в мире наоборот

      Вторник. Квартира Джорджа Расселла. Монте-Карло. Монако.       10:00       Оповещение звучит, словно ироническая насмешка природы.       Джордж глупо моргает, глядя на то, как на телефоне выскакивает иконка «ALFperiod», и громко взвывает. Крепче сжимает чашку чая в руках и позволяет себе раздраженно зарычать. Прикрывает глаза и шумно выдыхает, ощущая, как спокойная атмосфера его кухни наполняется блядским холодом морозного утра.       Цикл. Его период.       Только этого для всей картины проблем не хватает.       Джордж всегда четко и внимательно следил за своим циклом, в отличии от большинства других альф, которые этим не заморачиваются. Ибо зачем уделять внимание тому, что происходит всего четыре раза в год? По одному на сезон. Ощущения подскажут, да и длится это всего дня три-четыре, а того максимум шестнадцать дней в году. Но Расселл, всегда щепетильный во всех вопросах и контроле, не мог пустить это на самотек. Только вот в этот раз о своем летнем периоде он практически забывает за всеми проблемами и новыми открытиями.       Рука быстро подхватывает телефон и всё же нажимает на уведомление. Его перебрасывает в программу и бело-синяя иконка светится сообщением:       «Джордж, цикл может начаться через неделю. Вы уже могли и можете ощущать первые симптомы. Если вы забыли, какие они, или чтобы с ними ознакомиться в случае первого периода — перейдите на вкладку: «симптомы». Напоминаем о важных шагах подготовки: обязательно заготовьте тройной запас «воды с мятой», успокаивающие жвачки, поставьте в известность родных и близких, чтобы избежать негативных ситуаций. Так же предупредите своего омегу / бету, с которым планируете провести период. Если такого нет — позаботьтесь о том, чтобы ваше ментальное здоровье было в порядке для одиночного пребывания во время периода. Не забывайте о важности гигиены и холодных ваннах. При малейшем осознании, что вы не можете справиться, обязательно используйте специальную кнопку-маячок в программе. Ваш ведущий терапевт уже оповещен.»       Глаза быстро пробегаются по давно заученному тексту, и как назло первый едва ощутимый огонек вибрации на мгновенье вспыхивает где-то в животе. Животная половина пока что молчит, затаивается и наблюдает. Но Джордж знает, что обычно она начинает нудить на третий-четвертый день до периода, выбивая его из колеи внезапными мыслями, феромонами и желаниями. То есть, как раз выпадает на пятницу-субботу. Просто отлично.       — Как же я так проебался? — негромко выдыхает вопрос сам себе Джордж и делает глоток чая.       Мысли тут же подкидывают первый симптом: духота на террасе после мероприятия с детьми практически три недели назад — тогда он отвлекся на шутку Вольффа и забыл о пометке, что нужно проверить цикл. Насчет Канады — он точно сказать не может, потому что первая жара Кими и его попытки сдержать феромоны соблазнения точно забирают на себя всё внимание. В целом, все последующие моменты и проблемы забирают его внимание.       Не сказать, что для Джорджа период — это проблема. Конечно, когда это произошло впервые — это было ужасно, и это до сих пор является одним из самых неприятных эпизодов его жизни. Но, в целом, Расселл научился как можно спокойней проходить через этот этап, следуя рекомендациям врачей. А когда была Кармен — так вопрос о том, как пройдет период, не стоял вообще. Они проживали его вместе и имели довольно хорошие дни и ночи слияния природы и секса.       Но теперь есть один большой нюанс. У него появился истинный. Макс Ферстаппен. Человек, с которым у него натянутые отношения, что только начинают косо-криво выравниваться. Краткие разговоры без оскорблений, мнимая помощь и попытки открыться, довериться. Несмотря на то, что он сам предложил первое «правило правды», он не уверен, что, придя к парню и расскажи ему эту предстоящую природную вещь, тот будет в восторге.       Джордж, в целом, не может смоделировать ситуацию в голове, как это может произойти. О реакции Макса — он вообще молчит. От него можно ожидать всё, что угодно. И это в плохом смысле. Расселл понимает, что ставить истинного перед фактом его цикла довольно эгоистично. Точнее, это выглядит, как выбор без выбора: либо помочь, либо отказать природе, своему альфе. А это вновь может сработать у Ферстаппена в сторону его травмы слабости и того, что он ни на что не может влиять.       Шумный вздох срывается с губ Джорджа, и он, отставив чашку в сторону, опускает локти на столешницу, запуская ладони в волосы. Голова начинает гудеть от раздумий. Может быть, он слишком уже утрирует эту всю ситуацию с Максом и его ментальными травмами, но он и знает её лишь поверхностно. Догадывается, насколько ужасным было воспитание Йоса, и что голландец с детства слышал о своей сути. Расселл понимает, что ему предстоит ещё не один разговор об этом с Максом и его попытками ему открыться. И прерывать эту волну, которую они мнимо установили в прошлую пятницу Джордж не хочет.       Да и, как бы Расселл, не избегал, но маленькая мысль о том, что и он сам боится рассказать — довериться — алеет где-то в груди. Взирая на Максову травму «слабости», он не хочет, чтобы тот увидел его в этом беззащитном, бессвязном состоянии, где природа берет вверх. Конечно, это можно контролировать и практически держать себя в руках. Всё же медицина шагнула вперед в своих исследованиях: зов не заткнешь, но можно пытаться контролировать. Правда, есть крайне неприятная побочная составляющая — это адская боль, которую не глушат самые сильные обезболивающие. Если альфа игнорирует природу — она истощает его за это.       Точнее, не так. Джордж знает, что быть альфой без истинной пары — легко, ибо тогда тебе может помогать кто угодно, а если ты решишь проживать это сам, то природа не будет так сильно давить. Ведь, по факту, твоей пары и прямого инстинкта размножаться — нет. Но, вот имея блядское имя на своей залозе, ты уже не можешь воспользоваться этим карт-бланшем. Природа берет свое и давит до последнего, изнуряя. Что-то схожее с отказом от связи, но более в животные действия, нежели физическое состояние. Но и это прожить одному возможно. Больно, но возможно.       И он определенно будет это проверять на следующей неделе. Сам. Никакой истинной связи и Макса во время периода. Джордж не будет его об этом просить. Даже рассказывать и ставить в известность. Ему не нужна ещё одна ссора и ещё одна драма, насчет вины, самоугрызения, отказа или же слабости. Он проживет всё сам. Точка.       Телефон звонит внезапно.       Расселл поднимает голову и косится на краткое «Оскар» на дисплее. Глубокий вздох и ироническая усмешка от того, что этот австралиец словно чувствует, когда нужно звонить и приходить на разговор — в его самые наибольшие моменты пиздеца и самобичевания. Неспешно Джордж принимает вызов:       — Да?       — Есть предложение от Кими на следующей неделе в горы съездить. К слову, его энтузиазм на Ландо с Алексом уже распространился, — Пиастри, как всегда, звучит сдержанно, но не без веселой нотки. — Алекс, кстати, сказал, что если ты позволишь, то он может своей Лили предложить, чтобы с нами поехала, тем самым познакомить.       Джордж невесело хмыкает и утыкается взглядом в недопитый чай.       — Я-то не против, но это без меня, — устало отзывается он. — У меня период по плану.       — О.       И это «о» такое многозначное, такое понимающее, что у Расселла сводит челюсти. Он облокачивается локтями о стол, и свободной рукой потирает переносицу. Да не просто потирает, а словно пытается её с места сдвинуть. Кожа между глаз краснеет, практически горит.       — Ага, — голос сквозит сухостью. — Нашим не говори, скажи, что я у родителей. И особенно молчи об этом перед Максом.       — Блядь, Джордж… — запинается на полуфразе Пиастри от осознания глупости решения. Британец слышит, как неодобрительно сопит парень по ту сторону телефона. — Ты уверен?       — Ты так спрашиваешь, будто у меня есть выбор.       — Но выбор есть, — спокойно, без давления возражает Оскар, и Джорджа бесит эта уверенность. — Помнишь, что я тебе говорил? Переживать жару и зов будет куда сложнее без поддержки друг друга.       — Но всё же «переживать» в любом случае, — не теряется Расселл. Внутри что-то положительно тянет на слова Оска. Не нутро, скорее здравый смысл. Но он быстро гонит от себя все мысли, фокусируясь на своем решении.       — Ладно. Делай, как знаешь, — сдается Пиастри, понимая, что тут глухая стена и ему не удастся достучаться. Но в следующий раз, если Джордж вновь что-то будет говорить об упрямстве Ферстаппена — ему будет, о чем припомнить. — Ладно, до вечера. Всё же в силе?       — Да, гольф, как и планировали.       — Ненавижу, — прежде, чем отключить вызов, напоследок более раздраженно вздыхает Оскар, и это заставляет Рассела тихонько засмеяться себе под нос. Сколько раз Ландо не предлагал эту активность, Пиастри всегда поддерживает, а после тихо матерится Джорджу, как он ненавидит и не понимает этот спорт. К слову, Норрис делает то же самое с просмотрами американского футбола, от которого Оск тащится, а Лан искренне не переносит, но, молча, смотрит рядом.       Джордж откладывает телефон и косится взглядом в сторону. На другом конце кухонного островка лежит соглашение. Уже подписанное. Его экземпляр, который Макс сунул ему в руки, словно это ничего не значит. Господи, вопрос ребенка, казалось бы, должен был отвалиться, но сейчас, в преддверии периода и того, как нутро будет кидать со стороны в сторону, он понимает, что эта тема только больше будет давить на него.       Джордж хочет ребенка. Себе в этом он уже может признаться. После проведенного мероприятия в больнице с детьми, и этой опекой над Кими, к которому, действительно, чувствует странные отцовские инстинкты (не материнские, как шутят в твитере), он понимает, что в будущем хотел бы продолжение себя. Проблема в том, что его истинный здесь с ним не сходится во взглядах. Хотя, он даже и не знает о его взглядах, ибо просто отдал ему выбор. Так правильно. Это его тело, его жизнь и здоровье.       По крайней мере, Джордж всё ещё пытается себя в этом убеждать, чтобы не корить за упрямство и отказ диалога. Закрывается, чтобы не было больно.

