негромко отзывается Макс, откидываясь на спинку кресла. В руке дымящаяся чашка с кофе. — Рано, можешь ещё поспать.       — Очень заманчивое предложение, — с зевком отвечает парень и больше перехватывает одеяла руками. Натягивает на плечи и глядит то ли слишком недовольно, то ли слишком в прострации. В любом случае, выглядит он, словно насупленная сова из мультфильма старой рисовки. Ферстаппен позволяет себе кратко засмеяться, замечая этот вид. — Что?       — Ничего, — мягко кивает голландец, нарочно медленно делая глоток напитка. — Просто у тебя такой вид, словно ты хочешь кого-то убить.       — Ага, тебя в первую очередь, — с очередным зевком фыркает Расселл, невольно втягивая носом аромат еды. — Я всегда такой по утрам после бурных ночей.       Ляпнуть тупую и нервную шутку: «приму к сведению на будущее», Макс не успевает. То ли здравый ум, то ли инстинкт самосохранения нажимают на кнопку «стоп». Джордж вновь зевает и одним резким движением принимает сидячее положение, отбрасывая одеяло в сторону. Слышится хруст шеи, когда он начинает её разминать.       — Я завтрак заказал, — в попытке чем-то заполнить эту тишину, роняет Макс, указывая рукой на тележку. — Надеюсь, ты любишь сэндвичи.       — Мне сейчас нужен кофе, — устало произносит Джордж, упираясь двумя руками по обе стороны от себя. — Как малой, кстати? — он бросает многозначный и обеспокоенный взгляд сквозь открытые двери на свою кровать в спальне, замечая вздымающееся одеяло и копну каштановых волос.       — Нормально, — спокойно кивает Макс, а после поддается на свой порыв и быстро наливает с кофейника фильтр собеседнику. — Температура в порядке, водный баланс под вопросом, но он скоро проснется и выпьет сколько там нужно его организму… Поэтому, в целом, мы справились.       — Я до сих пор в шоке, что это реальность, — честно бормочет себе под нос Джордж, подхватывая чашку. Пару секунд он рассматривает темную жидкость, а после, словно осознавая что-то, взглядывает на Макса, ловя своими глазами его. — Спасибо тебе.       Голос негромкий, но искренний.       — За что? — глупо моргает голландец. Он выглядит так, словно, в самом деле, не понимает. Слегка сводит брови и глядит на собеседника поверх чашки, в попытках постичь эту открытость на лице напротив.       — Что не проигнорировал и помог, — спокойно пожимает Расселл плечами. — Как бы мне не хотелось признавать, но я бы действительно без тебя не справился. Это факт.       — Это меньшее, что я мог сделать, чтобы облегчить жизнь Кими, — Макс пытается звучать ровно, но голос предательски фонит. Он обхватывает двумя руками чашку и на мгновенье взглядывает в темную каламуть. — Да и мы же «типа партнеры», — с усмешкой в глазах добавляет он, позволяя себе приподнять правый уголок губ.       Джордж в ответ лишь глядит. Долго и нечитаемо. Практически безэмоционально. Изучает эту мягкость, переплетенную с некой осторожностью, на лице Ферстаппена и вспоминает тот первый разговор, когда впервые произнес эту фразу. Тогда он подразумевал «партнеры по общему делу», теперь же эта фраза понемногу становится серой, приобретая оттенок серьезности и другого значения.       Партнеры по жизни. Партнеры по природе.       Едва заметно встряхивает головой, избавляясь от раздумий, что совсем не к месту в этот момент, и делает первый глоток. Горечь кофе заставляет поморщиться и несколько раз причмокнуть, словно в попытке избавится от вкуса. Она действительно заметно бодрит, но не в том плане, что он хочет.       — Как ты пьешь эту гадость?       — Ртом. Мне его природа дала, — с невесомой усмешкой отвечает Макс и нарочно протяжно отхлебывает. Расселл косится на это с нескрываемым отвращением. — Ты же сам попросил кофе.       — Я люблю, когда он более кислый, а не горький, — пожимает плечами Джордж, отставляя чашку, а после хмурится, словно вспоминая что-то. Взгляд падает на другой чайник, стоящий на тележке поодаль. — Откуда ты узнал, что я люблю «Earl Grey»?       — Ты британец — это очевидно, — тоном, словно в этом нет ничего такого, отвечает Макс, а после, видя, как Расселл уже открывает рот, чтобы сказать что-то язвительное насчет стереотипов, закатывает глаза. — Да ты с подростковых лет им только и заливаешься. Помню, как однажды после соревнований все радостно пили шампанское, ибо нам наконец-то позволили это сделать, а ты, словно английская королева, в углу манерно попивал этот чай. А! Ещё ты так противно колотил ложкой, словно нарочно привлекая внимание к своей персоне.       Джордж глупо моргает, осознавая сказанное. Макс запомнил эту деталь ещё с времен того, как они были в одной команде? Более десяти лет назад? Он правильно понял или же это глюки после сна и тяжелой жары Кими?       — Ты помнишь, что я люблю этот чай ещё со времен одной команды? — медленно и недоуменно подытоживает Джордж, смотря так, словно видит перед собой привидение, а не Макса. Тот, к слову, и не думает, что это странно, пока второй не произносит это таким голосом.       — Ну да, а что такое? Бывают же ненужные моменты, которые навсегда отбиваются в памяти, — он неловко пожимает плечами, а после решает быстро перевести стрелки, чтобы не закапываться в этом разговоре. — Меня больше интересует, откуда ты про фильтр узнал?       — Если ты думаешь, что твои чередования его с «Ред Булл» в паддоке незаметны, то ты очень ошибаешься.       — Я не пью фильтр публично.       — Но я же это вижу.       — Может, ты просто пялишься на меня?       — Ну да, делать мне больше нечего, — фыркает Джордж, закатывая глаза. — Конспиратор из тебя хуевый — вот и весь секрет.       — Да иди ты, — раздраженно цокает языком Ферстаппен и запихивает в рот остаток своего сэндвича, чтобы показать — разговор окончен.       Расселл с неким недовольством подмечает, насколько это детское поведение, но решает ничего не говорить, чтобы не ссориться ещё больше. Медленно берет новую чашку, наливает чай, а после хватается за крок-месье. Он уже остыл, но всё также хрустит и приятно отзывается в вкусовых рецепторах.       Завтракают в тишине. Лишь время от времени поглядывают друг на друга. Им бы хотелось сказать, что украдкой, но каждый чувствует этот нечитаемый взгляд на себе, когда отворачивает голову от второго. Чем-то эта беззвучная игра в шахматы напоминает их игнорирование слона в комнате, когда они знали, что истинные друг друга, но никто не решался говорить. Сейчас же причина другая — странная, практически спокойная коммуникация, за время которой каждый палит то, что помнит по привычке своего недруга.       Когда молчание уже настолько начинает душить, Джордж всё же поднимается на ноги и позволяет себе пройти в спальню. Недопитый чай берет с собой. На мгновенье задерживается в дверном проеме, втягивая воздух носом. Феромоны соблазнения не только отступили, но и исчезли, впрочем, как и нотки боли. Остается лишь его цветочный запах, исходящий, по большей мере, от Кими, и едва ощутимая нить вишни. В мгновенье это вызывает предательскую улыбку, которую он тут же прячет в глотке чая.       «Какого хуя?» — шипит внутренний голос на то, как животная половина ехидно потешается феромонам Ферстаппена.       Расселл подходит к кровати и оглядывает Андреа. Тот спокоен и умиротворен. Усталость показывается лишь в слегка нахмуренных бровях и глубокой ямке между ними. Если верить Ландо и его рассказам о жаре, то малой проснется крайне истощенный и убитый своим состоянием. Не сдерживается и всё же кладет ладонь на лоб Антонелли, чтобы окончательно убедиться в том, что тот, в самом деле, не горяч, и всё позади.       — По десятибалльной системе, насколько тебе было стыдно после первой жары? — внезапно негромко спрашивает Джордж, оборачиваясь к Максу, всё ещё сидящему в кресле и листающему что-то в телефоне.       Тот замирает. Воспоминание неприятным комком подходит к горлу. Его всегда радовало то, что о первой жаре отец узнал уже постфактум, когда Леклер, после долгого скидывания его звонка, под утро второго дня, всё же ответил и сухо сказал факт произошедшего. Шарль, как настоящий друг, терпеливо и понимающее помог пройти сквозь это, совсем не заикаясь о том, что это слабость или чего подобное. Это — их физиология. Природа. Вот и всё.       — Если бы не Шарль рядом — то было бы сто, а так восемь, — искренне отвечает тот, понимая, что и в шутку это не переведешь. Расселл хмурится, ощущая эту практически неуловимую нотку горечи. И не только в голосе. Запах Макса пошатывается, наполняется резкими нитями горечи.       — А у меня — десять. Мой первый период произошел в родительском доме, — выдыхает Джордж, хотя Ферстаппен и не задает встречный вопрос. — Это было ужасно…       Макс видит, как парень невольно ныряет в неприятные воспоминания. Как между густыми бровями пролегает морщина странного мучения, и как Джордж непроизвольно зависает. Хочет что-то уже и спросить, как внезапно Антонелли начинает ворочаться. Это заставляет обоих парней вздрогнуть и обратить всё внимание на мелкого.       Чувство, словно тело засунули в мясорубку и трижды пустили на фарш, пронзает Кими, стоит ему открыть глаза. Утренний свет неприятно блядски бьет по зрачкам, и он несколько раз медленно моргает, словно вот-вот вновь уснет.       — Воды… Во…       Кряхтение крайне сухим голосом прерывается ровно в тот момент, когда Джордж подхватывает рядом стоящую недопитую бутылку, откручивает крышечку и подносит к губам Антонелли, параллельно приподнимая ему голову. Тот тут же присасывается к горлышку и жадно начинает пить.       — Ты поспокойней, а то ещё захлебнешься, — с нотками беспокойства роняет Расселл, внимательно оглядывая парня. Но тот словно не слышит и выпивает оставшийся литр за один подход. Измученно выдыхает и вновь заваливается на подушки. — Ты как?       — Чувство будто меня пережевали и выплюнули…       Голос Андреа хриплый и уставший. Глаза глядят в потолок. Тело одновременно напряженное и бессильное, а ещё совсем его не хочет слушаться.       — Я бы мог сказать, что это лишь первая жара такая, что, в целом, правда — она крайне незабываемая — но врать не буду: последующие — ничем не лучше.       — Даже если нашел истинного? — спрашивает быстрее, нежели успевает подумать и осознать интимность вопроса Кими, взглядывая на Макса, подпирающего дверной косяк.       Ферстаппен от неожиданности приоткрывает рот и ошеломлённо смотрит в ответ, замечая эту невинность и детскую непосредственность. Быстро взгляд перебегает на рядом сидящего с Антонелли Джорджа. На его лице — смятение, в глазах — странные нотки интереса.       — Ой, прости… те… Я что-то забылся и…       — Всё нормально, — мягко обрывает его Макс и чистит горло. — Думаю, после этих двух ночей мы стали куда ближе, малой. Поэтому немного посвятить тебя в нашу физиологию стоит, если ты забыл эту информацию с уроков биологии, — улыбка кривая, хотя голландец всеми фибрами пытается выглядеть спокойным.       — Я не любил биологию и часто прогуливал под предлогом картинга и гонок, — честно отвечает Кими, всё же принимая полусидячее положение на кровати. Расселл же рядом молчит, пытаясь не подавать вида, что и его этот вопрос, да и сама тема, выбивает из колеи. Он-то знает все нюансы и механизмы работы природы, как и омег с бетами, так и альф. Но до этого момента вопрос о переносимости жары и периода, после того, как появился истинный, не возникал и лишь единожды мельком упоминался Оскаром в самом первом разговоре о связи.       — Смотри, — Макс вновь чистит горло, чувствуя, как красные пятна покрывают шею и уши, — конечно, когда с тобой в жару есть альфа или бета, тебе куда проще переносить саму физиологию, ибо это… кхм… помощь и воплощение всех твоих желаний. Природа есть природа, сам понимаешь, — он разводит руками и стыкается со смеющимся взглядом Расселла. В моменте это раздражает, но он решает игнорировать, ничего не говорить. — Но это не панацея, и этот период ты можешь проживать либо сам, либо тебя может поддерживать другой омега, но не в том плане, чтобы…       Ферстаппен нервно машет ладонью в воздухе круговыми движениями, чтобы подобрать соответствующее слово, но котелок не варит, а этот урок биологии уже не выглядит столь хорошим решением.       — Чтобы заниматься сексом, — спокойно говорит слева Джордж, не в состоянии выносить эту пантомиму. Кими дергается на это, чувствуя, как начинают гореть уши. — Мы все взрослые люди, и слово «секс» не под запретом, если что.       — Спасибо, чтобы мы без твоего замечания делали, — раздраженно цедит сквозь зубы Макс, чувствуя, как неловкость лишь больше отдается в румянец. — Так вот да, как и сказал Джордж, — то, что голландец всё равно упрямо избегает этой фразы в присутствии малого, заставляет Рассела лишь растянуть губы в широкой насмешливой улыбке. — Насчет, связи есть нюанс. Если имя уже проявилось, то прожить жару одному будет крайне тяжело, практически невозможно. Впрочем, как и период — альфе. Здесь лишь беты одни в выигрыше… Но, в любом случае, с истинными действительно куда проще и… приятней. По крайней мере, с рассказов других, — последнюю фразу он тараторит слишком поздно, словно в попытке перевести стрелки и дать понять, что они с Джорджем ещё ничего «не проживали». — Поэтому…       — Поэтому, если хватит смелости и не хватит ума — можешь расспросить Ландо, — прерывает Расселл смеющимся голосом. Он замечает, как на покрасневшем лице малого отбивается весь спектр эмоций и раздумий, насчет этого предложения. — Если что, я пошутил.       — Но…       — Я пошутил, — с уже более ощутимым давлением и без улыбки повторяет он. — Это тайна здоровья и личное, Андреа.       Антонелли тут же кивает от сдержанного тона старшего. Он знает, что когда Джордж начинает звать его по первому имени — то нужно сворачивать свою шарманку и действия. Или делать это в тихую, чтобы потом не слушать двухчасовую поучительную лекцию.       — О господи, — внезапно взвывает Кими, наконец-то осознавая произошедшее. Неловкость и стыд пятнами ползет по ключице и шеи вверх к щекам. Он закрывает лицо ладонями и судорожно мотает головой. — Я пришел к альфе в свою жару… Какой же я идиот… Боже, Джордж, прости… Просто ты говорил в любой непонятной ситуации обращаться и я…       — Малой, выдыхай. Всё нормально — ты мне доверился и, я надеюсь, что твое доверие не подвел, — невесомо он кладет ладонь на плечо сокомандника, сжимая в ободряющем жесте. — Мне даже приятно, что ты настолько мне доверяешь.       Макс молчаливо наблюдает за этими отношениями, подмечая, что сейчас они походят скорее на отцовские с сыном, нежели братские, с которыми он сравнивал изначально.       — Да, и это природа. Все мы подобное переживаем, — мягкая улыбка светится в серых глазах. — Может в какой-то вселенной мы просто люди без этого распределения, но в этой так уж устроен мир.       — Это все равно очень-очень неловко… — звучит глухой голос из-за ладоней, и Джорджу крайне откликается это состояние.       — Можешь не верить, но я прекрасно тебя понимаю. Впрочем, как и Макс. Правда? — Расселл как-то внезапно оборачивается к притихшему голландцу. Тот дергается, ловит выжидающий взгляд и запоздало кивает:       — Да.       Кими шумно выдыхает. Медленно отодвигает ладони от лица и осматривает парней, словно впервые. Когда минута самоугрызения проходит, а стыд притупливается новыми осознаниями, он позволяет себе понять, что Джордж и Макс — реально истинные. Его шутки-раздумья оказались правильными. А вчерашний диалог с Ферстаппенном — не глюком от лихорадки.       — Значит, «кто-то точно висел бы в петле от счастья»? — недовольно усмехается Кими, наконец-то полностью приходя в себя. Макс недоуменно сводит брови, а Джордж лишь закатывает глаза, вздыхая. Малой повторяет ему фразу, брошенную в ответку на его предположения в четверг.       — А что мне нужно было ответить? Признать, что твои наблюдения правильные?       — Да, — словно это очевидно, отзывается итальянец, взмахивая ладонью. — И похвалить меня за проницательность, — и вновь эта невинная улыбка. Расселл лишь безэмоционально глядит на то, как мило тот хлопает ресницами, словно прощупывая его грань терпения.       — Ты ведь помнишь, что это секрет?       — Такое забудешь, — фыркает мелкий. — Но это очень круто, на самом деле.       — Что именно? — хмурится Макс, едва ли понимая контекст.       — Ну… Вы оба. То, что вы истинные.       — О да, а ещё мы прикольно смотримся вместе, — ровным голосом, просто-таки сквозящим иронией, отзывается Джордж. Его взгляд убегает к Ферстаппену, с не менее «веселым» видом на лице. — Так ведь, Макси?       — Конечно, Джорджи, — в том же тоне говорит голландец и закатывает глаза, не понимая, почему тот вдруг решает его уколоть. Хотя быть честным, это всё же выбивает его из колеи этим притворно-ласкательным сокращением имени, которое срывается с губ британца. Крайне странный порыв с его стороны. Кими лишь недоуменно сводит брови, переводя взгляд с одного на другого. В момент Макс цокает языком и вновь глядит на итальянца. — Кстати, постарайся к следующим выходным не нарваться на прессу.       — Почему?       — Потому что от тебя несет Джорджем за километр. Он использовал свои феромоны, чтобы облегчить твое желание.       — Но разве это не…       — Да, это нежелательно делать, если он не твой альфа. Но, если вдруг встретишь истинного, — не волнуйся, я всё объясню. Это была моя идея, — спокойно говорит Макс, рассматривая всю грань испуга и волнения на лице Кими. Тот издает нервный смешок и как-то машинально вздымает руку к своей залозе.       — Окей… Хорошо.       Расселл, несмотря на то, что его мозги сумели проработать и прикинуть множество плохих развитий событий, если этот нюанс с Андреа где-то всплывет, всё же решает никак не комментировать произошедшее, перекладывая всю ответственность на голландца. Всё же тот прав — это была его инициатива. Молча полусидит-полулежит на кровати, подпирая спиной изголовье, и наблюдает за общением парней.       — Так, а теперь ещё к менее приятному, — берет голос Ферстаппен, понимая, что об этом в этой ситуации подумать может лишь он. Пилоты Мерседес одновременно дергаются и с интересом утыкаются в его сторону. — Кими, теперь тебе обязательно и как можно скорее нужно запланировать визит к доктору. У тебя уже есть ведущий терапевт?       — Только педиатр.       — Он не подойдет, потому что жару ты уже прожил. Думаю, тебе стоит поговорить с матерью.       — Она сейчас занята операцией нонны. Боюсь, этим мне придется заняться самому, — спокойно отзывается Андреа, нервно ковыряя заусеницу. — К летнему перерыву что-то придумаю и…       — Никакого летнего перерыва. Это не шутки, осмотр должен быть как можно скорее. Это твое здоровье, — внезапно строгим тоном прерывает ленивый ответ итальянца Макс. Джордж не сдерживается и насмешливо фыркает на этот монолог, прекрасно осознавая иронию. Макс, который переживает и следит за здоровьем, — что-то новенькое. Ферстаппен, видимо, понимает, что за реакция у британца, и лишь на мгновенье недовольно косится на него, словно говоря «заткнуться». А после вновь смотрит на Кими. — Смотри, у меня есть проверенный омега-центр и доктор. И я могу договориться, чтобы послезавтра ты уже был на приеме. Могу поручиться.       — Я не знаю…       — А я знаю. Тогда посоветуешься с матерью и если что — я тебя запишу.       Антонелли ничего не говорит, лишь тяжело вздыхает. И это Макс принимает за молчаливое согласие. В какой-то момент он ловит себя на двоих осознаниях. Первое: что у него и самого появляется странный родительский инстинкт по отношению к мелкому. Теперь рвение Джорджа защищать и опекать Кими становится более понятным. Второе: что ему нравится мысль о его отцовстве, как таковом.       Брови Джорджа недоуменно-заинтересованно ползут вверх, когда он смазывает взглядом по Максу, замечая, как невольно тот расслабляется в кресле, пребывая где-то далеко отсюда в своих мыслях. Секундное желание, узнать, о чем тот думает придавливается странным испугом вчерашнего воспоминания, где он завис, рассматривая спящего парня.       Расселл быстро встряхивает головой, не желая ни о чем подобном, в целом, думать.       Стук в дверь звучит довольно неожиданно, особенно взирая на то, что большинство пилотов уже покинули Канаду. Впрочем, как и Тото, который наплел прессе и спонсорам красивую версию о праздновании троих победителей гран-при в укромном местечке на природе. Хорнер, на удивление, сказанное поддержал, сказав, что в перспективе это может стать классной традицией «первого подиума» от старших гонщиков к новичкам. Своеобразное посвящение.       Джордж лениво сползает с кровати и спешит взглянуть на внезапного гостя, четко давая остальным понять, что нужно молчать. Не слишком хочется со слухами потом разбираться. До того, как британец доходит к двери, стук повторяется трижды, и он уже понимает то, что желание так же постучать по голове посетителя, превышает адекватное приветствие.       — Привет, друг мой дорогой!       — Ландо, — устало и одновременно удивленно выдыхает Расселл, ощущая, как парень тут же крепко обхватывает его руками в объятиях. Он же как-то заторможено реагирует в ответ, и позволяет себе одной рукой похлопать друга по спине, второй же — всё ещё крепко сжимает дверную ручку. — Что ты здесь делаешь? Почему ты ещё не в Монако?       — Мы с Оском имели небольшое свидание вчера…       — Свидание? — недоверчиво вскидывает бровь Джордж, закрывая дверь, когда Норрис отлипает от него и нагло проходит вовнутрь номера.       — Да, свидание, — словно в этом нет ничего такого, говорит Ландо, а после мило улыбается в дверной проем спальни, замечая не менее удивленные взгляды. — Привет, Макс. Привет, Кими. Как хорошо, что вы здесь! Не придется писать.       — Привет, — практически в унисон глухо отзываются они.       — Что писать? — очередной усталый вздох звучит из-за спины, и Джордж, минуя нежданного гостя, вновь спешит к кровати, заваливаясь спиной подле Кими. Макс сидит в кресле, не зная, куда себя пристроить. Слишком много шума и слишком много новых действий.       — Сейчас, — отвечает Норрис, вскидывая указательным пальцем вверх, тем самым обрывая все вопросы. Показательно чистит горло, а после разводит руки в стороны, вдыхая на полную грудь, словно перед долгим спичем.       Расселл косится на это отстраненным взглядом, позволяя нотками недовольства играть в серых глазах. Не нужно быть гением, чтобы понять, что лучший друг что-то уже запланировал себе. И это ему не особо нравится.       — Дорогая семья! — торжественно начинает Ландо, игнорируя пронзающие недовольные и недоуменные взгляды со всех сторон комнаты. — Мы с Оскаром приглашаем вас на собрание стаи в этот четверг! Малой, Макс, вас это касается в первую очередь!.. Так ведь? — последнюю фразу он говорит немного тише и как-то неуверенно глядит на Джорджа. Тот всё ещё имеет отсутствующую маску на лице, когда прямым взглядом впирается в друга. Невольно перебирает большими пальцами в замке.       — Собрание стаи? — недоуменно хмурится Ферстаппен, впервые слыша это словосочетание за долгое время, в целом. — У тебя есть стая? — в голосе отчетливо звенят нотки недоверия и некого шока. Он взглядывает на напряженного Джорджа и ждет ответ. Расселл долгим взглядом испепеляющее глядит на Ландо, который с каждой секундой всё неувереннее и неувереннее, а после глубоко вздыхает и поворачивает голову к голландцу.       — У меня есть кучка друзей, которые себя так называют.       — И Джордж там гла…       — Кими, — строгий голос негромко обрывает восторг Антонелли на полуфразе, заставляя мелкого цокнуть языком и закатить глаза. Он слегка склоняет голову и исправляется:       — И Джордж с Оскаром там имеют равные права.       — Именно так, — спокойно резонирует Расселл ровным голосом. — И поскольку ты мой… м-м-м… истинный, — он всё же выдавливает из себя это слово с необычайно глухим звуком, — ты тоже приглашен. Точнее, автоматически можешь приходить на все последующие собрания, если захочешь.       — Кстати, Шарля тоже можешь взять, — спокойно добавляет Норрис, делая неопределенный взмах рукой. Джордж кратко взглядывает на друга, понимая, что зерно истины в этом примечании есть.       — Да, если тебе будет спокойней и комфортней, то бери Шарля. Мы рады всем.       — Кроме Сарджента.       — Ландо.       — Молчу, — широко улыбается Норрис, поднимая руки вверх, словно в капитуляции. Его крайне потешает тот факт, что друг не возразил ничего против, насчет слов о бывшем его истинного, несмотря на то, что он сам и Албон до сих пор с ним хорошо общаются. Мысль, что и Оскар тоже, отдается скрежетом зубов и едва заметным раздражением.       Джордж вздыхает, а после глядит на притихшего Ферстаппена. На его лице отбивается весь спектр от крайнего удивления до какого-то невероятного осознания. Какого именно — он не знает, и почему-то в этот момент знать это не хочет. В целом, силы настолько в упадке, что думать о проблемах и их отношениях с Максом — не хочет.       Голландец молчит. Скрестив руки на груди, он безэмоционально пялит точку у кровати, осознавая само приглашение на собрание стаи. Стаи, как оказывается, его истинного. Макс не глупый, он хорошо знает биологию, ведь учил её с особым вниманием, собирая по крупицам информацию, которую не стоило дожидаться от родителей. Йос упрямо игнорировал, да и игнорирует его физиологию до сих пор, а с Софи он редко виделся, постоянно теряясь в перелетах и гонках (а по телефону природу не обсудишь).       С точки биологии, собрания стаи — это простой естественный механизм, который является отличным ритуалом обмена запахами и возможностью обезопасить омег/бет. С точки истории и развития общества — эта практика довольно быстро исчезла, и в современном мире это не так сильно распространенно. Даже больше, Макс лишь единожды встречал подобное: мамин друг-омега с крайне либеральными взглядами рассказывал о том, что имеет обязательные встречи своей компании, которые они именуют «собраниями стаи».       И вот теперь, Ферстаппен узнает, что Джордж организовал подобное для своих друзей. Ему даже становится немного не по себе от осознания, что он когда-то назвал его «недоальфой», ибо иметь свою стаю — одно из самых «альфаческих вещей в мире». А если немножечко накрутиться и приплести сюда то, как Ландо ждал одобрение на свое предложение именно от Расселла и то, как заткнулся Кими, в попытке сказать, что «Джордж — главный», можно, в целом, перестать понимать происходящее. Образ «недоальфы» треснул ещё в клубе, сейчас же понемногу рассыпается на маленькие кусочки.       В момент Макс отмирает. Чистит горло и смотрит на выжидающего ответа Джорджа. Серые глаза безэмоционально глядят в ответ.       — Честно сказать, я не уверен, что…       — Макс, будет классно! Я на прошлой неделе был первый раз и сразу же выиграл Ландо в покер, а он был их чемпионом последний год!       — Точно! Спасибо, что напомнил, малой, — щелкает пальцами Норрис, словно что-то вспоминая. — Твое приглашение отозвано.       — О-о-о, сливаешь конкурентов на старте, — ехидно улыбается Кими.       — Ну, я же не ты, чтобы во время гонки кого-то выбивать. Лучше сразу же забрать надежду, — парирует Ландо, рассматривая свои ногти. Итальянец недовольно щурится, а после запускает в друга подушкой. Тот ловит её и заливисто смеется.       Макс бросает хмурый взгляд на это всё и не знает, как реагировать. Готов ли он нырнуть в компанию Расселла уж настолько? Продолжить ломать шаблоны и все представления, которыми жил и живет долгие года? Странные ощущения.       Он вновь утыкается на нечитаемого Джорджа.       — Если ты не хочешь — никто тебя не заставляет, — спокойно добавляет Расселл, прекрасно замечая тень сомнения на лице голландца.       — Да нет, я приду. Спасибо за приглашение, Ландо, — голос звучит как-то глухо, но он всё же позволяет себе немного улыбнуться, когда переводит взгляд на Норриса. — Не могу ответить за Шарля, но я ему передам.       — Е-е-е, ура! Две Первые Ле…       Подзатыльник прилетает Кими быстрее, нежели он успевает договорить свою шутку. Точнее повторить шутку Джорджа. Антонелли с необычайной обидой потирает ушибленное место и глядит на старшего, который с вселенским спокойствием, но убийственным давлением в глубине зениц, прямо-таки намекает ему заткнуться. Ландо с Максом лишь переглядываются, пытаясь понять, за что пострадал Андреа. Норрис делает пометку узнать окончание шутки позже, без главного звена занудства в лице британца.       — Границы соблюдай, — негромко роняет Расселл, сощуривая глаза.       — Я просто хотел сказать, что слишком рад присутствию Макса.       — Я так и понял, — в том же тоне хмуро добавляет парень, а после с осознанием хмыкает. — Кими, тебе ведь нужно в омега-центр. Ты и так не попадешь, — Антонелли в момент выпрямляется и как-то то ли обижено, то ли испуганно смотрит на старшего.       — Ну, не-е-ет… Я на следующей неделе схожу!       — Нет, тебе нужно в омега-центр сейчас, — как-то слишком поучительно отзывается Макс, подключаясь к разговору. Кими моментально унывает, и кислый запах помидоров тут же наполняет комнату. Ландо с Джорджем многозначно переглядываются, а после устремляют взгляд на малого. Тот осознавая, что его запах теперь стал острее и насыщенней, испуганно округливает глаза. — Как минимум, из-за этого, — пользуясь случаем, заключает голландец, взмахивая ладонью.       — Блин, — разочарованно стонет Антонелли, откидываясь спиной на подушки. — Я хочу на посиделки.       — В следующий раз, малой, — мягко улыбается Джордж. — Это здоровье, им нельзя пренебрегать.       — Это несправедливо! Даже Макс с Шарлем будут, а я нет, — в момент парень начинает походить на подростка из очень противной фазы дозревания. Складывает руки на груди и хмуро глядит в потолок, позволяя запаху раздражения просто-таки бить по рецепторам остальных.       — Во-первых, не факт, что Шарль будет. А, во-вторых, не веди себя, как щенок. Ты уже не он, — всё тем же поучительным тоном вторит Макс, с укоризной поднимая бровь. Кими лишь показательно закатывает глаза, игнорируя старшего.       — Ладно, — сдается Расселл, взмахивая рукой в воздухе, с негромким шлепком приземляя её о свое бедро. — Думаю, что мы можем перенести на пятницу? Так ведь? — он бросает пронзительный взгляд на Ландо.       — Вообще-то, я планировал… — он запинается, видя, как брови друга вопросительно взлетают вверх. Ферстаппен лишь с неким интересом наблюдает за этой картиной, делая свои пометки. — Нет проблем, — разводит Ландо руками. — Пусть будет пятница.       — Вот и отлично! Порешали, — хлопает в ладоши Джордж и поднимается на ноги. — А теперь, если это все вопросы, я бы хотел собрать свои вещи, чтобы наконец-то вылететь домой.       — К слову, об этом. Если что, мой джет всё ещё здесь и, если хотите, — Ферстаппен спокойно улыбается, оглядывая парней, — можете лететь со мной. Все, — последнее уточнение он произносит вдогонку, как раз на мгновенье стыкаясь взглядом с Джорджем. Тот выглядит удивленным. Макс застает его врасплох этим предложением. — Всё равно, нам всем в Монако.       — О, это отлично, потому что на нашем самолете улетели Зак и Стелла. Пойду скажу Оскару. Спасибо!       Ландо исчезает быстрее, нежели Расселл успевает отмереть и что-то сказать на прощанье.       — Мы с Джорджем так же не откажемся, так ведь? — спокойно соглашается Кими, вопросительно взглядывая на сокомандника. Тот лишь кивает, понимая, что отказываться будет глупо и слишком явно в понимании избегания Макса и темы с истинными. — Тогда я собирать вещи!       — Я тоже пойду, — бегло спешит озвучить свои действия Ферстаппен, чтобы не оставаться наедине с Джорджем. Слишком уж много времени они провели вместе последние два дня.       В момент, когда Андреа практически хватается за входную ручку, он останавливается и разворачивается, отчего идущий позади Макс едва ли в него не врезается. Расселл, провожающий их взглядом и стоящий, облокотившись о дверной косяк спальни, лишь недоуменно вскидывает бровями.       — Кстати, я вас не поблагодарил за помощь, и за то, что были со мной… м-м-м… в этот период. С меня какао!       Мягкая и неловкая улыбка дотрагивается лица итальянца, красные пятна румянца и смущения тут же покрывают шею и щеки.       — Рады были помочь, малой, — улыбается Макс. Он взглядывает через плечо на Джорджа и кивает в ответ на его одобрительный и согласный взгляд. Расселл позволяет себе приподнять один уголок губ в добродушной усмешке.       — Обращайся, — добавляет тот.       Кими кивает и пулей вылетает из номера старшего, чтобы больше не излучать феромоны неловкости и стыда. Ферстаппен усмехается на это, и задерживается. Вновь глядит поверх плеча на истинного, ловя своими глазами его. Неуловимая связь, которая на секунду устанавливается в их гляделках, отдает спокойствием. Странным пониманием без слов.       Он кивает напоследок и, дождавшись зеркального действия, захлопывает за собой дверь.       Что же, с первым сотрудничеством их.

***

      Среда. Негоночная неделя. Личный самолет Макса Ферстаппена. Где-то над Атлантикой.       02:43       В салоне слишком тихо и темно.       Макс устало оглядывает парней, понимая, что сон не валит с ног лишь его. Кими, который расположился напротив, спит в наушниках, склонив голову к иллюминатору. Рот слегка приоткрытый, а кудри смешным вихрем торчат в разные стороны. От его вида едва заметная мягкая улыбка сама по себе невольно появляется на лице. Слева, через проход от них — пилоты Макларен: Оскар дремлет, запрокинув голову к верху, а на его коленях лежит Ландо, свернувшийся калачиком на двойных местах. С того, что Ферстаппен видел на мероприятии с детьми и ужине после — их отношения заслуживают отдельной темы для разговора. Слишком странные, слишком качающиеся и слишком непонятные.       Джордж же покоится в самом дальнем одиночном кресле. Напротив, прямо наискосок ему. Он не знает, выбрал ли британец это место специально, или же хотел действительно побыть в тишине, отделившись от всех, ведь мог спокойно сесть напротив Пиастри с Норрисом. Но то, что сейчас Макс может спокойно разглядывать своего истинного, по-странному потешает.       Слегка склонив голову к углу между иллюминатором и креслом, Джордж спит на серой подушке для путешествий. Его острый подбородок слегка вздернут вверх, губы сжаты и в полумраке салона походят на одну бледную линию. Голубые глаза скользят вверх, замечая небрежную щетину на скулах, которую тот так с утра и не сбрил. Макс ловит себя на мысли, что она совсем не идет парню, делая его карикатурным и лишь больше подчеркивая усталость. Густые ресницы подрагивают, брови вновь нахмурены, и привычная ямка между, отдает тенью серости. Передние волосы спадают на лицо мягкими кудрями. Макс почему-то уверен, что они мягкие. А ещё он позволяет себе улыбнуться, когда его мозг подкидывает твит о том, что «the era of Prince Charming George» — лучшее, что случалось с миром. Впрочем, Ферстаппен согласен с тем, что когда волосы обрамляют лицо Джорджа, тот выглядит более очаровательным. Хотя трудно отрицать красоту парня, в целом.       Макс негромко сглатывает подступивший комок горькости. Его бесит, что тремя словами на его залозе весь образ и то, чем он жил на протяжении долгого времени, понемногу уничтожается. Джордж Уильям Расселл, который постепенно и аккуратно разбивает все его убеждения о себе. «Плаксивый недоальфа» становится глубоким, многогранным человеком, у которого есть чувства и множество тайных сторон. Старания голландца кирпичик за кирпичиком продолжать строить стену, каждый раз разбиваются об открытость Джорджа к диалогу и помощи.       Макса бесит эта открытость. Эти немногие, искренние попытки наладить контакт и не казаться другим, нежели он есть. Джордж не признает плаксивость, называя её «нужным всплеском эмоций». Не боится говорить словами через рот, требуя от него того же. Никогда не давит и соблюдает границы, а если что-то всё же выходит из-под его контроля — сразу же признает ошибку, извиняясь. Спокойно соглашается на помощь насчет его цикла и спешит спросить, что с ним случилось в тот же день, как видит Макса с увечьями на лице. Такой спокойный, собранный и отсутствующий. Да, именно последнее — самое раздражающее. У всей этой открытости к диалогу и помощи есть побочный эффект — блядская безэмоциональная маска, которая даже сейчас покоится на его лице.       Ферстаппен как-то грустно хмыкает, подмечая, что Джордж не может расслабиться в этот момент сна. Самоконтроль, которому завидуют многие, и из-за которого принять Расселла за альфу сложно. Он искренне не понимает, почему он уж настолько перегибает, не позволяя себе лишнего. Никакой власти, никакой силы. Хотя, определенно, Джордж сильный.       Момент из подсобки клуба яркими вспышками мелькает перед глазами и отзывается предвкушающими ощущениями в теле. Леденящая, убийственная ярость, с которой, Макс до этого ещё никогда не стыкался. Да, он был свидетелем отцовской ауры, свидетелем нескольких стычек альф. Но он не может припомнить никого, кто бы смог встать с Расселлом в один ряд. Хотя бы приблизиться. Он ловит себя на мысли, что, может быть, он воспринял этот момент так четко и остро, ибо это его истинный, но, вспоминая страх Кими… Нет, Джордж, определенно, сильный.       А ещё эта тема со стаей. Крайне неожиданная вещь, которая вновь-таки наносит удар по представлениям о британце. Макс не тупой, он сразу же понимает, что Расселл, как бы не хотел того показывать, является своеобразным главой. Даже несмотря на Пиастри. Ведь Ландо, имея вес слова Оскара, всё равно ждал подтверждения от друга, а после согласился перенести дату, хотя, скорей всего, имел другие планы. Удивительно.       Макс тихо вздыхает, закусывая уголок губ изнутри. Неприятное чувство неизвестного накрывает с головой. Он это ненавидит. Этот промежуточный этап, когда старые убеждения и представления понемногу уходят, а новые ещё не появились. Пустота, граничащая с потугами удержаться за старое. Попытки всё ещё верить в сказанное отцом, которые редко вырываются озлобленностью и ссорами с его стороны. Защитный механизм неизвестного и прошлого.       «Искренне сочувствую той омеге, у кого он окажется истинным. С его слабостью и склонностью реветь и ныть никакой защиты. Только сопли и умеет что жевать. Жалкий недоальфа»       «Думаешь, твой недоальфа тебя защитит?! Этот идиот себя защитить не может! Что уже говорить о тебе?!»       «Только не говори мне, что ты в самом деле думал над ребенком с Расселлом. Ты подпишешь, Макс, и точка. Я не позволю, чтобы у моих внуков были гены недоальфы.»       Неприятные слова отца эхом отзванивают в его голове. Макс крепко жмурится и ведет головой в сторону, в попытках от этого избавится. Как же трудно бороться с собой и тем, чем ты жил, когда держишь всё внутри, пытаясь быть сильным. Не быть слабым. Не позволять Джорджу увидеть его душевную наготу, в которую при любом удобном случае легко нанести удар. Откуда-то Ферстаппен подсознательно уверен, что тот ничего подобного не сделает, но пересилить себя не может.       Открыться равняется слабость.       Невольно перед глазами восстаёт лицо Расселла в момент разговора в моторхоуме Мерседес, после того, как отец его избил. Несмотря на то, что Джордж выглядел устало и как-то невесело (видимо, его видом), в серых глазах наравне со сталью искренне плескались обеспокоенность и желание помочь. Он переживал. И это чувствовалось и в том, как британец исподтишка глядел на него в последующие дни. Наравне с разочарованным взглядом Джордж позволял себе, словно говорить: «Помочь? Я здесь, если что.» Макс, конечно, не уверен, правда ли это было так, но омега-нутро каждый раз скреблось и рвалось к истинному.       Мысли о Йосе вызывают тошноту. Отец узнал об их с Джорджем самым противным способом: нанял частного детектива, а тот, нарушив законодательство, сфотографировал их в омега-центре. Макс недовольно кривится, когда осознает, что рара́ всегда так делал: лез и распоряжался его жизнью, словно, он ебучая марионетка в его жизненном представлении. Даже в пятницу он ввалился в его номер и не побрезговал грубой силой впервые за долгие годы, чтобы убедить его подписать соглашение об отказе от жары.       «Я не позволю, чтобы у моих внуков были гены недоальфы.»       Парень не знает, как далеко может зайти отец в своих угрозах, но почему-то безоговорочно верит, что далеко. Проверять не слишком хочется.       Макс глубоко вздыхает и косится на темный экран своего телефона, где пару часов назад засветилось сообщение от Люсиль и подтверждение его приема. Самое блядское то, что в этом решении, насчет ребенка он один. Из-за своего же проеба перед Расселлом. Попытки наладить разговор в этом направлении утыкались и утыкаются в неприступную стену сухости голоса и безэмоциональной маски. Может быть, если Макс расскажет Джорджу правду о травме, отце и увечьях, тот наконец-то перестанет повторять: «твое тело — твое дело» и всё же поделиться своими мыслями и видением будущего?       Память подкидывает ему картинку смеющегося Расселла в окружении детей. Такой открытый, громкий и яркий. А ещё до ужасного искренний. Почему-то Макс до малейших деталей помнит, как его мягкая открытая улыбка отдавалась в морщины от носа и горящие теплотой глаза, что были более голубыми, нежели привычно серыми. «Джордж тоже любит детей» — тогда так сказал Шарль, словно пытаясь надоумить, подтолкнуть его к чему-то. А вот быстрое, мелькающее лишь на секунду, но резко очерчивающее правду осознание: «он бы был хорошим отцом» — остро отбилось в сознании, находя четкое подтверждение в этих двух днях, за которые Расселл заботливо и терпеливо опекал Кими во время первой жары.       Они оба хотят ребенка. В будущем. И это факт, который не оспоришь. Но Макс всё ещё не понимает, как это можно принять, если они едва ли коммуницируют? Никакой разговор не обходится без перепалки, а попытка открыться упирается либо в Джорджеву отстраненную маску, либо в его травму слабости. А есть ещё гребанный Йос, который, словно тень палача, стоит над ними с секирой, создавая лишнее напряжение.       — Сука, как же сложно… — едва слышно стонет он и подносит ладони к лицу, плавно потирая, словно в попытке избавится от раздумий и гудящей головы.       Макс устает. Даже не так. Макс заебывается. Искренне и так глубоко. Каждая попытка распутать клубок мыслей и проблем лишь больше угнетает и приводит к новым открытиями и вопросам, на которые нет ответа. И реально ли их найти когда-нибудь — он не знает.       Усталый вздох срывается с его губ, когда он всё же немного меняет позу и утыкается взглядом в иллюминатор. Понемногу его глаза всё же закрываются, а гудение мыслей в голове затихает. Насилу всё же погружается в сон.       Задумчивый взгляд серых глаз на себе Макс уже не ощущает.

***

      Четверг. Негоночная неделя. Омега-центр. Монте-Карло. Монако.       11:24       Быть нянькой совсем не весело. И иметь детей — тоже. Но Макс стойко выдерживает это испытание, успокаивая себя тем, что когда-то через это прошла его мать, перед этим её мать и так до момента развития медицины. Конечно, беда в том, что Кими не его ребенок, но Вероника Антонелли, с которой он поговорил, ибо Андреа нагло пихнул ему в руки свой телефон, выслушала о происходящем, мягко поблагодарила его за инициативность и присмотр за её сыном. С искренней горечью сказала, что сама не может сейчас заняться этим вопросом, ибо у нонны тяжелое перетекание болезни, от того, если Макс сможет сопроводить Кими на приеме, — это очень её выручит.       В целом, ему не сложно, ведь и сам имеет запись — нужно сыворотку забрать. К слову, забирает он её параллельно осмотру Кими. Марика добродушно сует ему в руки небольшой чехол с пятью ампулами и сухо рассказывает о том, как ставить укол. Ферстаппен делает вид, что внимательно слушает и всё понимает, но про себя отмечает, что нужно будет всё же попросить Ландо помочь с первым разом. Наверняка, пилоты Макларен давно практикуют это лечение, взирая на их связь. Вместе с ампулами он получает и подписанный Люсиль график чередования супресантов и сыворотки. Когда вновь возвращается в кабинет терапевта, понимает, что осмотр Кими ещё не закончен.       Ферстаппен думает о том, что этот курс молодого родителя ему совсем не по душе. Особенно в момент, когда Андреа едва ли не испуганно разворачивается и пытается уйти, когда он разговаривает с медсестрой на ресепшене. Макс едва ли успевает его подхватить под локоть, с неким давлением удерживая подле себя. В целом, это не удивительно. Он вспоминает свой первый прием: если бы он не знал, что Люсиль мамина подруга, он и сам с чистым сердцем сбежал бы.       И вот сейчас, сидя в кабинете Догерти и пиля взглядом соседнюю дверь, за которой проходит осмотр, он думает о том, насколько это всё сюрреалистично. Вселенная, словно издеваясь, накидывает все больше и больше проблем и показательных ситуаций, чтобы помочь ему в решениях насчет ребенка.       Но свое решение, которое положит конец немалой части проблем, он, на самом деле, принимает ещё в субботу, между промыванием разбитой губы и очередным презрительным взглядом отца. Даже сквозь разделяющее их расстояние в гараже, он чувствовал эту недовольную ауру, которая пыталась всё ещё давить и истязать. Он игнорировал. По крайней мере, старался это делать, насколько это было возможно.       Дверь открывается беззвучно, но первее этого Макс ощущает запах лимонов: до того резкий, что челюсти сводит. Андреа выходит, повесив голову, и он почему-то подскакивает на ноги, подходя ближе.       — Ты как?       — Это было крайне унизительно, — искренне и негромко отзывается Кими, бегая взглядом по пространству между ними. Смотреть в глаза Макса и видеть там понимание не хочется. В целом, осознавать, что и он сам все эти процедуры тоже проходит, не хочется. Это неловко, и точно можно использовать, как пытку в общении.       — Ну, привыкай, — со смешком выдыхает парень, хлопая итальянца по лопатке в ободряющем жесте.       — Так, присаживайтесь, — мягко командует Люсиль, занимая свое место. Открывает карточку, которую завела для Антонелли, и быстрым аккуратным почерком начинает что-то писать. — Кими, тебе нормально, что Макс будет присутствовать? Если нет, он может выйти.       — Нет, всё нормально. Мне с ним спокойней, — честно изрекает Андреа, ловя подбадривающую улыбку от Ферстаппена.       — Хорошо, — вздыхает женщина. — Смотри, при осмотре патологий никаких не обнаружено… Нужно будет ещё сделать УЗИ репродуктивной системы и МРТ тела, — она тянет слова, делая пометки. — Сдать кровь — но это сможешь сделать и сегодня — и, в целом, всё. Я выпишу тебе рецепт на витамины, которые нужно пропить обязательно после первой жары, и на упаковку супресантов, и вот график, как нужно их принимать, — листок А4 оказывается в руках Кими и он с неким интересом глядит на написанное. — О, и ещё: если вдруг у тебя будут какие-то странные симптомы после первых приемов, то сразу же пиши мне — подберем другие таблетки. Хорошо? — Люсиль добродушно улыбается, снисходительно глядя поверх очков на парнишку. Тот сдержанно кивает. — Ну, надеюсь, что рассказывать о том, что злоупотребление супресантами вредно для здоровья — не нужно?       — Разве есть идиоты, которые реально это делают? От этого же ребенка может не быть в будущем — мне мама с детства об этом уши прожужжала, — искреннее интересуется Кими. Эта нотка недоумения в его голосе такая чистая, что Макс дергается, подавившись воздухом. Люсиль мягко улыбается, лишь на мгновенье скользя взглядом в сторону притихшего голландца, а после негромко отвечает:       — Люди разные бывают и у них разные представления о своем будущем. — И не давая образоваться тишине, она типично себе хлопает в ладоши, привлекая внимание. — Так, вот твой рецепт — он работает по всей территории ЕС, если что. А это направление на сбор крови — подойдешь к девочке на ресепшене, и она тебе объяснит, куда идти. В целом, это всё! Можешь быть свободным.       — Хорошо, спасибо, — всё ещё не до конца осознавая происходящее, кивает Кими, поднимаясь на ноги. — Макс, ты не идешь?       — У меня тоже прием.       — О.       Парень на мгновенье замирает с глупым выражением лица, словно это слишком странно, что Ферстаппен ходит к врачу. Ловит добродушный взгляд Люсиль и почему-то кивает себе под нос.       — Тогда, я подожду тебя в холле?       — Да, я быстро, — кивает Макс, понимая, что решение предложить Кими остановиться у него было логичным, но теперь накладывает на него некие обязательства присмотра.       Когда хлопает дверь, плечи Ферстаппена заметно опускаются, показывая Люсиль весь вес усталости и проблем, которые на него давят. Женщина, молча, открывает верхний ящик и вытаскивает документы. Три экземпляра соглашения, которое попросил подготовить Макс ещё в субботу.       — Вот. Юристы центра, как и независимые, уже просмотрели, нотариус заверил. Остались три подписи: моя, твоя и Джорджа, — голос ровный, но до того скользит остротой и холодом, что Максу не по себе. Он никогда не видел Люсиль настолько сдержанной. Как врач, она не должна быть предвзятой и раскрывать тайну здоровья даже его матери. Впрочем, Догерти не позволяет себе лишних эмоций и слов. Но он же не тупой, прекрасно видит эту разочарованность его решением в её действиях. — Я подпишу сейчас… — она быстро берет ручку и черкает свою размашистую подпись, — а ты с Джорджем — когда будет удобно. Просто потом один экземпляр завезешь мне, остальные два — ваши.       — Хорошо, — кивает Ферстаппен.       Стоит ему схватиться за ручку, как омега-нутро, всё ещё уставшее и крайне тихое эти два дня, оживает. Начинает неприятно скулить, отзванивая блядским шумом во внутреннем ухе. Противно царапается в несогласии, отчего его ладонь начинает дрожать, едва ли не упуская на пол ручку. Люсиль глядит на это с неким снисхождением. И это искреннее бесит Ферстаппена, что видит в её глазах куда больше понимания его животной половины, нежели она показывает.       «Что за цирк? Ты ведь хочешь ребенка.» — насмешливо фыркает внутренний голос, и Макс лишь крепче сжимает челюсти, пытаясь отключить и человеческую половину. Старается думать ровным счетом ни о чем. Но память, словно играя против всего организма, сверкает неприятными воспоминаниями последней жары. Тело тут же покрывается предательскими мурашками, а ощущения одиночества, потерянности и всё это в крайней степени лихорадки, блядски тянут внизу живота. Омега-нутро болезненно ноет.       Макс резко встряхивает головой. Принимает это за знак смириться. Тяжело вздыхает и склоняется над документом. Не позволяет себе даже читать: ни заголовок, ни последующие пункты. Лишь быстро открывает последнюю страницу и пододвигает руку.       — А если я изменю решение? — внезапно всё же задает интересующий вопрос Макс, останавливая ручку в пяти сантиметрах от места подписи. Люсиль глядит как-то невзыскательно и грустно.       — К концу года его можно отозвать — именно такой срок надобности твоего цикла. Потом — будет поздно, — спокойно вскидывает плечами она, а после поддается вперед, складывая руки замком. — А если передумаешь за период, пока документы будут у тебя, то просто не привози мне их. Делай с ними, что хочешь. Хочешь — сожги. Хочешь — оставь как напоминание. Мне все равно.       Ферстаппен лишь кивает. Опускает голову вниз и вновь утыкается взглядом в бумаги. В этот раз голубые глаза всё же смазывают по большим и жирным буквам: «Соглашение об ознакомлении с побочными эффектами и сознательном согласии принимать супресанты во вред здоровью». Нутро лишь больше воет. Агрессивно сопит и бурлит, выбивая из равновесия. Быстрая подпись от этого выходит расхлябанной и неаккуратной.       Люсиль поджимает губы, видя три уверенных движения.       — Если это всё, я могу идти?       — Ну, поскольку ты решил отказаться от жары, то да. Нам не нужно корректировать прием супресантов и сыворотки под летний перерыв, чтобы ты пережил цикл полностью, — невесомо вскидывает она плечами.       — Хорошо, — кивает Макс, вставая из-за стола. — Хорошего дня.       — И тебе.       Ферстаппен чувствует этот безэмоциональный, но холодный взгляд между своих лопаток. Понимает, что ей не нравится его решение, и с каким-то недовольством подмечает, что Люсиль ставит свою практику и профессионализм выше человеческих чувств. Особенно, взирая на то, что он сын её близкой подруги. Это, однозначно плюс ей, как врачу, но минус для потерянности парня.       — Макс, — негромкий зов доносится к нему, когда он сжимает дверную ручку. Макс замирает и едва оглядывается через плечо. — Не принимай решений, основанных на указаниях других, — она говорит так, словно знает куда больше. Например, о его разговоре с отцом. Хотя парень одергивает себя, понимая, что она просто знает, каким является его отец. — Будь с собой честен, — его глаза на мгновенье опускаются к пластырю. — И с Джорджем тоже.       Ферстаппен ничего не говорит. Впрочем, она и не ждет что-то в ответ. Искренне хочет достучаться к нему, чтобы тот не натворил глупостей, о которых будет жалеть оставшуюся жизнь. Мягко улыбается напоследок и заметно вздрагивает, когда кабинет наполняется отзвуком закрытой двери.       Ей до ужаса хочется верить, что Макс всё же поймет, что главным злодеем в этой истории является не истинный, а Йос, его отец.