***

      Четверг. Паддок. Шпильберг. Австрия.       11:31       Встреча происходит не запланировано.       Джордж лениво попивает воду, когда ощущает на себе неприятный пристальный взгляд. Хмурится, едва заметно встряхивает головой, а после ведет подбородком в сторону, ища источник колючей ауры, что пытается давить на его рецепторы. Голубые глаза, темнее, нежели у Макса, с холодом глядят на него с другого конца паддока, словно в попытке испепелить в пыль.       Йос.       Гребанный Йос Ферстаппен. Который искренне считает, что может задавить его авторитетом, своим взглядом исподлобья, словно Джордж неопытный щенок. Это насмешливо потешает.       Расселл многозначно хмыкает и принимает этот мнимый вызов дуэли. Разворачивается телом по направлению к нему, незаметно расправляет плечи и глядит. Как-то снисходительно, выжидающее. Пряча ту ярость и злость, которая понемногу закипает, бурлит внутри. Животная половина шипит и требует стычки. Небольшого представления, за которое бы Джордж показал настоящую расстановку сил. Но человеческая — прекрасно помнит и понимает просьбу Макса, и что-то делать — точнее, действовать — не позволяет. По крайней мере, первым.       Их разделяет добрых метров тридцать и моторхоум Феррари, который алеет, словно красная тряпка между ними. И тут непонятно кого именно она завлекает к ссоре. Ведь Джордж, несмотря на все презрение Йоса к нему, имеет куда больше ярости, которая сейчас пульсирует телом. Ему хочется выбить всю дурь из этого неудачника, терроризирующего своего сына на протяжении всей своей жизни.       Серые глаза глядят с холодом, предупреждающе, но не без нотки ответа на этот странный вызов голландца. Он его не боится, и точно уж не будет избегать, поджав хвост. Сейчас даже как-то бесит его обещание Максу, что он ничего делать первым не будет. Хочется подойти и откровенно поговорить. Словами через рот. Как взрослые люди. Хотя, взирая на то, что отец его истинного и вбил ему в голову прекрасное «недоальфа», подарив при этом травму насчет слабости, простым разговором точно не обойдется.       Джордж не глупый. Он прекрасно понимает, что от Ферстаппена-старшего стоит ждать проблем. И самое блядское, что он не знает, каких именно. В любом случае, тот так просто от Макса не отстанет. Он чувствует это нутром, давлением и четким сигналом, что Макс — его сын, а значит его территория.       — Джордж, на пару слов.       Тото выходит из их моторхоума внезапно и заставляет дернуться от неожиданности. Джордж наконец-то прерывает зрительный контакт с Йосом и поворачивает голову к начальнику. Приходит в себя и послабляет схватку своей бутылки, от которой костяшки берутся белым.       — Да?       — Сегодня на медиа-дне без меня. Я сейчас еду на одну встречу…       — Что-то серьезное?       — Да нет, родственники, с которыми не сильно горю желанием видеться. Неважно, в общем, — отмахивается австриец, размеренным шагом направляясь к выходу. Это дает понять Расселлу, что он должен идти в ногу с мужчиной, и весь разговор будет на ходу. Невольно он напрягается. Всё ещё чувствует пронзительный взгляд Йоса, к которому продвигается, нутро раздраженно шипит. — Звонил твой ведущий терапевт, у тебя должен быть период, — негромко продолжает Вольфф, ища по карманам ключи от машины.       — А, — глухо выдыхает парень, в момент расслабляясь. Он-то уже думал, что что-то вновь насчет тягомотины с контрактами и договоренностей, к которым они не могут дойти. — Да, мне уже пришло оповещение.       В момент они проходят Ферстаппена-старшего. Тот стоит в трех метрах от них, со скрещенными руками на груди и крайне нечитаемым, сдержанным видом на лице. Джордж ощущает, как его аура пытается пробить его рецепторы, запугать, задавить. Взять вверх и ткнуть лицом в слабость. Но Расселл не собирается давать ему такого наслаждения: слегка склоняет голову на бок, растягивает губы в едва заметной язвительной усмешке и позволяет в глубине серых глаз вспыхнуть красному огоньку предупреждения. Кивает Йосу, словно в приветствии. Откровенно глумится с того, как недоуменно он сводит брови к переносице. Всё представление занимает не более пяти секунд, но этого достаточно, чтобы альфа-нутро одобрительно замурчало.       — Джордж, ты меня слушаешь? — наконец-то голос начальника пробивает этот странный транс. Расселл дергается и стыкается с обеспокоенным взглядом Вольффа.       — А?       — Я спрашиваю: как себя чувствуешь? — в момент с ещё более заметным волнением спрашивает Тото, смазывая по нему взглядом. — Сможешь провести гонку? Если что, посадим Валттери, нет проблем.       — Да нет, всё нормально, — спокойно заверяет его Расселл и машинально делает глоток воды с мятой. Вольфф лишь глядит на это с неким недоверием. — По моим подсчетам он должен начаться в следующие четверг-пятницу, поэтому не только гонку отбуду, но и благотворительный бал.       — Точно?       — Точно, — мягко улыбается Джордж, невольно сверкая своими клыками. Тото лишь отстраненно смазывает по этому взглядом и поднимает правую бровь. — Это случайно вышло.       — Да я понимаю, что это гормоны, — глухо отвечает Вольфф, кивая мимо проходящим людям. Паддок слишком шумный и слишком живет своей жизнью. — Но благодаря им у фанатов будет несколько дополнительных фотографий твоей природы, которую ты так дотошно прячешь. Они почему-то крайне помешаны именно на тебе и Ферстаппене в этом плане. Кстати, довольно иронично.       — Да уж. Я вне себя от этой радости, — безэмоционально комментирует Джордж и косится в сторону щелчков прессы. Блядь, этот момент реально засняли. — В любом случае, не волнуйся. У меня есть вода с мятой и успокаивающие жвачки.       — А ещё Ферстаппен и его феромоны, — как бы между делом едва слышно докидает Тото, проходя пропускной пункт. Расселл вздрагивает от этого и округляет глаза.       — У меня этого нет, — с давлением произносит он, как-то резко придерживая мужчину за локоть. Когда порыв проходит, Джордж замечает, как недоволен альфа внутри глаз Вольффа. — Прости, просто я… Я не говорил ему и не собираюсь.       — Боги, Джордж, — шумно и недоверчиво выдыхает австриец, останавливаясь подле своей машины на парковке. — Ты ведь понимаешь, что пережить одному это будет крайне… трудно? Больно?       — Но не невозможно, — спокойно пожимает плечами парень, чувствуя, как волнение становится комом в горле. Он вновь крепче сжимает бутылку с водой и прямо, с уверенностью глядит на начальника. Тот явно недоволен и изумлен его решением. — У нас не те отношения, чтобы я просил его мне с этим помочь, — словно первого аргумента не хватает, добавляет он, сглатывая. — Давай закроем эту тему?       — Хорошо, как пожелаешь, — лишь и может согласиться Вольфф, понимая, что лезть в крайне запутанные отношения своего подчиненного не желает. По крайней мере, это будет неправильно, и он точно не хочет знать подробности. Естественно, он переживает за него, но в этом случае ему главное, сможет ли Расселл провести гонку, а со своим периодом и Ферстаппеном пусть разбирается сам, раз так хочет. Не пятнадцать лет же. — Но если вдруг станет крайне плохо и невыносимо — обязательно говори, всё решим.       — Хорошо. Спасибо, — соглашается Джордж. Тото дожидается от него кивка и только тогда открывает машину, садясь на водительское место. — Хорошей встречи с родственниками.       — Пф, дай мне бог не повеситься, — фыркает в ответ Вольфф, вызывая широкую улыбку у парня. Он практически захлопывает дверь, как в момент придерживает и слегка наклоняется ближе. — И следи за Кими, чтобы он вновь не раскрыл детали стратегий. Ибо я не могу с этого мальчишки с его прямыми ответами про шины.       Расселл лишь кивает, решаясь не напоминать о том, что ещё не было практик. Да и, в целом, его мысли сейчас занимают, куда другие вопросы, нежели то, чтобы душнить.       Как минимум, Йос и его попытка задавить.       Как максимум, предстоящий период и то, как утаить этот факт от Ферстаппена.

***

      Суббота. Паддок. Шпильберг. Австрия.       17:32       Квалификация проходит более-менее спокойно, если не считать того, что нутро, как назло, перегревается. Ему не нравится духота костюма с шлемом и закрытость кокпита. Джордж сухо отзывается на пятое место на стартовой решетке, а после отмахивается от понимающего взгляда Вольффа, который ничего не говорит, но ему и не нужно, чтобы вывести парня из себя. Всем своим видом он дает понять, что проведет гонку и никакой Валттери на замену ему не нужен.       Рядом останавливается Ферстаппен, получая свое шестое место на квалификации. Джорджу не нравится то, что нить его раздражения, эти нотки горящей резины и мускуса, едва уловимы. И то, что он их чувствует, ибо является его истинным. Макс, несмотря на то, что забрал сыворотку, пользоваться ею не спешит, продолжая уничтожать природу супресантами.       — Хороший заезд.       — Звучит, как издевка.       — Это она и есть.       — Я оценил, но не забывай, что ты за мной, — снисходительно фыркает Джордж, стягивая шлем. Он замечает то, как Макс закатывает глаза и уже хочет показать средний палец, но вовремя приходит в себя от щелчков фотоаппаратов. В момент глаза Расселла испуганно расширяются. Он в несколько больших шагов огибает болиды и подбегает к парню, задерживая его руки на месте, тем самым не позволяя снять свой шлем.       — Какого черта, Джордж? — возмущенно шипит Ферстаппен, видя, как на них косятся остальные. Журналисты лишь с новой силой начинают облаву щелчков.       — У тебя ободок пластыря за шлем зацепился. Снимешь — и привет каминг-аут, блядь, — негромко, игнорируя злость, звенящую в голосе парня, объясняет Джордж. — Мне-то, конечно, всё равно, но ты за это паришься, — добавляет он, припоминая ему интервью в Испании. — Дай помогу.       Макс глубоко вздыхает, осознавая, о чем говорит парень. Теперь понимает, что неприятно впивалось в кожу время от времени. Видимо, когда закрепляли подшлемник, случайно задели. Шум паддока и фанатов слишком громкий, но, кажется, глушится, когда Макс ощущает более явную нить ауры Джорджа, нежели обычно. Морозное утро по-странному отзывается у его нутра: настороженно и как-то недоверчиво, словно улавливая что-то другое, непонятное человеческой половине.       Он с неким замиранием наблюдает за тем, как Расселл снимает перчатки, зажимает их под подмышкой и тянется руками к его линии кожи у залозы, что едва ли виднеется. Расстояние между ними сокращено к опасному минимуму, и сквозь поднятое забрало голубые глаза прекрасно видят все капельки пота, стекающие по лицу и висках парня. Сосредоточенность сквозит в ямке между нахмуренных бровей, а серые глаза колко пытаются рассмотреть то, как аккуратно отцепить пластырь, чтобы никто ничего не заснял.       В момент Джордж склоняется ещё ближе, отчего его горячее дыхание обдает те голые участки кожи между шлемом и костюмом. Он пытается рассмотреть пластырь. Макс же пытается понять, что происходит с его замершим нутром и чувствами от столь близкого нахождения. Он чувствует, как тонкие и теплые пальцы Расселла уверенно просовываются между гоночным комбинезом и подшлемником, ненамеренно дразня кожу поглаживающими движениями. Это довольно ожидаемо, странно и… приятно. Кадык сдавленно подпрыгивает.       — Сейчас, ещё пару секунд… — шепчет Джордж, пока Макс косится на недоуменно поглядывающие взгляды вокруг. Стюарды, что ожидают их взвешивания, странно переглядываются, журналисты делают множество щелчков, а чуть поодаль стоящий Леклер в окружении пилотов Макларен и Кими, выжидающе косятся, не понимая их столь близкого взаимодействия.       Расселл наконец-то нащупывает липкую прослойку, которая зацепилась за внутренний ободок шлема, и аккуратно поддевает. Подхватывает двумя пальцами и в следующую секунду приклеивает обратно к залозе Макса. Склоняет голову ещё больше, и теперь Ферстаппен, в целом, глядит на него сверху-вниз. Мысли точно бегут не в ту сторону, подкидывая странные картинки прелюдий, где Джордж на коленях с крайне блядским взглядом желания и приоткрытыми, зацелованными губами.       — Блядь, — не сдерживается и негромко шипит в голос на фантазию своего бушующего нутра Макс, совсем забывая о столь близком нахождении с истинным. Честно сказать, они крайне его выматывают в последнее время.       — Я сделал тебе больно? — как-то испуганно отзывается Джордж, на мгновенье искоса поднимая свои серые глаза. — Прости.       — Нет, — глухо возражает Ферстаппен, словно приходя в себя, — я, в целом, о ситуации. Нужно готовиться к вопросам об этом на интервью.       — Готово, — игнорируя сказанное, в последний раз проводит пальцем по пластырю британец, словно убеждаясь, что всё прикрепилось. Макс лишь вздрагивает от очередного поглаживания. Расселл отступает и наконец-то позволяет себе словить взгляд Макса, всё же отвечая на его замечание. — А что готовиться? У тебя могло случиться незапланированное раскрытие имени истинной пары, и я тебе помог. Всё просто.       — Ну да, — как-то отстраненно соглашается Ферстаппен, рассматривая Джорджа. Он дежурно облизывает губы, отчего те блестят, и это лишь больше возвращает голландца к не пойми откуда взявшимся сексуальным фантазиям. — Спасибо, — всё же беря себя в руки, роняет Макс, кивая.       — Да пожалуйста, — едва заметная улыбка в виде приподнятых губ застывает на лице напротив. — Всё же нужно повременить с инфарктом твоего отца от публичной правды, — и словно в подтверждение своих слов, Расселл бросает взгляд левее к боксам. Ферстаппен наконец-то снимает свой шлем и оглядывается через плечо, замечая того, кого хотел бы видеть в последнюю очередь.       Йос стоит у входа в гараж Ред Булл Рейсинг, скрестив руки на груди. Взгляд нечитаемый, но не нужно быть и гением, чтобы понять, что он недовольный сценой, которая только что произошла. Ауру не показывает — всё же количество людей вокруг её заглушит, да и вопросы будут. Но позволяет себе глядеть прямо, в попытках испепелить Джорджа. Так, как в четверг. Да и в пятницу тоже.       — Мне кажется, он всё же в восторге от меня, — слегка сощуривая глаза, ядовито улыбается Расселл и вновь непроизвольно сверкает клыком. Предупреждающе, и в сторону Ферстаппена-старшего.       — Блядь, Джордж, — устало выдыхает голландец, возвращая голову в прямое положение и утыкаясь в парня напротив. — Я…       — Ты можешь ничего не объяснять, Макс. Ты не виноват, что твой отец — мудак, — спокойно прерывает очевидно странную и неуместно виноватую тираду парня. — Ладно. Рад был помочь!       Ферстаппен лишь дергается, когда британец хлопает его по плечу, а после проводит того взглядом к весам и ожидающим их стюардов.       Джордж быстро проходит все формальности, улыбается фанатам, маша рукой, а после подходит к пилотам Макларен и Шарлю, чтобы поздравить с первыми тремя позициями. Разговор получается живой и со смехом. И, несмотря на крайнюю степень интереса в произошедшем на виду у всех, у них хватает тактичности не спрашивать. Особенно взирая на то, что буквально рядом зона прессы.       Расселл бросает мимолетный взгляд на Макса, разговаривающего со своими инженерами, и ощущает, как нутро вибрирует в едва ощутимом порыве тепла. Не период, даже не прелюдия, но четкое понимание, что пик летнего цикла скоро. Быстро прощается с друзьями и размеренным шагом направляется в свой гараж, искренне желая быстрее принять холодную ванну со льдом.       Мысли слишком хаотичные и слишком громкие. Желания нутра слишком понятные и от этого тошно. Период с истинным. Насладиться процессом и главное — поставить метку. Четкий укус на залозе, который бы всем говорил, что Макс — его. Джордж не может это сделать. По крайней мере, сейчас и точно не в ближайшем времени. Они лишь учатся вживаться с пониманием «истинных» и минимально открываться. Просить помогать Ферстаппена с этой стороной его физиологии — неправильно. Даже несмотря на его помощь с сывороткой. Это не равноценно.       Джордж негромко выдыхает и дежурно кивает механикам в гараже, на пару мгновений выныривая из раздумий. Он не будет ставить Макса в известность, потому что это жестоко. Это выбор без выбора. Помочь или отказать своему альфе. Бред. В такие моменты Расселл искренне ненавидит природу и все её нюансы, которые крайне усложняют жизнь. Она умеет подталкивать к правильным решениям и умеет дарить счастье. Например, не пренебрегай Макс своим здоровьем и не имей тирана-отца, их история могла сложиться куда раньше, красочней и спокойней. Но в то же время, природа всегда находит, как задавить, подкинув проблем. Как сейчас.       Да блядь.       Парень устало цокает языком и ладонью толкает дверь своего гаража. Холодный взгляд голубых глаз тут же с недовольством смазывает по нему.       — О, у меня новый ассистент?       — Очень смешно, — сухо отзывается мужчина, скрещивая руки на груди.       — И я так думаю, — иронично хмыкает Джордж, спокойно проходя вовнутрь. Кладет шлем на стол и расстегивает комбинезон, позволяя верхней части болтаться на пояснице. — Что Вы здесь делаете? Старческий маразм? Перепутали гаражи?.. А! Понял. Ну, слушайте, если хотели трогательную семейную встречу — могли бы встретиться где-нибудь в ресторанчике за ужином.       Йос в момент краснеет, задыхаясь от возмущения и слов, так спокойно сорвавшихся с губ британца. Тот устало приваливается бедрами о ближайшую поверхность и рассматривает, как на скулах голландца играют желваки. Альфа-нутро настораживается, хотя Джорджу не нужно и прислушиваться к нему, ведь желания обеих его половин сходятся.       Поставить мужчину на место. Отомстить за истинного. За Макса.       — Всегда поражался твоему умению заговаривать зубы, Расселл.       — Я бы предложил дать пару уроков, но не горю желанием с Вами общаться, — спокойно улыбается Джордж, но улыбка не дотрагивается его глаз. Наоборот, в их глубине начинает разгораться что-то иное, схожее на снежную бурю.       Йос неоднозначно хмыкает и склоняет голову набок. Глядит оценивающе. Скользит взглядом по расслабленному силуэту напротив, пытаясь найти хоть что-то, за что можно уцепиться в попытке уколоть. Но Джордж отсутствующий, практически безэмоциональный. Терпеливо ждет его реакции на свои слова. Испытывает, прощупывая грань допустимого и того, после чего мужчине сорвет крышу. Он замечает тот момент, как взгляд Йоса задерживается на выглядывающем пластыре и словно каменеет. Это вызывает надменную, но краткую усмешку, которую Джордж вновь прячет.       — Знаешь, Расселл, то, что ты действительно альфа — настоящий плевок в лицо всем представителям нашего вида от природы, — голос Йоса слишком мягок, слишком обманчив и полон яда. Мужчина глядит на него с неким благословением и напускным спокойствием.       Но к его большому удивлению, Джордж лишь незаинтересованно хмыкает в ответ, на пару секунд надувает губы, а после слегка склоняет голову набок, устремляя холодный взгляд из-под длинных ресниц на него.       — Странно, я думал, что тот факт, что Вы всё же отец — настоящий плевок в лицо от природы. По крайней мере, хорошо, что она всё же прирубила прикол на корню, позволив Максу вырасти нормальным парнем, похожим на мать, и без ебучей вавки в голове насчет жестокости и боли, которую Вы, Йос, пытались взрастить в нем с детства.       Голос Расселла спокойный, с едва заметными нотками странного веселья. Но это веселье совсем не дотрагивается глаз. Их серость полнится холодом, раздражением и злобой. А ещё есть нутро, которое готовится к пику цикла и крайне остро реагирует на всё, что касается природы и его территории. Его истинного омеги. Макса. И это нутро требует действовать. Зарычать. Ударить. Наказать. Показать свою территорию, поставить на место. Человеческая сторона терпеливо напоминает об обещании.       — Я тебя прикончу, — в момент рычит Йос, делая беглый шаг в сторону Джорджа.       Его руки хватают парня за грудки, пытаются поднять в воздух. Расселл даже не пытается как-то этому помешать. Непоколебимая уверенность, что тот ничего ему не сделает. Какой бы альфа сильный не был раньше, молодая кровь всегда выше. Кажется, это понимает и Йос, который не может сдвинуть парня с места. Всеми фибрами он чувствует, как внутренний альфа Джорджа смеется над ним, щекоча рецепторы холодом морозного утра.       — Ты не такой сильный, как думаешь, — рычит Ферстаппен-старший ему в лицо, но всё ещё ничего не может сделать. И это бесит. Только больше разжигает в нем злость и огонь ярости.       — Да неужели? — губы Джорджа плавно растягиваются в усмешке. Медленно руки подлетают вверх и крепко сжимаются вокруг запястий Йоса. Лицо второго вытягивается, губы издают изумленное: «о». Кажется, что британец даже не прикладывает особых усилий. — Проверим?       В мгновенье Расселл отрывает от своего комбинезона чужие ладони и аккуратно отталкивает от себя. Теперь холод взгляда распространяется на все тело. От былой веселости и забавления ситуацией остается ровным счетом ничего. Лишь одна стальная уверенность и испепеляющая аура.       — Что-то Вы слишком невеселы, герр Ферстаппен, — ровным тоном подмечает парень, сощуривая глаза. — Непривычно вести диалог с тем, кто может дать отпор?       — Это ты про себя? — презрительно фыркает мужчина, вырывая свои запястья из хватки Джорджа. Но это случается лишь потому, что второй позволяет этому случиться, послабляя силу в руках.       — А Вы догадливый, — медленно произносит Расселл, расплываясь в холодной, злобной усмешке. Клыки опасливо, предупреждающе сверкают в верхнем свете. Ферстаппен-старший смазывает по этому недовольным взглядом и криво улыбается. — Может, всё же какие-то гены Максу и передались.       — Слушай, ты…       — Нет, это слушай ты, — в момент резко обрывает очередную попытку гневной тирады Джордж, ощущая, как этот разговор крайне начинает бесить. Нутро, которое и без скорого периода, остро реагирует отца своего истинного, шипит и требует ударить. Очертить границы, показать мужчине его место. — Если ещё раз, ты скажешь что-то, отчего Максу будет плохо, я собственноручно вырву твой кадык. А, если, не дай Бог, хоть пальцем тронешь — я…       — Ты ещё смеешь мне угрожать, мелкий ты щено…       — Смею и буду, — теперь в голове Джорджа звучит не одна лишь уверенность, а сталь обещания и ярости. Серые глаза вспыхивают красными огоньками. Он наконец-то неосознанно делает шаг в сторону Йоса, сокращая расстояние до опасного диапазона, где уже ауры не просто вступают в схватку, а душат своими феромонами. — Он моя пара. Мой омега. Мой истинный. Он мой. Я обязан и буду его защищать. Даже от его мудака-отца, который кроме слабого омеги в нем никого не видит.       Воздух в момент наполняется холодом, да таким, от которого сразу же немеют пальцы, а инстинкты съебаться мигают красной табличкой внутри. Ферстаппен-старший противно кривится весь монолог Расселла, не позволяя сказанному никак отбиться в понимании. Глядит всё также: презрительно и озлоблено, не позволяет и жилке на лице дрогнуть.       — Поэтому, ещё хоть слово в сторону Макса, его побед, друзей, жизни… Меня, — последнее словно почти что шепотом, леденящим, полным уверенности. — И ты узнаешь, насколько природа не ошибается.       — Это ещё не конец, — в том же звуковом диапазоне шипит мужчина, стойко выдерживая то, как аура Расселла практически колет иголками его залозу.       — Конечно, мы только начали вить гнездо. Даст Бог и к началу следующего сезона щенок будет, — размеренный, ядовитый тон и самая яркая искренняя улыбка, которую Джордж может из себя выдавить. Если бы у него сейчас был фотоаппарат, он с удовольствием запечатлел это покрасневшее, злое выражение лица с пеной у рта. Но его нет, поэтому остается довольствоваться памятью и искренним желанием утоптать Ферстаппена-старшего в грязь.       — Это мы ещё посмотрим, — со злобным обещанием фыркает Йос. Не сдерживается, толкает парня в грудь, отчего тот едва лишь пошатывается, и быстрым шагом спешит к выходу.       — Ждите приглашение на свадьбу! — с усмешкой докидывает в спину Джордж, провожая насмешливо-холодным взглядом мужчину. Злобный рык Йоса глушится хлопком двери.       В момент Расселл выдыхает. Устало, но напряженно. Чувствует, как животная половина противно скребется, крайне недовольная тем, что он ничего не сделал. Чувствует, как внизу живота зарождается огонек, предупреждающий о скором периоде. И чувствует, как вес проблем неприятно давит на плечи. Господи, как же он устает. От всего.       Защелкивает дверь на замок и решает хотя бы немного ни о чем не думать. Благо, холодная вода забирает все плохие мысли.

***

      Суббота. Отель. Шпильберг. Австрия.       20:12       — Погоди что? — Ландо давится газировкой, изумленно глядя на друга. — Ты угрожал Йосу Ферстапенну?       — Именно так я и сказал, — устало фыркает Джордж, падая на свою кровать. Мягкость простыней и холод изголовья моментально заземляют его на пару секунд в спокойствие. Но Норрис тут же в наглую плюхается к нему. Обнимает, закидывая на него свою ногу и руку на грудь. Расселл крайне без ума от этого и лишь тяжело вздыхает, игнорируя обычное любвеобильное поведение лучшего друга, которое происходит раз в постоянно. Подпирает головой спинку кровати и позволяет Ландо невольно бесить Пиастри. Он тут ни при чем, лишь безвольная подушка для объятий.       — Он действительно испугался? — недоверчиво поднимает бровь Алекс, бросая взгляд на нечитаемого Пиастри. Тот сидит на кресле в углу и с неким недовольством наблюдает, как его истинный прилип к другому альфе. Конечно, Оскар не ревнует, это ведь Джордж и он знает, что те двое (и Алекс) друзья с детства, и знает, что между ними точно ничего… Ладно, блядь. Он ревнует. Он ужасно ревнует. Просто не показывает, ибо это глупо, да и их отношения с Ландо итак в напряжении в последнее время.       — Не знаю. Но он ушел слишком быстро, когда я начал давить в ответ.       В номере наступает тишина. Парни глупо молчат, осознавая сказанное. В целом, ситуация, ради которой Джордж собрал их, чтобы поведать, крайне блядская. Макс имеет пунктик насчет «слабости», и, в целом, «слабости Джорджа», из-за ебучого воспитания Йоса. Конечно, они видели и знали, какими есть отношения между Ферстаппенами, но никогда сильно не вникали во всю динамику.       Расселл не рассказывает об абьюзе и избиении, ибо не ему об этом говорить — это личное, и он не будет подводить доверие Макса, который только начинает ему открываться. Но рассказать о стычке и «недоальфе» — может. Нужно выпустить пар в окружении близких друзей. Его изначального состава стаи. Нет, он ничего против Кими не имеет — просто малому не нужно это знать. А Макс — по понятным причинам не может присутствовать. Странно обсуждать стычку с Йосом с его сыном, который попросил этого избежать.       — Ну что же, я тебя поздравляю с официальным посвящением в семью Ферстаппенов, — ровно отзывается Оскар и делает глоток сока. — С первым знакомством со вторым отцом.       — Блядь, Пиастри, — устало закатывает глаза Джордж, шумно выдыхая носом. Ему крайне невесело, и он не может избавиться от блядского ощущения, что эта стычка с Йосом — лишь одна из первых. Он создаст проблемы. И не только давлением на Макса, но и попытками выбить его из колеи.       Медленно Джордж возводит взгляд на Пиастри, ловя то, как в карих глазах вспыхивает поддержка и обещание, что они об этом ещё поговорят. Без парней и шуток. Серьезно и открыто. Он едва заметно ведет подбородком в благодарном жесте и берется за свою газировку.       — Я просто не знаю, как реагировать на него? Мое нутро не слишком его жалует.       — Ну, Макс был под его опекой долгие годы, и, конечно, когда ваша связь проявилась, твое нутро хочет перебрать эту обязанность, — Алекс пожимает плечами, а Джордж мысленно усмехается, что не просто перебрать, а поставить Йоса на место. Желательно кулаками и кровью. — А его, взирая на искреннее презрение к тебе, нет. Вот и конфликт интересов. Точнее, аур.       — Господи, как же хорошо, что здесь нет Макса, — бормочет себе под нос Ландо, и остальные с ним крайне согласны.       — Честно сказать, я не знаю, что тут можно сделать, если обычное игнорирование прерывается его приходом в твой гараж.       — На его территорию, Оск, — исправляет Ландо, поднимая указательный палец вверх. — А избить прямо точно не вариант? — невинно спрашивает он, поднимая голову и утыкаясь милым взглядом в лицо друга, которого всё ещё придавливает своим весом.       — Я пообещал Максу.       — Оу, — лукаво отзывается Норрис и на мгновенье смазывает глазами по парням. На это Джордж лишь закатывает глаза.       — Ладно, я понял. Закрыли тему, — со вздохом ставит точку он, понимая, что это было глупое решение собирать парней и надеяться на какую-то внятную поддержку. Лишь больше раздражения и напряжения получает, как итог.       Молчание Джорджа игнорируется новой темой разговора, и это даже немного радует британца, который глупым взглядом утыкается в точку на стене чуть выше кресла, на котором восседает Пиастри. Мысли ужасно давят, а то чувство растущего пыла внизу живота противно напоминает о предстоящем периоде. Хочется раздраженно рычать и злиться на всех. Благо, аура в этот раз не шатается и он её всё ещё контролирует.       — Джорджи, у тебя проблема, — внезапно серьезным голосом роняет Ландо, принимая крайне напряженную позу. Отлипает от него и садится по-турецки подле. Расселл в момент хмурится и, оглядывая недоуменным взглядом остальных, утыкается в друга.       — Какая?       — Ты не знаешь иностранного языка, чтобы говорить Максу приятности.       — Блядь, Ландо, — с цоканьем языка отзывается Джордж и потирает переносицу. Оскар с Алексом тихонько хохочут себе под нос, заговорщически переглядываясь. — Я уже думал что-то реально серьезное.       — Джордж! Это серьезно, как ты можешь это игнорировать?! — продолжает гнуть свою линию Норрис, наблюдая за тем, как лучший друг хватается за рядом открытую банку энергетика. — Ваши романтические моменты под угрозой срыва!       — Во-первых, о каких романтических моментах ты говоришь? На нашем счету только один нормальный разговор и тот о травмах, — заметно расслабляясь выдыхает британец. — А, во-вторых, как будто ты знаешь, или же Оск… Ну ладно Алекс на тайском немного может, а я-то тут причем? Мне и так нормально.       — Вообще-то, — берет слово Пиастри, сохраняя на лице небольшую мягкую улыбку, — я бегло говорю на итальянском, а Лан немного знает фламандский голландский. Ты думаешь, он с Максом на английском секретничает о других?       Расселл на мгновенье хмурится, проводя воображаемую дугу от одного пилота Макларен к другому. Он как-то забывает об этих фактах, или, в целом, никогда не спрашивал? Помнит, что мама Ландо, Сиска, бельгийка, а Оскар занимался картингом в Италии. В любом случае, почему он об этом сейчас с ними говорит?       — Господи, — негромко взвывает Джордж, косясь на притихшего, но улыбчивого Албона, — теперь если мне будет казаться, что вы о чем-то непонятно шепчетесь на иностранных языках, я всегда буду представлять разные похабности. Ну пиздец, спасибо, друзья.       — Мы сейчас не об этом, — вновь решительно прерывает отстраненный голос Джорджа Ландо, несильно хлопая его ладонями по бедру. — Соберись. Ты игнорируешь проблему.       — Боже, ты серьезно? — со смешком спрашивает Расселл, утыкаясь прямым взглядом в друга. Норрис молчит, хмуро глядит исподлобья, показывая, что ему не до веселья. Это действительно выглядит страшно, и действительно показывает, что друг серьезен, как никогда. Постепенно улыбка с лица Джорджа сползает, и он оглядывает Оскара с Алексом в попытке найти согласие, что тема крайне глупая. Но те сидят с не менее собранными выражениями лиц, словно ожидая, когда он что-то скажет в свое оправдание, почему он не знает ещё одного языка.       Но Джордж искренне не знает, что говорить, и это возрастающее напряжение его напрягает. Он сдавленно чистит горло и вновь утыкается взглядом в Ландо.       — Ну-у, а Макса не хватит для наших… м-м… романтических типа моментов? Я всё же…       Его попытку что-то сказать прерывает громкий смех. Норрис не сдерживается первым и заливисто взвывает, невольно падая назад и подпирая содрогающейся от хохота спиной спинку кровати. Оскар с Алексом также срываются на смех, наклоняясь друг к другу, чтобы дать пять. Джордж недоуменно оглядывает парней и чувствует, как раздражение, смешанное с недовольством разгорается внутри.       — Вы специально!       — Ну конечно, Джорджи, — между смешками выдавливает из себя Ландо, закрывая ладонями лицо. Он чувствует, как оно горит, краснея от позитивных эмоций.       — Видел бы ты свое лицо, — фыркает Алекс, утирая согнутым пальчиком слезу в уголке глаз.       — Ты-то смотрел на него за метра три, а я его выражение созерцал менее, чем в полуметре. Я держался до последнего, — докидывает Норрис, указывая на Джорджа, словно того здесь нет, большим оттопыренным пальцем. — Но когда ты, — он поворачивает голову к насупленному Расселлу, — на полном серьезе спросил: не хватит ли Макса. Да ещё с этой потерянностью в глазах… Боже, ахах… Джордж, я тебя люблю.       — Да иди ты нахер, — цокает британец, отмахиваясь от очередных объятий довольного друга. Он слегка покачивает головой в отрицательном движении, а после утыкается взглядом в Пиастри, который уже затих от хохота, но сидит с крайне широкой улыбкой на губах. — Ладно, эти придурки. Как ты в этом участие согласился принять?       — Ну, вообще, я не соглашался, — спокойно пожимает Оскар плечами, — но и против не был. Это весело, да и ты наконец-то не такой заведенный, — как факт докидывает он последнее предложение.       — Ну да, — иронично хмыкает Джордж, — теперь всего лишь раздражен на вас.       — Неправда, у тебя самого улыбка на лице, — возражает Алекс, замечая, как уголки губ друга подскакивают в едва уловимой усмешке.       Расселл лишь глубоко вздыхает, прикрывая глаза. Господи, они невыносимые. Но Албон прав: он не раздражен и больше не злится. Друзья сумели успокоить его и отвлечь от неприятной темы с Йосом. А именно это ему было и нужно. Немного душевного покоя и смеха в этом постоянном метании среди мыслей и проблем, которых и не убавляется.       — Но насчет изучения голландского ты подумай…       — Заткнись, Ландо!       Норрис лишь поднимает руки вверх в извинительном жесте, словно «молчу-молчу», и громко смеется на напускное напряжение Джорджа. Тот лишь устало вздыхает, прячет улыбку в стакане и оглядывает друзей: Оскар, что влюблено глядит на смеющегося Ландо, и Алекс, по которому уже видно, что тот несколько новых шутеек в ситуацию накинул. Удивительно, как этот хаос действительно его успокаивает.       — Или же французский — это же язык любви и…       — Блядь, Ландо!       — Молчу!       И смех: успокаивающий и громкий. Пока есть эти придурки — проблемы точно все решатся.

***

      Воскресенье. Трасса. Шпильберг. Австрия.       16:06       Первое, что ощущает Макс, вылезая из подбитого кокпита — это страх и вину. Кислоту, смешанную с горькостью. Резкий запах помидоров, что перебивается кофе. Кими всё ещё сидит в своем болиде и действительно боится вылезать, чтобы не сталкиваться с Ферстаппеном. Он знает, какой тот на гонках и по отношению к другим пилотам (особенно агрессивен к Джорджу), когда те выносят его с трассы или что-то делают с болидом. А здесь DNF по его вине. И плевать на то, что у него тоже.       Маршалы подбегают и что-то спрашивают о состоянии, но Макс лишь отмахивается, подходя к малому, что крепко вцепился в руль. Он понимает, что Кими до ужаса его боится, и как-то невесело про себя отмечает, что его авторитет не пошатнулся даже знанием Антонелли о его настоящей сути. Ферстаппен недовольно хмыкает, ловя себя на мысли, что отец бы, блядь, гордился.       — Ты как? — обеспокоенно спрашивает Макс, когда Андреа всё же заставляют вылезти маршалы.       — Прости, я не хотел тебя выносить, — тут же пищит в ответ Кими, крепче сжимая в руках свой руль. — Я потерял контроль и…       — Во-первых, всё нормально. Такое случается, ты только первый год в формуле, — с мягкой улыбкой, которая не видна через шлем, но слышна в голосе, отзывается Ферстаппен. — А, во-вторых, я спросил: ты как?       Малой глядит всё ещё испуганно сквозь свое забрало, но, чувствуя, как Макс позволяет своим успокаивающим феромонам вишни и гортензии приятно окутать его, заметно расслабляется. Кими подходит ближе, тем самым становясь подальше от маршалов.       — Нормально, — наконец-то дает ответ на первый вопрос Андреа. — Ты как?       — Ну-у-у… меня вынесли на первом круге, — парень вновь ссутуливается, чувствуя крайнюю степень вины. — Но зато теперь можно посмотреть гонку со стороны, — с усмешкой добавляет Макс и одной рукой обнимает итальянца за плечи. — Господи, да расслабься ты. Не буду я тебя трогать. Мне Джордж за тебя голову потом отвернет.       Кими лишь глупо моргает. Шутки о том, что он по очереди выносит весь пелотон понемногу становятся не шутками, и такими темпами он однажды окажется под пронзительно-недовольным взглядом Расселла где-то на обочине в Остине.       — Я бы тут мог пошутить про ваше воспитание меня, как разведенной пары, — Макс недоуменно сводит брови на непонятную ему ремарку, которая звучит знакомо, но никак не идентифицируется, — но боюсь, ты не поймешь, а я действительно не знаю, что сделает Джордж в этой ситуации. Я его тиммэйт, а ты, — Кими быстро оглядывается по сторонам и наклоняется ближе, — истинный.       — Тогда давай не впутывать Джорджа, и просто пойдем смотреть гонку.       — Хочешь с нашего гаража?       — А почему бы и нет? — спокойно пожимает плечами Макс, находя прекрасный предлог не возвращаться в свой и не стыкаться с отцом, который вновь прилетел на этот гоночный уик-энд.       Дорога к гаражу Мерседес занимает около десяти минут. Маршалы быстро находят им транспорт, а, взирая на то, что они и сами были на третьем повороте, то обратный путь преодолевается быстро. Макс машет рукой члену своей команды, отдает шлем с перчатками, и ныряет в аппаратную команды соперников, не позволяя Кими отходить слишком далеко от себя. Тот всё ещё грустный и потерянный, и, кажется, с каждым шагом все больше и больше опускает голову, пряча в плечах.       Инженеры подбадривающе хлопают Антонелли по плечу, но недовольная аура свежести, исходящая от Тото, перекрывает всё. Макс и сам ёжиться от этого, с неким негодованием отмечая, что ожидал большей сдержанности от руководителя команды Мерседес. Тот сидит спиной перед экранами вместе с гоночным инженером Расселла и внимательно наблюдает за гонкой.       — Кими, какого чер…       — Тото, — улыбается Ферстаппен, прерывая зарождающуюся тираду Вольффа. Тот оглядывается через плечо, сверкает красными огоньками в глазах и удивленно поднимает бровь, явно не ожидая увидеть пилота Ред Бул Рейсинг в своем гараже. — Ничего не изменилось, пока мы сюда ехали? — он кивает головой в сторону экранов, приободряющее закидывая руку на плечо рядом стоящего Кими. Тот бледнее стенки из-за произошедшего.       — Да нет. Машина безопасности недавно отправилась в боксы, — сухо отзывается австриец, отодвигая один наушник. Скрещивает руки на груди и утыкается взглядом, полным недовольства и неприятного красного света, в своего второго пилота. — Макс, ты прости за инцидент. Мы всё расследуем и принесем публичные извинения.       — Да всё нормально, я не волнуюсь по этому поводу, — отмахивается Ферстаппен. Ему подают бутылку воды. — Я что новичком не был? — он ободряюще похлопывает по ключице Кими, всё ещё обнимая одной рукой. Невольно огораживает от ауры Вольффа, показывая поддержку.       — Ну тоже верно, — взгляд Тото наконец-то смягчается, огоньки пропадают, уступая привычной голубизне глаз. Ямка между бровей разглаживается, словно он вспоминает о какой-то очевидной вещи, о которой изначально не подумал. — Кими, с тобой всё хорошо?       — Да, только небольшой испуг, — честно отзывается парень, действительно чувствуя себя более спокойно и уверенно, под защитой, подле Макса. Выпрямляется и позволяет смазать взглядом по странному вилянию телеметрии Джорджа на экране.       — Хорошо, — кивает Вольфф. — Можешь присоединяться к просмотру. Макс, я не уверен, что…       — Мне кажется, то, что я сейчас узнаю вашу тактику, мне несильно поможет, — усмехается голландец, продвигаясь к дальнему углу, где стоит небольшой экран и никого нет. — Мы с Кими там сядем, и не будем мешать.       — Как хотите, — безразлично пожимает плечами Тото и отворачивается к мониторам. Команда, точнее, по большей мере, инженеры также не уделяют им должного внимания, утыкаясь в свои графики, исследуя то, что можно подкорректировать в моменте.       Макс лениво присаживается в кресло и смазывает взглядом по трансляции. Невольно он втягивает носом воздух, с неким снисхождением косясь в сторону Антонелли. От него всё ещё исходят феромоны унылости и странного испуга.       — Эй, я действительно не злюсь, — наклоняясь ближе, негромко роняет он, чем заставляет Кими вздрогнуть и тут же посмотреть. — Это только твоя одиннадцатая гонка в карьере. Поэтому не забывай об этом и чаще напоминай Вольффу.       — Когда он злится — трудно выносить его ауру и что-то, в целом, говорить. Джордж обычно старается выступить буфером между нами, и сам часто об этом напоминает на дебрифингах. Но Тото слишком вспыльчив, а Джордж часто не успевает прийти.       Макс глядит на парня с неким пониманием и отцовской ноткой сожаления, что не может залезть к нему в голову и убрать волнения. Они все через это прошли и проходят, и если бы Кими только знал, насколько со временем к этим провалам ты закостеневаешь, то точно бы выдохнул с ощутимым расслаблением. Но это опыт, который вместо него никто не получит.       — Хорошо, что есть Джордж, — так же тихо добавляет Макс, ловя в ответ лишь едва заметный кивок Андреа.       Фраза зависает между ними молчанием, и по-странному отзванивает в голове. И чем дальше она гудит эхом, тем больше её значений находит парень. И они аккуратно подкрадываются к сознанию, не давят, но и не исчезают. Просто остаются висеть в воздухе, словно темами для будущих раздумий.       Хорошо, что есть Джордж.       Факт, который Макс не хочет оспаривать. Устало выдыхает и утыкается взглядом в гонку, чтобы занять мысли чем-то другим, нежели очередными раздумьями об истинном, связи и всех проблемах, которые это сопровождают.       Кими рядом заметно расслабляется. Но вместо гонки берется за свой телефон и что-то строчит в заметки. Голландец лишь смазывает по этому глазами и всё равно возвращается к трансляции. Водить болид — прекрасная вещь, но ещё прекрасней наблюдать за тем, как это делают другие. К слову, Шарль сегодня прекрасен в своей обороне.       На сорок восьмом круге что-то происходит. Макс лениво наблюдает за гонкой, как странная волна жара накрывает его тело, в момент заставляя нутро замереть. Брови недоуменно хмурятся, когда за секунду животная половина взрывается жалобным писком. Она протяжно скулит и скребется. Но не это выбивает из груди голландца воздух, а необъяснимое чувство страха и духоты. Учащенное сердцебиение отдает стуком во внутреннее ухо, и Макс как-то глупо глядит на свои отчего-то дрожащие ладони.       Он чистит горло, поддается вперед, сжимает руки в кулаках, упирает локти в колени и опускает голову между. Давление животной стороны слишком быстро возрастает, напирает странными ощущениями, и это пугает Макса, который подобного никогда не ощущал. Это не похоже ни на жару, ни на другие ситуации, которые он имел. А ещё этот страх, пульсирующий телом. Это отчаянное ощущение духоты и жажды, которое точно не его. Но всё равно Ферстаппен тянется рукой к наполовину полной бутылке и делает несколько жадных глотков.       Это не помогает. Нутро скребется и требует что-то делать. Но Макс не может понять что именно. Внутренний омега словно решает сыграть в сенсорную угадайку. И это бесило бы, если бы не слишком явный дисбаланс половин, который забирает на себя всё его внимание. Так и до потери контроля недалеко.       — Джордж, повтори, что ты говоришь, — внезапно обеспокоенный голос гоночного инженера заставляет Ферстаппена вынырнуть из попыток понять свои ощущения. Он, как и Кими рядом, заметно напрягается, поддаваясь вперед и утыкая обеспокоенный взгляд в спины команды Мерседес.       — Что-то не так с системой подачи воды, — звучит с перебоями знакомый голос, даже сейчас отдающий глубокими отзвуками. — Мне душно.       — Сейчас проверим, — дежурно отвечает инженер и отключает радиосвязь. Быстро наклоняется к другим, переговариваясь, в попытках понять, что не так.       Но Максу большего и не нужно. Он как-то испуганно расширяет глаза и понимает, что у него срабатывает связь. Та самая обратная сторона чутья Джорджа. Его связь, которая дает понять, что с альфой что-то не так. Прочувствовать его эмоциональную сторону и ощущения. Возможность и помощь омега-нутра лучше понимать, что нужно истинному альфе в момент и как помочь.       Память подкидывает факт того, как в прошлом году в Сингапуре от перегрева Расселл имел паническую атаку. И пазлы понемногу складываются в картину. Сейчас же болид Джорджа отчего-то перегревается, вода не подается, а духота кокпита подкидывает ему вьетнамские флешбеки. Расселл пытается с этим управиться, сдержать, отодвинуть. Но Макс прекрасно видит, как болид истинного едва заметно виляет по траектории. Это замечают и инженеры, и комментаторы. До конца гонки восемь кругов.       Внутренний дисбаланс лишь растет, и теперь дрожат не только руки, но и ноги. Нутро хочет к альфе, хочет помочь и утешить. Успокоить и убедиться, что с ним всё хорошо. Это похоже на панику тонущего корабля. И самое блядское то, что кроме этой паники есть задатки панической атаки Джорджа, с которой тот прямо сейчас борется на трассе.       Кими вздрагивает, когда замечает ошибку сокомандника, от которой тот едва ли не влетает в стену при повороте. Расселл выравнивается, но у всех, кроме их команды, это вызывает недоумение. Краткий вздох срывается с его губ, и он оборачивается к Максу, чтобы что-то сказать. Но вместо ремарки, Андреа замечает бледное лицо и дрожащие губы, словно в лихорадочном беззвучном монологе.       — Макс, что с тобой? — негромко спрашивает он, искренне не зная за какую проблему хвататься: Джорджа, у которого очевидный перегрев, или же Ферстаппен, который выглядит крайне странно.       Антонелли с испугом в глазах наблюдает за тем, как Макс делает судорожные вздохи, сжимая руки в кулаки до побелевших костяшек. Он аккуратно кладет ладонь ему на плечо и хочет встряхнуть, как голос гоночного инженера привлекает внимание:       — Джордж, ты сможешь закончить гонку? Из-за перегрева задней части болида вода начала испарятся и только больше прогревать кокпит. Если нет — съезжай в бокс.       — Закончу.       Краткий ответ звучит, как крайняя глупость. По крайней мере, по мнению Макса, который на это внезапно злится. Конечно, он понимает рвение победить и взять очки, но это же… Это же… Что это? Глупо? Опасно для жизни? На месте Расселла он бы сделал тоже самое. Просто сейчас его нутро, которое просто-таки в истерике от страха потерять истинного, вызывает лишь злость на решение Расселла.       С каждой секундой духота лишь больше душит. Состояние подводит и грань страха — расширяет дисбаланс. Ему до отчаянного нужно к Джорджу. К его ауре и его феромонам успокоения, которые дадут понять, что всё нормально.       Феромоны. Точно. Вот, что ему нужно.       — Кими, мне нужна твоя помощь, — хрипит себе под нос Макс, понимая, что другого выхода нет. Его нутро сейчас уйдет в крайний дисбаланс с телом, и он перестанет воспринимать реальность.       — Конечно, — обеспокоенно отвечает Антонелли, машинально вставая на ноги, как и старший. — Какая?       — Просто иди за мной.       Тото и инженеры Мерседес не обращают на них внимания, разбираясь с графиками и ища решение, что можно предпринять в этой ситуации. Ферстаппен же имеет лишь одну мысль о том, что ему нужно сделать. Шаг быстрый, практически срывающийся на бег. Кими едва ли поспевает, искренне ничего не понимая. Он внимательно глядит на то, как едва заносит парня влево, и готовится ловить в случае чего. Но больше всего удивляет характерный запах гнилой вишни. Феромоны беспокойства, которые Макс шлейфом оставляет после себя, чего, в целом, никогда не делает. Благо, что другие люди слишком заняты, чтобы идентифицировать от кого из них он исходит.       Когда они минуют зону гаражей и оказываются в паддоке — вопросов лишь прибавляется. А когда Макс быстро забегает в свой моторхоум, то Антонелли думает остановиться и окликнуть, задать глупый вопрос и получить хоть какой-то ответ. Всё же они сбежали с аппаратной ровно в тот момент, как болид Джорджа максимально начало заносить. И он волнуется за старшего.       Но Ферстаппен скрывается внутри здания быстрее, нежели Кими успевает это сделать. Хмурится, вздыхает, следуя за ним. С крайне неловкой и смущенной улыбкой он кратко кивает той небольшой группе людей, что сидят в офисе, а после нагоняет голландца у двери в его комнату.       — Закрой дверь, — практически рыча, приказывает он, и Андреа становится страшно. Он глядит на напряженную спину Макса, который что-то лихорадочно ищет в своем рюкзаке. Что-то спрашивать боится, как и не следовать указаниям. Звучит глухой поворот ключа.       Нутро болит. Практически истязает и скребется от страха. Четкое ощущение помощи, которое то и дело глушится непреодолимым страхом потери контроля. Руки едва ли слушаются. Он нервно роется в своем рюкзаке, в попытках найти ампулы. Небольшой черный чехол оказывается в потайном кармане в самом низу, и Макс чертыхается себе под нос, что когда-то засунул его туда. Темно-синяя аптечка лежит рядом.       