***

      Четверг. Негоночная неделя. Бутик мужской одежды. Монте-Карло. Монако.       16:43       — Ты сделал что?       Пораженный вздох вырывается из груди Шарля, стоит сказанному пройти все стадии осознания. Он резко взмахивает вешалкой с рубашкой в руке и оборачивается на одних лишь пятках к другу, пытаясь взглянуть в его глаза и увидеть там шутку. Но Макс выглядит нервно и как-то озабочено. Оглядывается по сторонам на странно косящихся на них консультантов и делает шаг навстречу, подхватывая монегаска за локоть.       — Я подписал соглашение, — повторяет Ферстаппен, словно ничего не случилось. — Осталось это сделать Джорджу и занести один экземпляр Люсиль.       Леклер глупо моргает. Раз-два-три. Молчит и изучает лицо Макса на наличие фальши. Но там её нет. И Шарля это крайне бесит. Не в плане, что друг, имея возможность стать отцом, сознательно от неё отказывается. Нет. Бесит, что он искренне верит в то, что это правильное решение, которое уберет множество проблем в его жизни. Такое детское и наивное представление, что аж смеяться хочется.       — То есть, ты всё ещё продолжаешь идти на поводу у отца.       — Нет, я не… — Макс практически задыхается от внезапной правды, которую так легко произносит Леклер. Запинается и несколько секунд молчит, всеми фибрами тела ощущая этот испытывающий взгляд с нотками разочарования внутри зениц напротив. — Я не иду на поводу у отца.       — Ты терпишь избиения, закрываешься от разговора с Джорджем и, в конце концов, подписываешь соглашение, несмотря на то, что хочешь детей, — спокойно перечисляет Леклер, а после резко выставляет указательный палец в сторону друга. — Не делай это лицо, к последнему осознанию мы дошли ещё две недели назад, — Ферстаппен лишь вздыхает, понимая, что тот прав. — И тут у меня назревает вопрос: а что ты тогда делаешь? — искренне интересуется он, склоняя голову. — Что это за сознательный мазохизм такой?       — Всё слишком сложно, Шарль.       — Я это слышу уже месяц, — устало отзывается монегаск. — Сдвиги какие-то будут, нет?       — А что мне делать?! — внезапно голос Макса срывается на нервный хрип. — Ты так говоришь, словно это всё просто.       Леклер перехватывает вешалки с одеждой в другую сторону, которые отобрал при наматывании кругов, и оглядывает окружающую среду. Лениво смазывает вниманием по нескольким консультанткам, охранникам у входа, и вздыхает, с некой усталостью подмечая, что те, благо, не обращают внимания на их разговор. Точнее, делают вид, взирая на то, сколько им за молчание и конфиденциальность клиентов доплачивают.       — Макс, повторю фразу, которую я сказал тебе ещё в начале: «у тебя есть рот, у него есть рот». И если Джордж своим пользуется, то ты избегаешь разговора и правды, как огня, — голос тихий, но уверенный и четкий. — А знаешь почему? — Ферстаппен вздрагивает. Он знает почему. Он прекрасно это знает. — Потому что твой отец — мудак высшей пробы.       Леклер смолкает. Внимательно рассматривает притихшего друга, в попытках всё же понять, что творится в его голове.       — Слушай, я не говорю, что бы ты отзывал свое решение или же вновь-таки пытался говорить об этом с Расселом. Тут понятно, что дело глухо, — опять же твой проеб, — монегаск кратко вздыхает, оглядывая друга понимающим взглядом. — Но попытайся… Точнее, переступи себя. И расскажи Джорджу об отце. Хотя бы самую малость обо всем этом абьюзе, который ты долгие годы терпишь. Он же спрашивал по поводу увечий.       — Мне не нужна стычка между Джорджем и отцом, — глухо отзывается Ферстаппен, косясь в пол между их ногами. Это всё ещё попытка возразить, ощетиниться и откинуть, в целом, подобную картину в сторону.       — Макс, я более, чем уверен, что если ты попросишь Джорджа ничего не делать — он не сделает, — уверенно возражает Шарль. Глядит, как уныло друг стоит перед ним, пребывая в своих нерадушных раздумьях. В некотором роде, проблема Макса в том, что он слишком много думает о не нужном. В мгновенье небольшая и лукавая улыбка загорается на лице монегаска. — Но в драке Йоса и Джорджа — я ставлю на Джорджа.       Ферстаппен резко поднимает голову, наконец-то позволяя другу увидеть тень изумления на своем лице: брови сведены к переносице, губы приоткрыты в немом вопросе.       — Дай мне знать до того, как это всё случится, — подмигивает он, а после разворачивается и спешит в VIP-зал. — Уверен, что Ландо будет на ставках.       — Блядь, Шарль…       В ответ лишь этот бархатный смех. Голландец глубоко вздыхает и медленно спешит за другом. На мгновенье в голове мелькает вопрос о том, сколько времени они уже проводят в этом магазине, и тут же сменяется осознанием, что если бы они каждый раз не начинали разбор его личной жизни, то привычные дела делали куда быстрее.       Когда он оказывается внутри закрытого зала для VIP-клиентов, понимает, что Леклер уже зашел в примерочную, чтобы примерить всё, что притащил с собой. Рвано выдыхает и останавливается у зеркала в полный рост, замечая, насколько большая тень его усталости на лице.       «Может хоть собрание стаи краски подарит?» — язвительно спрашивает внутренний голос, и Макс дергается. В следующую секунду неприятное осознание, что у Шарля не получается пойти с ним, начинает противно пульсировать в висках.       — Так ты точно не пойдешь?       — Не-а, — спокойно отзывается Леклер из-за шторки примерочной. — Я же сказал, что у меня немного другие планы, — пожимает плечами он, и прежде, чем бы друг уточнил, добавляет: — Но я от тебя жду полный отчет о происходящем. Собрание стаи Джорджа… Хм, надо же.       — И не говори, я сам до сих пор немного… в ахуе, — Макс чешет затылок, прекрасно понимая реакцию монегаска. — Конечно, это просто собрание парней, но всё равно физиологическая составляющая будет же… ну исполняться?       — У тебя такой испуганный голос, словно ты не про запах, а оргию говоришь.       — Да заткнись ты.       Леклер лишь смеется. Выходит из-за шторки, и оглядывает, как лицо друга равномерно покрывается красными пятнами смущения. Голландец как-то обижено фыркает и делает вид, что крайне увлечен новой коллекцией худи сбоку.       Шопинг — искренняя пытка для Ферстаппена. Шопинг с Шарлем — пытка вдвойне, но с бонусом в виде звуковых спецэффектов и подколов.       — Зачем тебе вообще костюм? — внезапно задает давно повисший вопрос Ферстаппен, наконец-то останавливаясь на месте. Голубые глаза быстро утыкаются в друга на пуфике у зеркала, и исследуют то, как лежит одежда на нем. Кажется, что на Шарле даже мешок будет, словно от кутюр. Он же такой способности не имеет.       — У меня свидание.       — У тебя свидание?       — Да, свидание, — спокойно вновь подтверждает Шарль, словно только что не окатил друга холодной водой из ведра. — Ты не знаешь что это такое? — невинно спрашивает он, видя искреннее замешательство на лице Макса сквозь зеркало. — Смотри, это когда два заинтересованных человека встречаются в каком-то месте и пытаются узна…       — Я знаю, что такое свидание, — закатывает глаза Ферстаппен, прерывая монегаска на полуфразе. Самодовольная улыбка тут же появляется на губах Шарля, и он спешит вновь обратить внимание на пошив манжетов. Он какой-то странный.       — Я бы с этим поспорил, ибо последний раз на моей памяти, ты был на свидании… м-м-м… в двадцать первом году? Двадцатом? Неважно. В любом случае, ты, наверняка, забыл, как это делается, — спокойно отзывается Леклер, оглядывая себя в зеркале. — А принесите мне ещё тот бежевый, пожалуйста, — девушка, тихонько стоящая при входе в комнату, лишь кивает, быстро скрываясь в другом зале. Макс проводит взглядом консультантку, а после вновь утыкается глазами в друга, пытаясь понять, как он вообще оказывается в этой точке. — И вообще, почему это тебя так удивляет? Я, в отличии от тебя, не имею истинного и всё ещё нахожусь в поисках. Могу себе это позволить.       — О господи, — негромко взвывает голландец, плюхаясь на невысокий диванчик. — Я как бы тоже могу себе это позволить.       — Естественно, — мягко, словно тоном, который использует мама для ребенка, в попытках не разбить наивные представления о жизни, подтверждает он слова друга, взглядывая через плечо, — только из перспектив у тебя: либо Джордж, либо Расселл, либо Джордж Расселл, — перечисляет на пальцах Шарль с крайне ощутимой смешинкой в голосе. — Шикарный выбор, — сквозь широкую и ослепительную улыбку гиперболизировано подытоживает он, вскидывая бровями. К зеркалу оборачивается быстрее, нежели Макс успевает недовольно уставиться на него. — Кстати, когда у вас уже будет свидание?       — Какое, к черту, свидание, Шарль? Мы едва ли… — Ферстаппен затыкается, когда в комнате неожиданно появляется консультантка с несколькими вариантами бежевого костюма. Тишина, которая наступает, совсем не давит на девушку, но дает понять, что стоит просто отдать варианты и быстро скрыться в зале.       — Спасибо, — обаятельно улыбается Леклер, провожая её взглядом к выходу. — Всегда бы такие понимающие.       — Ты здесь платишь тройной ценник, чтобы всё сказанное здесь оставалось в этих стенах, поэтому несильно её восхваляй — она за это нехилую зарплату получает.       — Сказал человек, который просто водит машинки, — иронично закатывает глаза Шарль, беря вешалки в руки. — Ты продолжай свою тираду. Там было что-то типа: «какое, к черту, свидание, мы ненавидим друг друга, Шарль!».       — Я не ненавижу его, — тут же возражает Макс, вставая на ноги и подходя к примерочной, за которую юркнул друг. — И я тебе об этом уже говорил.       — Я знаю и помню, — звучит веселый голос из-за шторы. — Это я, чтобы и ты не забывал.       Шарлю не нужно быть экстрасенсом, чтобы знать, что сейчас друг очень показательно закатывает глаза и думает над тем, чтобы язвительного сказать в ответ. В неком роде его искренне веселит вся эта ситуация и возможность лишний раз пошутить над другом. Но Максу это знать не обязательно. Всё же в их тандеме за адекватность всегда отвечал и отвечает он.       — Просто всё сложно, — устало выдыхается голландец, приваливаясь плечом к стенке сбоку. Засовывает руки в карманы и пилит взглядом точку у окна.       — То есть, ничего не изменилось?       — Ну-у… я признал перед ним, что у меня ебучая травма слабости, но мне нужно время, чтобы всё рассказать.       — О, а вот этим люди как раз и делятся на свиданиях…       — Блядь, Леклер.       — Молчу. Прости, — тут же быстро отзывается друг. — А то, что он тебя на собрание позвал — ничего не значит?       — Ну технически позвал Ландо, — исправляет Макс, — но мне кажется, что если бы Джордж не захотел — Ландо ничего бы не смог сделать. Да и Оскар тоже… В любом случае, сейчас очень рано говорить о каких-то свиданиях с Расселлом. Мы пытаемся говорить, доверять друг другу, и это получается с очень большими усилиями и скрипом.       — Ну хоть так, — тяжелый вздох звучит из-за шторы, которая тут же отодвигается в сторону. — Ну как тебе?       Ферстаппен оглядывает друга, в который раз подмечая, что ему всё к лицу. Странная магия очаровательности монегаска, и невероятная способность выглядеть во всем, словно только что сошел с подиума. Аккуратные тряпичные бежевые штаны, которые удлиняют ноги. Мягкая рубашка такого же цвета расстегнута на первые две пуговицы, оголяя рельеф ключиц.       — Как и всегда, отлично, — честно отвечает Макс, а после поднимает взгляд на лицо друга. — А с кем свидание-то?       — С одной очень очаровательной особой, — лукаво улыбается Шарль, в момент покрываясь румянцем. — Расскажу потом.       — У тебя от меня секреты?       — Ну не только ж тебе землю из-под ног новостями выбивать. Дай и мне попытаться тебя удивить, — спокойно пожимает плечами Леклер. — Хотя искренне сомневаюсь, что смогу перебить твои инфоповоды с Расселлом.       — Заткнись, а?       — Это факт, друг мой, — лишь и отзывается Шарль, вновь ныряя в примерочную.       Макс криво улыбается.       И правда, его инфоповоды в последнее время перебить трудно.