Уже за пару секунд Кими наблюдает за странными махинациями парня. Он вытягивает одну ампулу, наполненную красной жидкостью, которая, кажется, блестит в свете солнца. Аккуратно отламывает её кончик, потом берется за шприц и дрожащими руками набирает сыворотку.       — Умеешь уколы ставить? — слишком лихорадочно выпаливает вопрос Ферстаппен, разворачиваясь со шприцом в руке к Андреа. Тот испуганно расширяет глаза и заторможено кивает в отрицательном жесте. — Научишься, ибо никто другой это сейчас не сделает, — с давлением добавляет он, вновь возвращаясь к ампулам.       — Макс, но я…       — Кими, это укол, который ставится в залозу, а в диапазоне километра нет того, кто бы знал, какое блядское имя у меня на шее, — уверенно и давяще прерывает попытку возразить голландец, в конце срываясь на злобный рык. Суетливо откладывает шприц в сторону и берется за спирт. В момент нутро вновь пронзительно скулит, и он упирается двумя ладонями в стол, болезненно зажмуриваясь. Паника подкатывает к горлу, а страх и жажда, которые принадлежат Джорджу, комом стают в горле. — Блядь… — шумно выдыхает он, с каждой секундой все больше и больше чувствуя, как дисбаланс половин увеличивается: животная — хочет помочь, ощущая истинного слишком остро; человеческая — напуганная и дезориентированная.       Кими ощущает дежавю. Только в тот раз плохо было Джорджу, и тот до последнего держался, не подпуская помочь.       — Ладно, садись, — бегло проговаривает Антонелли, подталкивая Макса к стулу. Тот повинуется и тут же опирается спиной о спинку стула, запрокидывая голову назад.       Между крайне дрожащими движениями рук и попытками смочить ватку спиртом, Кими то и дело поглядывает на искривленное болью лицо парня. Кажется, Ферстаппен даже не может взять себя в руки, чтобы взглянуть и оценить правильный ли алгоритм действий у него. Кими шумно выдыхает пару итальянских матерных слов себе под нос, вспоминая те инструктажи первой помощи, которые Мерседес проводил в начале года.       — Так, я сейчас сниму пластырь. Хорошо? — негромко, дрожащим голосом спрашивает Кими, подходя к Максу с правой стороны. Тот, сцепив зубы, лишь согласно кивает. Всеми фибрами тела он чувствует, как душно сейчас Джорджу в кокпите и как страх пытается взять вверх. Он хочет помочь. Он должен помочь.       Пальцы Антонелли быстро отодвигают воротник и снимают пластырь. Три аккуратные слова, имя его сокомандника, переливаются в дневном свете, словно самый чудный минерал. Макс сдавленно выдыхает сквозь зубы, и это вырывает Кими с транса изумленного изучения. Он редко видит имена истинных так близко, да и на пальцах, в целом, подобные случаи может сосчитать.       Руки быстро подхватывают шприц и ватку. Кими глядит на пульсирующую залозу и искренне не знает, куда именно колоть.       — А куда мне…       — В любое место в залозу под именем, — между рванными вздохами всё же выдавливает Макс, вспоминая инструкции Марико. Он на мгновенье приоткрывает глаза и бросает взгляд полный уверенности на малого, а после склоняет голову налево, чтобы открыть больший доступ к шее.       Антонелли испуганно, кратко вздыхает и всё же берет себя в руки. Глядит на пульсирующую залозу на шее Ферстаппена и отгоняет все всплывающие в голове указания, что к залозе лезть с острыми предметами нельзя. Едва заметно ведет подбородком в сторону и всё же аккуратно проводит ваткой по месту чуть выше «Уильям». Натягивает кожу двумя пальцами и аккуратно протыкает залозу иглой. Макс в момент дергает головой и издает болезненный стон, крепко сжимая руки в кулаки. Кими косится на это мимолетным взглядом и понемногу вводит сыворотку, удерживая старшего за затылок.       Всплеск адской боли, что ощущается, как ожог третьей степени, постепенно утихает, уступая место приятному успокоению. Феромоны Джорджа, словно самое качественное обезболивающее, тут же быстро начинают распространяться по телу, доходя к его нутру. Страх животной половины тупится. Точнее, филигранно верит в то, что истинный рядом и это его нахождение успокаивает нутро.       Кими аккуратно вытягивает шприц, прикладывает ватку и рвано дышит. Осматривает старшего на симптомы. Макс молчит. Кажется, что замирает. Его грудная клетка понемногу успокаивается от лихорадочных вздохов. Кулаки медленно раскрываются, показывая маленькие красные вмятины от ногтей, — некоторые даже с кровью. Тело перестает дрожать, а губы — что-то беззвучно шептать. За минуту Макс наконец-то распахивает глаза и смотрит на испуганного Кими уже без затуманенной пелены во взгляде.       — Что это было?       — Связь, — устало отвечает Макс, поднимаясь на ноги. Подходит к аптечке и берет пластырь: обычный и для залоз.       — А что я тебе уколол?       — Специальную сыворотку с феромонами моего истинного, — всё также размеренно отзывается Ферстаппен, оборачиваясь к Кими. Тот уже смотрит более изумленно, нежели испуганно. Медленно косится на использованный шприц в своих руках, на стенках которого переливаются красные остатки, и вновь глупо утыкается в Ферстапенна.       — То есть, Джорджа?       — А у меня есть ещё один истинный? — насмешливо-недоверчиво хмыкает Макс, протягивая парню пластыри. Антонелли дергается, осознавая тупость вопроса, а после берется за протянутые вещи. Быстро, но аккуратно лепит сначала обычный пластырь на место укола и потом поверх — для залоз. — Ебучий Расселл, — не сдерживается и всё же высказывает в голос свои мысли Ферстаппен от всей этой ситуации.       — Кстати, нужно проверить, всё ли с ним хор…       Окончание фразы глушится агрессивным дерганием дверной ручки и последующим ударом кулаком. Кими смолкает и странно косится на вход, ощущая, как в момент веет холодом ауры Джорджа. Макс чертыхается, понимая, что забывает о том, что теперь его феромоны могут и будут отдавать феромонами Джорджа, и это нужно научиться контролировать. Видимо, Андреа и ощущает ауру, типичную его сокоманднику, ведь недоуменно утыкается взглядом в него.       — Это побочный эффект…       — Макс! — голос отца и очередные три стука по двери прерывают объяснение Ферстаппена, и он закатывает глаза, опуская голову вниз. Только этого ему сейчас не хватает. — Открой дверь, нам нужно поговорить.       — Собери, пожалуйста, ампулы и аптечку и спрячь обратно в потайной на дне, — мягко просит голландец и, не дожидаясь кивка, подходит к двери, открывая замок.       Отец заходит с крайне недовольным выражением лица и максимально давящей аурой, которая неприятными покалывающими мурашками отдается не только на теле Макса, но и Кими. Тот быстро захлопывает чехол, но не успевает подойти к рюкзаку, как звучит властный тон голоса:       — Какого хрена здесь происходит? — Йос обводит взглядом комнату и останавливается на итальянце. Особенно заостряет внимание на том, как Андреа что-то наспех засовывает в рюкзак его сына. — Что этот криворукий здесь делает? Он тебе гонку испоганил, а ты с ним возишься? — раздраженно фыркает Ферстаппен-старший, сверкая красными огоньками в глубине зениц. Антонелли испуганно поеживается, ощущая, как неприятная аура холода металла намеренно бьет по его рецепторам.       — Не смей давить на него, — в момент шипит Макс, выступая перед отцом, и тем самым преграждая путь к незнающему куда себя деть Кими. Йос медленно переводит взгляд на сына и неоднозначно хмыкает. — Не переходи ещё одну грань закона, рара́, — несмотря на то, что парень это добавляет едва ли слышно, итальянец хмурится, цепляясь вниманием за этот факт, но не решается ничего спрашивать. — Он первый год в формуле, а это случается и с более опытными гонщиками. Мне всё равно, что он меня выбил.       — Господи, — шумно выдыхает Ферстаппен-старший, сощуривая глаза. — Ты настолько быстро размяк, получив свое имя? Или это смелость? Никак не пойму, — наигранно сдержанно добавляет он. — Думаешь, что этот недоальфа тебя защи…       — Заткнись, — с давлением прерывает его Макс. — Кими, иди.       — Но…       — Иди, я сказал, — более грубо повторяет парень, слегка оглядываясь на Андреа. Тот крайне неуверенный, и эта неуверенность читается больше в том, можно ли оставлять Ферстаппенов наедине одних. И это несмотря на то, что он, в целом, очень рад возможности уйти от давящей ауры Йоса. Голубые глаза Макса смягчаются, и огоньки уверенности светятся внутри зениц. — Проверь, как там Джордж.       — Да, Кими, проверь, как там Джордж, — насмешливо повторяет Йос, и от этой леденящей улыбки у Антонелли вновь идут мурашки по коже. Омега-нутро протяжно скулит в страхе и желании сбежать.       — Хорошо, — бегло кивает итальянец. Быстро обходит мужчин и скрывается за дверью.       Макс проводит малого взглядом, а после бросает взгляд исподлобья на напротив стоящего. Чувствует всеми фибрами это очередное давление со стороны отца, видит глаза, полнящиеся яростью, и недовольство, которое насквозь пронзает его стойку. Он взбешен, и здесь уйма предлогов почему: начиная их вчерашним с Расселлом взаимодействием после квалификации, да заканчивая его сходом с гонки.       Но в этот раз он имеет приятный козырь в рукаве, от того просто так сдаваться не собирается.       — Что ты хотел?       — Увидел, как ты суетливо вбежал в моторхоум и решил спросить, всё хорошо.       — Боже, неужели у тебя отцовские инстинкты проснулись, рара́? — насмешливо фыркает Макс, видя, как от этих слов альфа внутри голубых глаз лишь больше распыляется.       — Не забывайся, щенок…       — А ты не ври, — прерывает парень, чувствуя, как нутро одобрительно отзывается на его действия. Только сейчас он замечает, что отцовская аура не давит на него, так как раньше. Точнее, не воздействует в том объеме, как обычно. Феромоны Джорджа отодвигают холод, успокаивающе поддерживая. Ого, эта сыворотка действительно невероятная. Люсиль не соврала. — Что тебе нужно?       — Ладно, — безэмоционально хмыкает Йос. — Я знаю, что ты забрал соглашение на подпись. Пришел похвалить, что правильное решение принял… Расселл уже подписал?       Макс хмурится, пытаясь понять, как отец об этом узнал. Догерти бы точно ему об этом не рассказала. Да и доступ к медицинской базе даже через связи знакомых врачей не получишь: у каждого терапевта свой ключ доступа и пароль при входе в систему, и то, в той системе будут лишь его пациенты. Видимо, Йос подкупил кого-то в омега-центре. Вот же блядь.       Ферстаппен-младший делает пометку позже поговорить об этом с Люсиль. Раздраженно цокает и склоняет голову, смотря с твердостью.       — Это не твое дело.       — О нет, мое. Это моя кровь будет смешиваться с кровью недоальфы…       Омега-нутро противно ощетинивается и отзывается на эти слова. Макс даже не успевает понять, как холод морозного утра моментально начинает исходить от него, словно защитная пелена. Не давит и не запугивает, лишь осторожно окутывает и, минуя расстояние, упирается в ауру отца. Животной половине не нравится сказанное, а, играющие в крови, феромоны Джорджа не могут не очертить территорию.       — Это… — Йос запинается, когда осознает, чью ауру и феромоны улавливает в воздухе. — Какого черта?! Только не говори, что он тебя уже пометил, — мужчина пытается рукой дотянуться к пластырю сына, чтобы сорвать и посмотреть, нет ли там отметины клыков.       — Не трогай меня, — отпихивает руку отца Макс, чувствуя, как одобрительно бурлит нутро, подпитываемое кровью Расселла. Оно чувствует себя не просто уверенней. Оно чувствует себя под защитой. — Это тоже не твое дело.       Лицо Йоса багровеет с каждой секундой всё больше. Голубые глаза темнеют от злости, и в них вспыхивает ярко-красный огонек альфы. Желваки играют на скулах, а руки сжимаются в кулаки. Он пытается задавить сына, как всегда. Но блядская аура Расселла, которая уже подпитывает его, не дает это сделать. Защищает и давит в ответ. Не поднимается даже рука. И не из-за угроз ебучего британца, которыми он разбрасывался вчера, — Йос ни капли не боится. Просто изумление происходящего настолько большое, что он не может осознать и поверить.       — Если это всё — прошу покинуть мою комнату, рара́.       — Макс… — с давлением и предупреждением произносит мужчина, слегка ведя подбородком в сторону.       — Хорошо, уйду я, — спокойно отзывается парень сквозь натянутую улыбку. Обходит замершего отца и уверенно хватается за дверную ручку.       — Если ты думаешь, что у вас действительно всё получится — ты идиот. И ты об этом ещё пожалеешь.       Тихие слова доносится в спину едва слышно. Макс лишь на мгновенье замешкивается на выходе, позволяя сказанному дойти к мозгу, а после презрительно хмыкает и захлопывает дверь с очень громким звуком, отчего недоуменные и осторожные взгляды тут же впиваются в него. Он это игнорирует.       Обещание отца всё ещё пугает.