***

      Пятница. Негоночная неделя. Загородная вилла Ландо Норриса. Монако.       11:18       Когда Макс останавливается у дома, то с неким скептицизмом глядит на входную дверь. Желание сесть обратно в машину и уехать далеко и надолго — например, к следующему гран-при — растет с необъяснимой скоростью тревоги и чего-то интимного. С одной стороны — искренний интерес. С другой — ещё одна ступенька к попыткам узнать Джорджа получше.       — О, Макс!       Алекс появляется из-за угла дома внезапно. Широкая улыбка освещает смуглое лицо, в глазах горит искренняя эмоция радости. Словно он действительно рад его видеть. Голландец скользит взглядом по нему, замечая спортивную одежду и ракетку для падела в правой руке.       — Привет, — сдержанно кивает Ферстаппен, позволяя себе поднять уголки губ в маленькой усмешке. — Я рано?       — Нет, ты как раз вовремя, — Албон останавливается у его машины. — Мы решили в падел немного поиграть, и Кими торжественно заявил, что будет с тобой в паре.       — Правда? — насмешливо-недоверчиво поднимает брови голландец. — Странно, что не с Джорджем.       — Во-о-от, и я тоже так сказал, почему он влюбленных разделяет, — подмигивая, тут же хохочет Алекс, по-дружески хлопая его по плечу.       — Но я не это имел ввиду…       Попытка оправдаться и объяснить сказанное Ферстаппену не удается. Албон быстро разворачивается и широким шагом спешит ко входу в дом, прекрасно давая понять, чтобы тот шел за ним.       Макс шумно выдыхает через рот. Пока что все его представления о том, что это будет крайне долгий и тяжелый день, подтверждаются. Спокойно проходит в дом Ландо, готовясь к вынужденному всплеску экстравертности. В какой-то момент он уже начинает жалеть, что, в целом, согласился на это мероприятие. Казалось бы, наконец-то спокойная неделя — поезжай домой, проведи несколько стримов, установи новых рекордов. Но нет, интерес берет свое.       — Парни, Макс приехал, — громко оповещает Алекс, стоя посреди небольшого холла перед лестницей на второй этаж.       Ферстаппен лениво смазывает взглядом интерьер, подмечая, что ничего особо не поменялось с тех пор, как он был здесь в гостях последний раз. Слева небольшая светлая кухня и стеклянный выход на задний двор, справа — гостиная в молочных тонах, плойка и большой телевизор. Удивительно, что нет фантиков из-под киндеров, которые всегда валяются у подножья дивана и под журнальным столиком. Глаза замечают рюкзак Пиастри и раздумья насчет последнего — сразу же отпадают.       За несколько секунд из-за угла второго этажа показывается хозяин дома со своей неизменной широкой улыбкой и копной кудрявых волос. Упирается руками в деревянный парапет и глядит сверху-вниз.       — Привет, Макс! Шарля не будет?       — А ты меня позвал, чтобы Шарля увидеть? — насмешливо хмыкает он, склоняя голову на бок. — Не будет, у него свидание, — последнее слово он нарочно подчеркивает, отчего густые брови Ландо вопросительно-оценивающее взлетают домиком.       — Ва-ау! Я хочу подробностей: с кем, где, когда?       — Даже если бы они у меня были — я бы тебе не рассказал.       — Ты злюка, тебе говорили об этом? — сощуривает глаза Норрис и лишь поддается вперед, облокачиваясь локтями. — Ладно. Поскольку ты у меня уже был, то ничего особо не поменялось. Я даже тебе ту же самую комнату выделил.       — Спасибо…       — Макс!       Кими появляется из-за угла первого этажа. Радостно улыбается и спешит к нему, чтобы пожать руку. За ним размеренным шагом идет Оскар. Оба уже одетые в спортивные шорты и футболку.       — Привет. Как себя чувствуешь?       — Отлично, — кивает итальянец, останавливаясь рядом.       — Добро пожаловать в хаос, — сдержанно отзывается Оскар, но улыбка играет в его карих глазах.       — Вы назвали собрание в честь Ландо? Как мило.       — Эй! Ничего, что я здесь? — Норрис возмущенно сощуривает глаза на шутку Макса, а после испепеляющее глядит на истинного, который поддерживает её кратким смешком. — Пиастри.       — Это не я сказал, — в оборонительном жесте поднимает руки австралиец, взглядывая снизу-вверх на парня. Зеленые глаза британца сверкают недовольством и чем-то ещё, что неуловимо пониманию всех остальных, кроме Оска. — Но согласись, это было смешно.       Ландо лишь закатывает глаза, а после дергается и глядит влево. Из-за поворота показывается Джордж также переодетый в форму для игры в падел. Останавливается подле друга и смотрит как-то удивленно на Ферстаппена. Макс ловит себя на мысли, что тот, наверное, не ожидал, что он всё же придет.       — Привет.       — Привет.       Только сейчас они замечают, с каким любопытством на них глядят все остальные, молчаливо переглядываясь. Один лишь Оскар пытается выглядеть невозмутимым, но даже в его карих глазах можно увидеть ту самую грань интереса. Джордж фыркает, взмахивая рукой:       — Если вы будете так пялить на нас оставшийся день, то можете ко мне не подходить, иначе помогу ослепнуть к следующему гран-при. Понятно? — голос ровный, едва сквозящий давлением. — Макс, закидывай вещи в комнату, и пошли уже играть в падел, ибо я в доме больше находиться не могу. Феромоны Ландо от восторга столь обтягивающей футболки Оска полностью просквозили стены.       Ферстаппен внезапно кратко хохочет и, минуя австралийца, поднимается по лестнице.       — Эй! — вновь возмущается Норрис, толкая рядом стоящего полностью невозмутимого друга локтем в бок. — Не забывайся, это мой дом.       — Вот именно, и мало ли, что вы с ним, — Джордж всё также обманчиво спокойно кивает подбородком в сторону покрасневшего Пиастри, — ночью делали.       — Расселл, — предупреждающее рычит снизу Оскар, сощуривая глаза. В них мелькают красные огоньки, а аура раздражения, отдающая неприятным сигаретным дымом, заставляет Кими невольно отступить в сторону, к тихонько наблюдающему за всем этим Албону.       — Да успокойся ты, шучу я.       — Хуевая шутка.       Джордж лишь скалиться в ответ, показывая свои клыки. Пиастри закатывает глаза, тычет средний палец и плюхается на диван, наблюдая за тем, как Кими и Алекс уходят на задний двор. Ландо, минуя своего истинного, на мгновенье задерживается взглядом и словно хочет что-то сказать, но смолкает и тоже уходит к парням.       Макс, уже закинувший сумку в выделенную ему комнату, молча, стоит у двери чуть поодаль коридора. Развернувшаяся картина и динамика выглядит слегка сюрреалистичной, особенно взирая на то, что Расселл позволил себе посмеяться. Не сказать, что он и раньше не был свидетелем этого действа, но сейчас оно выглядело так… Искренне и спокойно? Особенно в отношении природы и того, что Джордж оголил клыки.       — Ты чего завис? — ровно спрашивает Расселл, тем самым возвращая Ферстаппена на землю. Тот моргает и утыкается в расслабленно облокотившегося левыми бедром и локтем о парапет британца. — Переодевайся и пойдем играть. Кими сразу же тебя забил, как напарника. Мне аж плакать захотелось от этого предательства.       Он манерно вздыхает и выпрямляется. И не позволяя Максу что-то ответить, щелкает пальцами:       — О, кстати, твоя ракетка. Сейчас принесу.       Расселл быстро исчезает на ступеньках за стенкой в направлении первого этажа, и Ферстаппен решает не терять время зря. Быстро находит в сумке что-то, что подойдет для игры. Спокойно переодевается, после с неким недовольством замечает старое пятно, которое уже не отстирывается, на черных шортах и вздыхает. Он собирался впопыхах, ибо немного проспал. Из минусов было то, что Кими ещё вчера вечером уехал к Джорджу, и никто его не разбудил внезапным шумом на кухне из-за попыток разобраться с кофемашиной. Пятно вызывает неловкость, но он быстро гонит все мысли прочь. Хватается за язычок молнии и хочет уже закрыть, как глаза замечают документы.       Соглашение.       — Вот, — краткий стук в приоткрытую дверь и размеренный голос Джорджа заставляет вздрогнуть и оглянуться через плечо. Тот нажимает ладонью на дерево, заставляя её открыться шире, и ставит ракетку у входа. — Новая и крайне дорогая. Ландо специально каждому, тебе, Шарлю и Кими, купил.       — Очень мило с его стороны, — отстраненно выдавливает Макс, чувствуя, как нутро вновь агрессивно царапается. Расселл хмурится, но не решается что-то спрашивать.       — Оке-ей, — тянет он, отступая назад в коридор. — Кстати, ты не голоден? Если что — на кухне есть лазанья, Кими покоряет нас своими талантами. А на вечер планируем мясо и овощи на гриле. Ты как к этому?       — Хорошо, — глупо кивает Ферстаппен, пытаясь унять нутро. Радует, что утром выпил две таблетки супресантов вместо одной. Случайно, правда, но как на руку играет.       — Хорошо. — Расселл лишь медленно кивает, позволяя бровям недоуменно свестись к переносице. — Тогда ждем на улице.       Голландец глядит, как силуэт парня исчезает за стенкой и долго не думает. В последнее время он, в целом, решает не думать. Быстро хватает документы и практически бегом нагоняет его за несколько метров до лестницы.       — Эй, Джордж, — негромко зовет Макс, придерживая второго за локоть. Расселл хмурится. Не на действие. На неуверенность, которая звучит в голосе. Оборачивается и глядит с мягким вопросом в серых глазах. — Это… — в груди понемногу растет тревога от того, как Ферстаппен запинается, чистит горло и прячет глаза где-то между ними. Только сейчас он обращает внимание на то, как в руках тот сжимает странные документы. Дежавю.       — Что такое? — пытается звучать без давления, но ощущает, как альфа-нутро уже затаивается перед бурей. Где-то с первого этажа звучит звук разбитого стекла, смех Ландо и недовольство Оскара.       — Я же был в омега-центре с Кими, — словно издалека начинает Макс, чувствуя, как животная половина противно скребется от его решений. — Заодно и сам забрал сыворотку. А ещё говорил с Люсиль, — Джордж замирает раньше озвученного, понимая, к чему это всё. — Так вот, — краткая пауза, чтобы вздохнуть, — я решил подписать то соглашение.       Последние слова похожи на скрип. Противный и протяженный. Он медленным гулом проникает к мозгу и блядским эхом отбивается от стенок головы.       Джордж моргает. Раз. Два. Три. Чистит горло, потому что оно в момент пересыхает, а после опускает взгляд на протянутые документы. Скользит взглядом по заголовку, а после останавливается на руках Макса, крепко сжимающих их. Может быть, голландцу и не хочется, чтобы Расселл замечал, но серые глаза всё равно цепляются за то, как подрагивают тонкие пальцы, как неуверенно выглядит хватка и как невольно он переступает с ноги на ногу, с каждой секундой теряя былую уверенность.       Запах вишни отсутствует. И это больше всего задевает Джорджа. Пугает. Ферстаппен закидывается тройной дозой супресантов, чтобы не позволить ему узнать настоящее отношение ко всему происходящему? Конечно, это можно списать на истощение жарой Кими, но проходит уже четыре дня — и он должен был восстановиться.       — Тебе нужно подписать эти три экземпляра, — понимая, что никакого вопроса от Расселла не дождется, прерывает застоявшуюся тишину Макс. Без давления тычет в руки парня документы и криво улыбается, потому что искреннее, при виде напротив изумленно-холодного лица, не получается. — Один сразу же останется у тебя.       Британец медленно подхватывает ладонью бумаги, глядя так, словно пытается испепелить.       