***

      Воскресенье. После гонки. Гараж Мерседес. Шпильберг. Австрия.       18:11       Гул гаража и шум гран-при едва слышен в этой укромной комнате. Джордж устало выдыхает и глядит в серый потолок, ощущая, как ледяная вода приятно покалывает разгорячившуюся кожу. Это был ад. Горячий кокпит, проблемы с частью бортовой системы гидратации, от того и ужасная жажда, слабость и пелена на глазах — он давно не ощущал себя так хуево.       Тело до сих пор ломит. Медленно истязает и отдается неприятными вибрациями в разных частях: то ноги, то руки. Сознание, которое ещё час назад грозилось отключиться, сейчас устаканивается, но затуманенность мыслей никуда не исчезает. Неприятные воспоминания отдаются в триггер прошлогоднего Сингапура и его состояния. Паническая атака, которая длилась более двадцати минут и альфа-нутро, которое скулило от дезориентации.       В этот раз всё куда проще. Обходится. Но едва заметная дрожь пальцев, которую он скрывает, несильно сжимая бортики ванны, и рваное дыхание, которое не может привести в порядок, — дают понять, что это было близко. Не слабость, но блядский триггер, который всегда на стреме, чтобы ударить посильнее.       Он вновь устало выдыхает и проводит ладонями по мокрым волосам. Взгляд прямой, болезненный. Джордж ощущает, как нутро заметно дрожит и всё ещё распыляется. Мысли о том, что это уже далеко не первые симптомы предстоящего периода, заставляют неприятно поморщиться. Только этого ему не хватает для полного счастья проблем.       Холод воды успокаивает и забирает все раздумья. В голове пусто. Глаза измученно бегают по стенке напротив, замечая все неровные заскоки и халтуру мастеров. И это куда лучше, нежели очередное самоугрызение и тяжесть проблем на плечах.       Джордж едва лишь хмурится, когда дверь его гаража приоткрывается на долю секунды, запуская яркий свет. Чей-то силуэт быстро ныряет в полумрак комнаты и медленным шагом выходит с тени. Бледное лицо, более острые скулы и нечитаемый взгляд голубых глаз. Макс глядит на него так, словно видит привидение. Расселл успевает заметить едва уловимое дергание его груди, словно от капли долго ожидаемого спокойствия.       В какой-то момент ему кажется, что это всё ещё игры помутневшего разума, отчего одними лишь губами шепчет изумленное:       — Ферстаппен?       — Макс, — негромко исправляет парень, пытаясь улыбнуться. Это получается криво, и наоборот показывает то неожиданное волнение, которым полнится его силуэт. Аккуратно он подходит ближе и присаживается на рядом стоящий стул. Джордж, склонив голову к левому плечу, внимательно следит, словно это виденье может раствориться в любой момент. — Выглядишь дерьмово.       — Спасибо, — кривая усмешка мелькает на лице лишь на мгновенье, а голос тухнет на последних слогах.       Тишина вновь повисает приятным умиротворением. Макс откидывается на спинку стула и кусает щеку изнутри, собираясь мыслями. Он не считает это проникновение в гараж соперников глупым, но о чем говорить — нужно было подумать раньше, нежели поддаваться на внезапный порыв. Расселл молчит, позволяя парню просто находиться рядом. Его едва уловимый и такой уже привычный запах заметно успокаивает не только нутро, но и его самого. Ещё немного, и Джордж купит себе домой диффузор с ароматом вишни.       — Я слышал о проблемах с системой подачи воды… Видел, как твою машину заносило на некоторых поворотах, — голос негромкий, не давящий, но полный оттенка странного напряжения. В момент Макс поднимает взгляд и позволяет себе взглянуть на британца. — Ты как?       Вопрос тихий. Непрерывающий умиротворенной тишины комнаты и неозвученного пакта перемирия между ними. Голубые глаза устремляются на практически нагое тело перед собой. Вода искривляет контуры, но сейчас ему и не к разглядыванию. Ферстаппен изучает покрасневшую кожу, рвано вздымающую грудь и дрожащие руки, которые Джордж неосознанно пытается спрятать, крепче обхватывая бутылку с водой. Его волосы мокрые и хаотично лежат на голове, пару прядей слишком нелепо прилеплены ко лбу. Будь они в другой ситуации, он бы позволил себе пошутить что-то об идеальной прическе. Но сейчас его тревога перекрывает все мысли, оставляя лишь вопросы и прохладное ощущение остатков тревоги внизу живота.       Джордж молчит. Дает себе время собраться мыслями, а ещё изучить внезапного гостя. Плечи Ферстаппена, хоть и не расправлены, но в них виднеется тонкая грань напряжения. Так же, как и в кулаках, которые он прячет между коленей. Плотно сжатые губы и нотка искреннего беспокойства в глубине зениц. И Джордж не знает: человеческая это сторона или животная. Ему бы хотелось, чтобы первая.       — Жить буду.       И мягкая улыбка. Искренняя. Спокойная. Успокаивающаяся. Предназначающаяся лишь Максу. Уголки губ едва ли вздернуты вверх, глаза болезненно прикрыты, а их серость, отдает темнотой. Макс замечает необычную бледность и непривычные мешки под его глазами. И не верит ответу. Ещё больше его пугает тот холод, который селится у его нутра. Беспокойство. Усталость. Страх. За Джорджа.       — Почему ты смотришь на меня так, словно я взял чемпионство, обойдя тебя? — глупый смешок повисает эхом неловкости. Под пронзительным взглядом голубых глаз ему становится не по себе. Поеживается и как-то сильнее перехватывает бутылку.       — Я испугался.       Негромкое признание повисает странной трелью откровенности. Джордж замирает. Едва ли сводит брови к переносице, позволяя морщинам очертить грань удивленности. Слегка ведет подбородком в сторону и сощуривает глаза. Ему кажется, что это всё ещё игра помутневшего разума, что это усталость или же нутро. Но Ферстаппен прячет взгляд, обхватывает себя руками и молчит, давая тишине настояться.       — Испугался? — глухо переспрашивает Расселл, пытаясь не выдать подрагивающие нотки в без того нервном голосе. — Почему?       Макс глядит в точку между полом и ванной, словно заколдованный. Медленно закусывает нижнюю губу и мнет её, словно не позволяя себе говорить. Но первый шаг за мнимую стену сделан — он признает в голос свой страх. Остается перестать бояться. Хотя бы на немного.       Джордж видит каждую морщину и тень внутренней борьбы на лице парня. Видит, как он сомневается, и практически жалеет о сказанном. Видит всё это и молчит. Не давит и не подталкивает. Позволяет ему пытаться выиграть эту внутреннюю борьбу. Быть честным, он и сам в искреннем изумлении от признания и того, что Макс с ним откровенен. Это приятно, но это и пугает. Пугает эта новая ступень развития их отношений.       Неоднозначно голландец вскидывает плечами, и всё ещё не смотрит на Джорджа. Чувствует его пронзительный взгляд на скуле. Чувствует эту ауру свежести и цветов, которая заигрывает с его нутром. И чувствует странную связь с происходящим.       — В том году в Сингапуре при похожей ситуации у тебя была паническая атака… А вдруг в этот раз прямо в кокпите? Тебя ведь вело в гонке — я видел, — голос тихий и практически нагой. Он пугается этой искренности, и пугается правды, которую озвучивает в голос, но пути назад нет. Ему было страшно за истинного, и он разделял с ним его страх. Это уже факт. — А ещё у меня… — Макс запинается, сглатывая. Крепко жмурится, ведя подбородком в сторону, а после всё же заставляет себя посмотреть в серые глаза напротив. Они тлеют вниманием и чем-то ещё. Чем-то невесомым, испуганным. — Я чувствовал твое состояние, Джордж. Я чувствовал тебя.       — У тебя сработала связь?       Голос срывается на последнем слове. Что-то внутри Расселла не верит. Отрицает и бежит. Макс не может его чувствовать. Макс не должен это мочь. Но всё же рассматривая то, как едва заметно тот ведет головой в кивке, как подрагивают ладони в кулаках и как в глубине голубых глаз замирает страх за него, Джордж понимает, что это правда.       Внутри что-то тянет. И это не животная половина. Что-то сродни сердечному приступу: колет и отдается по ребрам, словно вибрация. В момент перехватывает дыхание, а в следующий — отдается спокойствием, которое он никогда в жизни ещё не ощущал. Джордж не знает, что это. Лишь четкое осознание: это странно чувствовать и странно понимать. Странно понимать, что Макс за него переживал. Переживает.       — Значит, — Расселл запинается, прочищая горло, — у нас настолько сильная связь…       — Получается, что да, — глухо отзывается Макс. Попытка улыбнуться выходит кривой и в конце концов сходит на нет. — Иронично, правда? — внезапно с невеселой ухмылкой спрашивает он, ловя серый нечитаемый взгляд. — Что эта сильная связь досталась людям, которые бы с радостью её обменяли на победу в спринте?       Сравнение глупое и неуместное. Но Ферстаппен позволяет себе это произнести вслух, чтобы не делать атмосферу серьезной, а принятие происходящего таким реальным. Джордж кусает щеку изнутри и рассматривает бортик ванной.       — Ты прав, — негромко соглашается он. — Другие лишь надеются на что-то подобное.       — Другие не имеют вражды последние годы. Видимо, природа идет от противного.       — Видимо.       Расселл кивает, хотя хочет заикнуться о том, что с его стороны вражды не было. Он не считал и не считает Макса врагом или же человеком, которого искренне ненавидит. Просто им не посчастливилось пару раз оказаться в неприятных ситуациях и взрастить толику нелюбви друг к другу. Это нормально. Такое часто случается. Особенно в спорте.       Ненависть слишком громкое слово. Он ненавидит новый регламент Формулы-1, китайские палочки и водку. Все остальное — просто нелюбовь и с ним можно мириться. Насчет вражды: Джордж даже не знает, сможет ли какого-то человека врагом назвать. По его мнению, к каждому можно найти подход и выстроить нейтральные отношения.       — То есть, так ты себя ощущал тогда? Потерянно?.. Дезориентировано?.. С ебучим пониманием, что ничего не сделаешь? — вновь негромко прерывает тишину Макс, озвучивая важный для себя вопрос. Джордж лишь моргает, отрываясь взглядом от бортика ванной. Маска безэмоциональности и отстраненности вновь покоится на его уставшем лице.       — Практически, — хмыкает он. — Добавь к этому природный зов идти на помощь, а при попытке это сделать — получить неведенье и стену, — глаза упираются в то, как Макс приоткрывает губы, словно в попытке что-то сказать. — Мое альфо-нутро рвало меня изнутри.       — Прости.       — Ты точно не виноват в этой ситуации, — едва слышно отзывается Джордж. Его уголки губ ползут вверх, взгляд смягчается. Серые глаза исследуют сидящего рядом на стуле парня — протяни руку и он может провести ладонью по скуле.       Но, кажется, что Макс словно зависает в прострации. Испепеляюще глядит в ободок ванны у его руки и молчит. Едва ли время от времени моргает, давая понять, что не превратился в статую. Расселл видит, как тень самоугрызения серостью оттеняет его глаза, как постепенно морщины становятся глубже, а челюсти понемногу сжимаются практически до скрежета. Взгляд стекленеет и в нем идет непонятная борьба.       В момент Джордж всё понимает.       Макс корит себя. Господи, он корит себя за то, что Джорджу было плохо в момент, когда отец его избивал. Корит, что отодвинул его после произошедшего и смолчал. Корит себя, что, в целом, допустил эту ситуацию. И корит, что эта волна проблем задела Джорджа, и сделала его самочувствие ужасным.       Это отдается странной, практически неуловимой волной тепла у груди, и британец негромко выдыхает. Даже будучи, очевидно, жертвой во всей этой ситуации, Макс отодвигает этот факт и берет вину за всё случившееся на себя. Расселл ловит себя на горьком вопросе: как блядскому Йосу удалось настолько сломать человека и посеять неуверенность в себе?       — Эй, — негромко зовет Джордж, позволяя себе протянуть руку и потрепать Ферстаппена за толстовку, чтобы привлечь внимание. — Со мной всё хорошо. Правда.       Улыбка мягкая и до чертиков неубедительная. Макс переводит взгляд с ободка на британца. Тот всё ещё бледен и всё ещё уставший. Болезненные глаза и большие мешки под ним, которые лишь усугубляются за время их разговора. Лихорадочно подрагивающие ресницы и почти что белые губы. Тонкие и аккуратные. Блестят от влаги и света, отбивающего от воды. На мгновенье он заостряет на этом внимание, позволяя себе подумать о том, насколько они могут оказаться мягкими. Да, однозначно мягкие.       Невольно он закусывает щеку, в попытках избавиться от глупых мыслей, а после вновь возвращается к серым глазам. Настоящий Тихий океан, спрятанный в глубине Джорджа. Бушующий. Величественный. Стойкий. Неприступный.       — Макс, — вновь этот глубокий голос, который заставляет вздрогнуть. Расселл пытается глядеть ободряюще, но сквозь призму усталости и потерянности, выглядит болезненным. Это ситуацию не спасает. — Всё хорошо…       Что-то холодное дотрагивается к руке. Макс дергается и глупо утыкает взгляд на свой сжатый кулак. Бледная ладонь Джорджа аккуратно, практически невесомо накрывает его кожу, позволяя холоду и влаге отрезвить, привести его в чувства. Не сжимает. Просто накрывает, едва ли дотрагиваясь кончиками пальцев к его запястью. Но это действует. Внезапная, но приятная прохлада вытягивает из пучины угнетающих мыслей, и единственное, что остается в сознании Макса, — это то, как свежесть ощущения отдается по коже вокруг.       Следующим пробивает осознание того, что этот момент по-странному интимный. И не в том плане, что полумрак комнаты и практически нагой Джордж в холодной ванне рядом. Нет. Это первое их тактильное взаимодействие, которого не требует окружающий мир и люди. Это просто искренний порыв британца, который хочет вернуть его в реальность, поддержать и убедить. Нутро молчит, но вот странный огонек тепла на секунду вспыхивает в районе диафрагмы.       Макс чистит горло и как-то метушливо забирает свой кулак из-под ладони, делая вид, что хочет поправить волосы. Джордж и сам словно отмирает. Вновь хватается за бутылку обеими руками, чтобы скрыть странную дрожь.       Молчание, уже как их вид общения. Ферстаппен не находит, что ответить на слова истинного, а второй просто молчит, пытаясь унять нутро. От столь близкого, пусть и маленького взаимодействия, ощутимая вибрация волнами распыляется в животе. Джорджа бесит, что с каждым днем желание возрастает и уже через несколько дней оно вырвется наружу. Впервые, с первого периода, он не готов к нему.       — Не хочешь прокатиться? — глупое предложение срывается в воздух быстрее, нежели Макс успевает осознать. Он внимательно следит за тем, как вздрагивает Расселл, изумленно расширяя глаза. Наконец-то его отстраненная маска отодвигается в сторону, уступая место настоящим эмоциям. — С профессионалом своего дела?       — Боги, это ты про себя? — не сдерживается и кратко хохочет себе под нос Джордж. Ферстаппен, понимая, что загнал себя в угол, странным порывом, отступать не собирается. Лишь неоднозначно вскидывает плечами, мол «ну да». — Можно, — спустя некоторое время добавляет он. — Всё равно из перспектив на вечер у меня Кими, который уже составил план того, как будет меня опекать после этого инцидента.       — Могу заверить, что я опекать тебя не буду.       — Ты такой заботливый, — с наигранным закатыванием глаз отзывается Джордж, откидывая голову на бортик ванной. Ферстаппен усмехается.       — Тогда заканчивай откисать, и в полвосьмого выедем.       — Как скажешь.       Расселлу, кажется, что всё же это шутки его предстоящего периода и помутневшего разума, ибо второй адекватный разговор, который плавно перетекает в «прокатиться» с истинным — нереальный. Он внимательно наблюдает за тем, как Макс поднимается на ноги и направляется к выходу, а после решает убрать всю растущую в себе неловкость:       — Стой, погоди, — серьезный тон голоса заставляет Макса замереть и вопросительно оглянуться через плечо. — Это свидание? Если да, то мой парадный костюм дома. Сказал бы раньше, я хотя бы подготовился.       — Джордж, если это твоя попытка меня смутить, то она не удается. Да и, в целом, ты мог спросить прямо, — спокойно отвечает голландец, позволяя себе приподнять уголки губ в мягкой усмешке. Расселл сощуривает глаза.       — Господи, ты звучишь, как я. Видимо, сыворотка не только феромонами влияет.       — Откуда ты…       — Кими сказал, — спешит опередить ответом вопрос Джордж. — Да и что, я на тебе свой запах не учую?       Макс лишь недоверчиво цокает языком, закатывая глаза.       — Маленький паршивец, — ровным тоном отзывается он, и Расселл едва ли сдерживается, чтобы не пошутить: «весь в тебя». Гребанное влияние давление подколов Тото и Кими. — В любом случае, это не свидание. Просто дружеская встреча. Всё же, нужно с чего начинать?       Понимая, что ответа на свой риторический ответ всё же не дождется, Ферстаппен напоследок смазывает взглядом по тому, как нечитаемо глядит в ответ Джордж, и просто идет на выход.