Ферстаппен наблюдает. Прекрасно замечает, как тень шока на лице Джорджа отступает, сменяясь очередной маской отстраненности. До ужаса дежурной и противной. Ямка между бровями разглаживается, скулы перестают играть желваками, а губы походят на ровную линию. Джордж закрывается. Опять. Выбирает безэмоциональность вместо своего мнения, на которое имеет полное право в этой ситуации.       Омега-нутро протяжно скулит при виде своего альфы. Макс понимает почему. Где-то там, в глубине подсознания он может сам себе признаться, что хочет, чтобы Расселл возразил и отказался. Может быть, даже накричал, начал ссору и швырнул эти бумаги ему в лицо. Что угодно, лишь не молчаливая податливость и примирение.       Если бы, Ферстаппен не был слеп, то точно понял, что это внутренняя надежда-зов на спасение, которое может дать истинный. Но мысли слишком громкие, а проблемы слишком давящие. А это соглашение — точно одно из решений. Он верит. Правда.       — Тогда, давай, чтобы мы этот вопрос не растягивали, — голос Джорджа обманчиво спокойный, но местами фонит, — я сейчас… Секунду.       Он делает шаг назад, едва ли не спотыкаясь, разворачивается и идет по коридору к самой крайней комнате. Видимо, своей. Исчезает внутри. Макс не думает — его ноги сами несут следом. Останавливается в дверях, замечая согнутый над комодом силуэт британца.       Расселл его не слышит. Застывший с ручкой в правой руке, буравит взглядом документ перед собой. Буквы плывут, смысл написанного теряется и никак не хочет выстраиваться в целостную картину. В ушах противный шум, а залоза неприятно бьется под тканью футболки. Альфа-нутро мечется в попытках взять вверх на человеческой половиной. Но все попытки тщетны.       — Так, мы идем играть?!       Голос Пиастри, походящий на последних звуках на рык, заставляет дернуться что одного, что второго. Джордж отмирает и наотмашь черкает свою подпись. Быстро складывает два экземпляра и разворачивается к голландцу. Его дежурная улыбка в виде приподнятых уголков губ лишь выбивает воздух из легких Макса неприятным пониманием: он закрывается от него.       — Вот, — голос звучит легко, но резкий кислый запах неприятно щекочет рецепторы. Альфа-нутро не согласно с владельцем. Но акцентировать на этом внимание Ферстаппен не решается, помнит, как Джордж ответил в прошлый раз: «не забывай, что и у меня есть нутро, которое иногда может жить собственной жизнью».       — Спасибо… — тон скорее вопросительный, нежели утверждающий. Расселл лишь мягко улыбается, но улыбка так и не дотрагивается его глаз.       — Нас ребята заждались, — кивает он, ведя головой в сторону. Макс по инерции отступает и позволяет второму покинуть свою комнату. — Пошли. Я уже готов тебя раскатать в падел.       — Это мы ещё посмотрим! — отзывается Ферстаппен, пытаясь звучать расслаблено.       Но их негромкий смех до ужаса натянут. Глушится, стоит им только спуститься в холл. Оскар уже хочет что-то и сказать, но лишь захлопывает рот, недоуменно замечая, как быстро парни расходятся в разные стороны.       Неприятный кислый шлейф разочарования остается играть в воздухе.

***

      Пятница. Негоночная неделя. Загородная вилла Ландо Норриса. Монако.       20:32       — Не помешаю?       Джордж дергается, когда слышит негромкий вопрос из-за спины. Хмурится и глядит через плечо на Ферстаппена, на удивление, слегка застенчивого и неуверенного. Тот держит в руке чашки с чем-то горячим — наверное, какао, которое обещал сварить Кими — и выжидающе ждет ответа.       — Да нет, — спокойно вскидывает плечами Расселл, всё же ощущая странную недоуменность внутри. Он лениво наблюдает за тем, как Макс обходит диван и присаживается рядом, пусть и выдерживает дистанцию в полметра. Благо, это не крайне неловко, ибо ответом дистанции также служат подушки, лежащие между ними. — Тоже сбежал из этого детского садика?       — На сегодня Ландо с Алексом для меня слишком, — честно отвечает Ферстаппен, а после пододвигает чашку с дымящимся напитком, отдающим ванилью, ближе к Джорджу. Тот вопросительно поднимает бровь. — Кими сказал и тебе принести.       — Оно слишком сладкое.       — Откуда ты знаешь?       — Я знаю Кими, — спокойно улыбается Джордж, а после всё же тянется за своей порцией напитка. Дует и немного отпивает. Макс, словно заколдованный наблюдает за тем, как тускло-розовые губы парня складываются в трубочку, как ярко они блестят в свете декоративного костра, и едва ли успевает увести мысли в другое русло прежде, чем возникла бы очередная похабная ассоциация с уздечкой члена. — Всё же сладкое. Малой часто забывает, что маршмеллоу также имеют сахар в составе.       — А мне нравится, — небрежно пожимает плечами Ферстаппен, утыкаясь взглядом в чашку. Пена пузырится и крутится в меланхолическом танце.       — Это нормально. У всех же разные вкусы, — Джордж всё же отставляет чашку назад. — Кто-то любит быть здоровым, а кто-то — инсулиновую бомбу.       — Какой ты смешной, — саркастически фыркает Макс и вновь делает глоток приторного напитка. — После карьеры гонщика тебе стоит попробовать себя в стэнд-апе. Ты определенно следующий Джордж Карлин.       — Во-первых, единственное, что общее у нас с Карлином — это имя. Я совсем его юмор не понимаю, — размеренно начинает Расселл, склоняя подбородок к груди. Почему-то он чувствует себя сейчас в крайне выигрышной ситуации. — Во-вторых, я уже выбрал себе новую карьеру после гонок.       — Да неужели? — преувеличенно заинтересовано отзывается Макс, делая глоток. — Случаем не поделишься своими планами? Всё же вдруг мне это не по душе, а мне кажется, ко мне ты должен прислушиваться.       — Господи, мой истинный — абьюзер? — наиграно испуганно прикладывает ладонь к сердцу и манерно вздыхает Джордж. После кратко смеется, позволяя моменту столь близкому к осознанию их потенциальной пары кануть в Лету. — Пойду в моделинг.       — Моделинг, — смакуя, повторяет голландец. — И как я об этом не догадался?       — Это лицо создано для того, чтобы быть в журналах, — словно это что-то очевидное заявляет Джордж, ударяя ладонью по подлокотнику. — Ты уж должен был догадаться.       — Да и не только лицо, на самом деле.       — Это ты мне комплимент сейчас сделал? — недоуменно поднимает бровь Джордж, ощущая странное трепетание альфы внутри.       — Я озвучил общеизвестный факт, — спокойно пожимает плечами Макс, словно в его словах действительно нет ничего такого, и делает глоток какао. Взгляд исследует что-то впереди. Между языков пламени дальнейший сад отдает странными хаотичными фигурами, подкидывая сознанию множество ассоциаций.       Молчат.       Расселл глядит на парня рядом, рассматривает его профиль. Макс же — деревья. Каждый думает о своем, и о том, насколько странным есть этот момент. Первый разговор без напряжения и ссоры. Конечно, скорее походит на перекидывание лишь несколькими фразами, но сам факт. С чего же нужно начинать. Сотрудничество насчет Кими они списывают со счетов из-за адреналина.       — Как тебе, в целом… Ну здесь? Всё нормально?       — Ты так спрашиваешь, будто я никогда с парнями время не проводил, — со смешинкой в хриплом голосе отзывается Макс, ведя плечом. Он отрывает взгляд от огня и глядит на Расселла. Наконец-то привычное напряжение отсутствует в его линии плеч. Он расслаблен и необычайно спокоен. Не так, как всегда. А по-настоящему: с нотками какой-то усталости от жизни и проблем.       — Под таким предлогом нет, — спокойно возражает Джордж, позволяя себе краткую усмешку от воспоминания своей шутки про «Первую Леди». Озвучить это уточнение в голос он не решается — всё же есть какая-то грань того, куда ещё нельзя заступать. Да и не факт, что в этот раз ему точно не прилетит.       — Это да, — соглашается Ферстаппен, рассматривая, как тень костра бликами играет на лице британца. — Нормально. Посиделки, как посиделки. Все обычные. Ландо с Алексом уж слишком, если откровенно.       Расселл понимающе кивает. Альфа-нутро заметно расслабляется от этих слов, будто от того, понравится ли истинному вечер, зависело многое. Как минимум его душевный покой.       Макс невольно задумывается над этим днем не в своей компании. Это было не настолько ужасно, как он представлял изначально. Игра в падел, кулинарные способности Антонелли, шутки Алекса и странные отношения пилотов Макларен. Он перестал понимать их ещё на момент игры в элиас, где Оскар и Ландо понимали друг друга, казалось, невербально, хотя перед этим, едва ли смогли отбыть до конца их небольшой турнир по паделу. После элиаса были спокойные посиделки, пока Джордж и Оскар готовили мясо на огне. Словесные перепалки на грани смеха и издевки, а также допустимого по-странному успокаивали, а не вызывали раздражение. Возможно, на это влияло то, что они звучали не только в их с Расселлом сторону, но и в сторону пилотов Макларен, но сам факт спокойствия удивил.       Ему понравилось. Вот и весь честный ответ.       Больше вопросов, на самом деле, у него вызывает Джордж. Точнее его истинное место в этой компании. Несмотря на то, что громче всех было слышно Ландо с Алексом, а проблемы решал Оскар, о Расселле забыть было сложно. Пусть он лишнего и не говорил, но внимательно слушал и замечал всё и про всех. Молчал до определенного момента, потом подсказывал, а в некоторых случаях, если нужно, помогал и исправлял все неполадки. И все всегда смолкали, внимательно слушая. Конечно, вели дискуссию, если были не согласны, но Джордж обычно говорит рассудительно и в точку. Такое себе последнее, но главное звено. Хотя, правильнее будет сказать — ядро.       — Ты ведь глава стаи. Так ведь? — всё же роняет свой вопрос Макс, искоса взглядывая на Джорджа. Тот дергается от внезапно порвавшейся тишины и глубоко вздыхает, позволяя поймать голубые глаза своими.       — Слушай, я прошу тебя только об одном: не лезь в иерархию нашей группы, не пытайся что-то нарушить, и никому не говори о своих предположениях.       — Почему?       — Просто, — спокойно пожимает плечами Джордж. — Кими же сказал тебе, у нас с Оскаром равные права, вот и весь ответ.       Голос негромкий, без давления. Но с ощутимой ноткой просьбы и попытки понять. Ферстаппен многозначно хмыкает, а после кивает, словно соглашаясь.       — Как скажешь.       — Рад, что мы поняли друг друга.       Тишина.       Расселл тянется рукой к своему бокалу с виски, лед которого уже заметно подтаял за этот долгий час пребывания в одиночестве. Он любит своих друзей, но и от них отдыхать нужно. Особенно, когда проводишь вместе день, и они истощают все твои запасы феромонов и силы. Ему кажется, что даже во время гран-при Сингапура он не так устает, как в такие дни.       Взгляд падает на Макса. Задумчивого и молчаливого. Скользит по естественному румянцу, которым наконец-то полнится его бледное лицо, и останавливается на едва заметном синяке. Внутри мгновенно всё закипает. Джордж не тупой, «два плюс два» умеет складывать, но что-то говорить человеку, который избегает этой темы, не будет.       — А ты как? — внезапно спрашивает голландец.       — Да нормально, — ровно отзывается он, дежурно вскидывая плечами. Джордж несильно понимает, отчего этот вопрос: из-за его усталости или же того, что они провели вместе день, пусть и в компании?       — Я о соглашении.       Тело в момент напрягается, выпрямляет по струнке, а рука сильнее сжимает бокал. Серые глаза замечают тень волнения и некого сожаления, что пролегают морщиной между бровей Ферстаппена. Альфа-нутро ощетинивается, рыча.       — Макс, я ещё раньше сказал, что поддержу любое твое решение. Так что всё хорошо.       Ложь с губ срывается так легко и размеренно, что Макс почти верит. Втягивает носом вечерний воздух и позволяет себе поднять уголки губ в печальной улыбке. Смешно, что Расселл любит обвинить его в отсутствии доверия и правды, когда сам этим пренебрегает.       — Но ты ведь хочешь ребенка, Джордж, — это не вопрос. Это утверждение произнесенное крайне спокойным и тихим голосом.       Расселл моргает. Нечитаемо глядит на парня. Хочет ли он ребенка? Да, конечно. Но будет ли об этом говорить вслух? Нет. А зачем? Чтобы Макс взглянул на него нечитаемым взглядом, одарил сожалеющей улыбкой и негромким: «но я ведь не хочу»? Спасибо, он и так много оскорблений от него натерпелся перед этим.       Негромко хмыкает.       — Я хочу, чтобы ты мне доверял, — внезапный ответ заставляет Макса застыть. Он ощущает, как серые глаза впиваются в его едва заметный синяк на лбу, и понимает к чему это сказано. Джордж умело выворачивает не только разговоры с журналистами, но и личные.       Ферстаппен крепко сжимает челюсти. Эта просьба слишком… Просто слишком. А ещё она давит на то, о чем бы он не хотел думать. По крайней мере, сегодня, после отличного дня.       «Но попытайся… Точнее, переступи себя. И расскажи Джорджу об отце. Хотя бы самую малость о всем этом абьюзе, который ты долгие годы терпишь. Он же спрашивал по поводу увечий.» — голос Шарля, как путеводная звезда, вытягивает из пучины шторма метаний.       — Это отец, — негромко прерывает тишину Макс, глядя в огонь. Джордж отмирает и ведет головой в его сторону. Свет от языков пламени хаотично отбивается на его лице, заостряя черты и подчеркивая усталость. Недельная неопрятная щетина придает некой худобы, мешки под глазами подчеркивают тень разбитости, а в глазах стоит пелена то ли горечи, то ли грусти.       — Я знаю.       Голландец дергается от внезапного признания и как-то резко взглядывает на парня рядом. Расселл выглядит слишком открыто. На его лице нет ни капли сожаления, которое бы взбесило Макса. Но там есть странная тень понимания, попытки помочь и искренности. Там человечность и покой, сродни тому, который ощущаешь с близким другом. Что удивительно, ведь они уж точно не друзья.       — Откуда?..       Логический вопрос теряется в шуме за границами их странного умиротворения наедине друг с другом.       — Догадался, — как-то небрежно вскидывает плечами Джордж, всё же на мгновенье уводя взгляд в огонь. — Сложил «два плюс два», когда анализировал происходящее. Знаешь, в последний месяц часто приходится это делать, чтобы хоть немножечко разобраться в проблемах, — смешок слишком горький. — Почему ты мне сразу же не сказал?       Искренний вопрос полный тревоги и незнания. Расселл звучит так, словно его это действительно тревожит. Словно действительно задевает что-то там глубоко внутри. Не только альфа-нутро, но и что-то ещё. Нет, не самолюбие и эго. Скорее ту грань, что отвечает за помощь. За доверие.       — Знаешь, немного трудно признаться в личных проблемах человеку, с которым в последние годы не особо был близким и который, в целом, в дружеском плане тебя не рассматривает, — невесело усмехается Макс, припоминая парню его слова с омега-центра. Джордж дергается, сжимая губы в тонкую линию. — Прости, это… Это опять защитный механизм.       — Я понимаю, — осторожно кивает Расселл, позволяя второму брать столько времени на раздумья, сколько нужно. — Расскажешь?       — Да нечего рассказывать, на самом деле, — отзывается Макс, изучая танцующий огонь в костре. — Отец узнал о том, что ты мой истинный и пришел на разговор.       — Он избил тебя, потому что я твой истинный? — недоверчиво переспрашивает Джордж. Злость медленно разгорается где-то внутри и начинает пульсировать каждой клеточкой тела. Альфа-нутро молчит, но это — то самое затишье перед бурей.       — Ну если так смотреть, — горько хмыкает парень, позволяя тяжелому вздоху сорваться с губ, — то да. Хотя предлогом было то, что я ему не рассказал. Но, зная то, что отец считает тебя за «недоальфу» с подростковых лет, и крайне разочаровался тем фактом, что ты мой истинный, — хотя, тут, в целом, что у меня есть истинный, я ведь не альфа, блядь, а омега, — решил вылить на меня злость.       Джордж ещё раз смазывает взглядом по синяку, ползет вниз к скуле, царапина на которой зажила уже как пару дней, а после останавливается на губах. На налитых розовых губах, уголок которых всё ещё алеет едва заметной трещиной. Они точно созданы не для того, чтобы ощущать боль.       Он сдавленно сглатывает, ощущая, как злость растет изнутри.       — Но как он узнал? — интересующий вопрос всё же срывается в пространство между ними негромким рычанием. Макс тут же морщится и утыкает разочарованный взгляд в пустую чашку. Только сейчас приторность какао отдает горькостью в горле. Или это реальность? В любом случае, он чистит горло и грустно хмыкает.       — Он нанял частного детектива, и тот заснял нас в омега-центре…       — Что? — недоверчивый шепот звучит резко и колюче. — Он нарушил медицинскую тайну собственного сына? Господи, какой же уебок…       Расселл закрывает глаза и откидывает голову назад, соприкасаясь затылком со спинкой дивана. Макс ничего не говорит и не возражает. Лишь взглядывает на парня рядом, замечая, как его тело полнится напряжением. Как играют желваки на скуле, подчеркивая злость. Как подрагивают ресницы. И как тяжело вздымается его грудь. Не нужно быть его истинным, чтобы уловить ощутимую ауру раздражения и холода. Не того морозного утра, с которым он столкнулся впервые на парковке, а ближе к леденящей ауре в клубе. Когда Джордж был готов разорвать парня из-за Кими.       И это так странно. Да, именно так. Максу слишком не по себе видеть, как Расселл, не самый близкий человек, искренне злится из-за того, что ему причинили боль. И тут не стоит вопрос о том, животная или человеческая половина так реагирует. Нет, тут утверждение в том, что это, в целом, происходит. Мысль о том, что это нормально и к этому стоит привыкать в будущем, Ферстаппен не гонит, но и не развивает. Ставит на паузу. Смакует, пытаясь понять свои ощущения.       Он не может сейчас припомнить, когда в последний раз, кроме Шарля и мамы, кто-то был на его стороне. И вообще не может припомнить тот момент, когда чувствовал себя защищенным. Отец с детства выбивал землю из-под ног, требуя от него силы и способности постоять за себя. Он это называл — «учением жизни». На самом деле, это было грубое воспитание, из-за которого он закостенел и разочаровался в мире. Йос никогда и не подумал, что вылепить из сына идеал не получится из-за банальной природы. И точно никогда не думал о том, чтобы просто поговорить и попытаться хотя бы понять. О принятии сути и не заикалось. Йос не признает слабость.       — Я прошу тебя ничего не делать, Джордж, — всё же прерывает это молчание Ферстаппен. — Не нужно даже говорить, — спешит добавить он, видя, как парень приоткрывает рот в протесте. — Я сам с ним разберусь.       — Хорошо, обещаю, — согласие звучит ровно. Но не успевает Макс и выдохнуть, как Джордж медленно поддается вперед, позволяя ему ощутить ближе холодную ауру, которую пытается держать при себе. — Но ещё я обещаю, что, если Йос ещё раз что-то подобное сделает, — голос до ужаса скрипучий, негромкий, моментами отсутствующий, — я с удовольствием покажу ему, на что способен недоальфа.       И опасная улыбка. Маленькая, леденящая, убедительная. Джордж позволяет клыку сверкнуть в свете костра, а серым глазам на мгновенье засветиться красными огоньками.       Макс чувствует, в каком восторге бурлит животная половина, и в каком замешательстве с нотками испуга — человеческая. Расселл обещает не влезать, но в то же время дает четко понять, что будет следить за этой ситуацией. Не издалека. Рядом. Словно тень. В самом деле, как его истинный альфа. Пусть это и не проговаривается вслух.       Джордж медленно откидывается назад на спинку дивана и шумно вздыхает.       — Мне нужно тебе тоже в чем-то признаться, — чтобы не терять эту нить связи, негромко роняет он. Ферстаппен напрягается: неужто они всё же поговорят о соглашении? Расселл поддается вперед и упирает локти в колени. — Я почувствовал тот момент, когда твой… кхм… Когда Йос тебя избивал, — кажется, Макс перестает дышать. Пораженно сводит брови и глядит с изумлением на запинающегося британца. Омега-нутро затаивается. — У меня было чутье. Я не мог контролировать свою ауру… Как всегда, напугал Кими, — попытка смешка не отзывается ни у кого из них. — И пытался найти тебя, когда ты не принял мой звонок.       Серые глаза устремляются в голубые, позволяя видеть им больше, нежели сухой факт. Нотки испуга, искренности и волнения. Слабости. Его слабости. Альфы. Альфы, который метался и не мог ответить на зов. Не смог защитить. Подвел природу. Подвел его.       В момент Макса прошибает невероятное осознание, что Джордж корит себя за это. О господи. Это пугает. И он не знает, как на это реагировать.       — Подсознательно я знал, что с тобой что-то не так, ещё до того, как увидел в паддоке и попытался поговорить, — голос Джорджа привычно глубокий, с этими тянущимся глухими звуками акцента. Но Ферстаппен цепляется за то, как в нем сейчас плещутся нотки вины и откровенности.       — Почему ты сразу не сказал, что ты… — он запинается, чистит горло и искреннее пытается собраться с мыслями, чтобы сказать, — что ты почувствовал?       — Не знаю. Это глупо, — вскидывает плечами Джордж, рассматривая то, как переплетаются языки пламени. — Если бы это всё же оказалось просто мое нутро? Ты бы посмеялся, вновь сказал, что я слабый, что не могу даже нутро контролировать.       — Я бы этого не говорил.       — Но подумал бы, — с грустным смешком прерывает попытку оправдаться Расселл и всё же обращает взгляд на парня рядом. Тот молчит. Хмурится. Ищет, что сказать, чтобы не звучать фальшиво и неискренне. — В любом случае, это прошло, от того и предлагаю замять эту тему.       Макс слишком потрясен, чтобы возражать и что-то спрашивать. Ему нужно время, чтобы это осознать. У Джорджа сработало чутье. То самое, крайне редкое и мифическое. Признак высшей степени истинной связи. Ферстаппен позволяет себе иронично усмехнуться: надо же, в них высшая степень. Природа так-то не ошибается, но что, если в этот раз она проебывается с треском?       Он не знает, какой бы ответ хотел получить на это. Лишь позволяет себе молчать, закапываясь в осознаниях, пока что не доходящих. Где-то на периферии нутра звенит едва уловимая трель странного тепла. Тени защиты, желанного понимания, что он не один.       Джордж всё ещё глядит на профиль парня. До того внимательно, что ничего и не запоминает. Ощущение, будто Макс слишком нереален в своей статичной тишине. Медленно моргает, чувствует себя слишком открытым. Практически нагим, после разговора. Столь личное признание его природы, его силы, которое он не планировал. Его радует, что голландец не начинает напирать с вопросами, но в то же время пугает, что он сделал ошибку, которая заставит Макса вновь думать о слабости.       Серые глаза сощуриваются, а негромкий вопрос слишком внезапно срывается с британских губ:       — Ты хотел бы быть альфой и чтобы всё, в целом, было по-другому?       — Будь я альфой — всё точно бы было проще.       Ответ без ответа. Тихий, потерянный и разбитый. Макс не глядит на Джорджа. Ему и не нужно. Всеми фибрами тела он ощущает этот пронзительный взгляд серых глаз. Возможно, он с примесью сочувствия. Возможно, с пониманием. Он не знает. И не хочет узнавать.       Важно то, что в сознании отбивается одно — ничего уже не изменишь.