***

      Воскресенье. Озеро Putterersee. Австрия.       20:44       Оказывается, когда ты не за рулем, а просто на пассажирском сидении созерцаешь пейзажи за окном, можно хорошо отдохнуть. Даже если это машина твоего начальника, которую он дает тебе на уик-энд, а за её рулем твой истинный, с которым у вас не прямо уже крайне, но всё же натянутые отношения. И особенно, когда вы едва ли перекидываетесь несколькими фразами, позволяя какой-то волне австрийского радио наполнять пространство между вами музыкой.       Ломота в теле проходит, но усталость и некая грань истощенности остается едва ощутимой, но противной болью при каждом движении. И, когда Джордж уже одевался в привычную одежду, то искреннее подумывал всё же отказаться. Хотелось завалиться мешком на кровать и долго спать. Но всё же мысль о том, что Макс может воспринять это, как его шаг назад, в плане некого страха, заставила бросить ему свои ключи от машины на парковке. Ну не свои, Вольффа. Но тот сам зажлобил бюджет и позволил выбрать любую из своего гаража. К слову, он так делает не первый год.       Расселл не знает, сколько они едут. Всё же восприятия времени слишком плохо сейчас доходит к его сознанию, но цифры на сенсорном экране машины показывают, что уже больше часа.       — Знаешь, чем дальше мы едем, тем больше я верю, что ты решил от меня избавиться, — рассматривая в сумерках окружающие их горы и поля, негромко говорит Джордж. — Если что, в этой машине есть маячок и история путешествий.       — Ну, я уже не в том отчаянии, в котором был изначально, поэтому выдыхай. Скоро приедем, — с усмешкой в виде одного приподнятого уголка отвечает Макс. — Но, согласись ты на подобную авантюру в первую неделю нашей связи, тебя бы точно никто не нашел.       — Значит, как же хорошо, что ты отверг связь тогда, — с ощутимыми нотками веселья отзывается Джордж, не намеренно сталкиваясь взглядом с Максом в зеркале заднего вида. Голубые глаза смазывают по нему нечитаемо и тут же утыкаются в дорогу. Но это не вызывает дискомфорт, лишь очередное понимание, что это будет очень долгий путь. И это не о путешествии.       Но Ферстаппен не врет, буквально за минут десять они въезжают в небольшое село, и минуя центральные улицы, сразу же сворачивают на дорогу, что идет вверх, на возвышенность, в горы. Но не это привлекает внимание Джорджа, а невероятной красоты озеро поодаль, которое находится между Альпами и поселением. Макс глушит машину, на автомате проверяя ручник, и выходит наружу. Расселл делает то же самое.       — Ладно, водить ты умеешь, — пытаясь звучать серьезно, говорит Джордж, но всё равно позволяет улыбке сквозить в словах.       — Ха-ха, ты такой смешной, — безэмоционально отзывается Макс, решая не идти на поводу у шутки. — Предлагаю, просто подышать свежим воздухом, сев вот там, — он указывает рукой на деревянный столик, соединенный с лавочками, — но если хочешь — можем спуститься к воде, — спокойно добавляет голландец, беря с задних сидений свой рюкзак.       Джордж не может оторвать взгляда от картины перед собой. В заходящем солнце окружающая природа вызывает невероятные чувства восторга и умиротворения. Он так давно не находился в подобных местах, даже не задумывался над тем, чтобы, в целом, выехать на природу подальше от цивилизации.       — Боюсь, что если я спущусь, то назад не поднимусь, — честно с нотками грусти, отвечает Джордж, глядя на крутой подъем, — гонка меня вымотала.       Макс понимающее кивает, а после первым идет к столу. Обходит, бросает под ноги рюкзак и присаживается на лавочку спиной к столешнице, спирая на неё спину и кладя локти позади. Расселл на это хмыкает, а после и сам так делает. Всё же хочет рассматривать закат солнца между гор, что отбивается в воде.       Внизу гуляют парочки, молодые мамочки с колясками и счастливые собачники. В некотором роде, они даже не смотрят на те оттенки розового и желтого, что наполняют всё вокруг. Классно, наверное, жить здесь на постоянной основе до того, что подобные моменты приедаются. Джордж всегда думал и до сих пор мечтает о небольшом доме где-нибудь в такой глуши на старости лет. Подальше от городского шума и проблем. Одна лишь мягко текущая жизнь.       — Будет звучать банально, — всё же прерывает молчание Расселл, — но как ты нашел… не знаю… узнал об этом месте?       Макс глядит прямо, и в его глазах сейчас играют разноцветные блики заката. Но за всем этим Джордж видит серость и грусть воспоминаний.       — В 2017 году, когда я сошел на первом кругу из-за ебучего Квята, который подцепил Алонсо, а тот меня, отец был разочарован. Долго орал, будто это я, блядь, сам захотел машину остановить, — голос негромкий, но насквозь пропитанный закостенелой сухостью и едва уловимыми нотками тоски. — Я попытался ему что-то возразить, но как итог мы сцепились… Точнее, он меня ударил, а я психанул, — Джордж лишь прикрывает глаза на этих словах от осознания того дерьма, которое Йос себе позволял, — взял машину и уехал. Только спустя час более-менее успокоился. Остановился где-то в лесу и решил включить навигатор. Он показывал, что я недалеко от какого-то озера, от того и доехал сюда, — глубокий вздох вырывается с груди Макса, и он наконец-то позволяет себе оторвать взгляд от чего-то впереди, чтобы склонить голову и посмотреть на истинного. — Я полночи здесь просидел.       — Блядь, — с ощутимой ноткой неверия в голосе, вздыхает Джордж. — Ещё несколько таких историй и мое нутро пошлет нахер обещание человеческой половины.       — Тогда буду молчать.       — Не нужно, — это звучит, как негромкая просьба. Искренняя просьба и дальше пытаться доверять, открываться.       Ферстаппен лишь молчит. Глядит на Джорджа нечитаемо, но с ощутимой попыткой понять, что же у него у голове. Вздыхает, опускает голову вниз, а после, ощущая, как серые глаза смазывают по его виску, хмыкает. Начинать разговор с откровенности он точно не планировал.       — Хочешь чай?       — Чай? — недоверчиво переспрашивает Расселл, думая, что ему послышалось.       — Да, чай, — с ощутимыми нотками раздражения подтверждает Макс, поднимая с земли свой рюкзак. Джордж с крайне недоверчивой улыбкой наблюдает за тем, как парень вытягивает два небольших термоса с логотипами Ред Булл Рейсинг. — Ты же его любишь. Правда, Руперт не смог быстро найти «Earl Grey», поэтому это какой-то травяной альпийский. Ты же пьешь зеленый чай?       — Ага, — лишь и может из себя выдавить изумленный Расселл, машинально принимая протянутый термос. Он крайне не знает, как реагировать на этот странный момент. Глупо моргает, опуская взгляд на увесистую вещь, а после вновь глядит на Макса. — А у тебя что?       — Какао, — спокойно пожимает плечами тот. Оставляет свой напиток в сторону, и вновь лезет рукой вовнутрь рюкзака.       — Боже, если вытащишь оттуда ещё маршмеллоу для костра, то я точно начну всё это воспринимать, как свидание, — от зарождающейся неловкости внутри негромко шутит Джордж, слыша, как в ответ цокает языком Ферстаппен.       — Не принимай это на свой счет, я всегда сюда с собой беру что-то выпить. А взять себе какао, а тебя оставить смотреть — как-то некрасиво, — устало отзывается Макс, закатывая глаза. — Лучше бы, конечно, джин-тоник был, но за рулем не выпьешь.       — Да, джин-тоник вписался бы сюда лучше, — как-то отстраненно соглашается Расселл, и всё же берется откручивать крышечку термоса.       Дымящаяся, крайне горячая жидкость приятно согревает руки, которые от вечерней горной прохлады немного закоченели, и заставляет мысли усердно метушиться. Макс подготовил для него чай за тот час сборов, что был. Ещё и пытался найти «Earl Grey». Как-то пошутить о том, что можно было не напрягаться и сделать и ему какао, или же просто поделиться, было бы проще, не поворачивается язык.       — Почему ты тогда плакал? — негромко прерывает тишину Макс, рассматривая, как последние лучи солнца исчезают между гор, оставляя по себе лишь пурпурно-розовое небо. Расселл хмурится и ведет подбородком в его сторону. — Помнишь, когда я вернулся за кепкой?.. Ты ещё тогда гонку выиграл.       — А, — наконец-то понимая о чем спрашивает парень, вздыхает Джордж, — ты об этом.       Неприятные воспоминания калейдоскопом неприятных событий постают перед глазами. Альфа-нутро неприятно скребется от волны отрицательных эмоций. Макс улавливает, как аура истинного пошатывается и становится более ощутимой своим холодом. Это заставляет его нахмуриться и обратить внимание на Расселла. Но тот глядит вперед, игнорируя взгляд.       — Да ничего, в принципе. Эмоции победы.       — Ты ведь врешь, — ровным тоном возражает Ферстаппен. — Я ведь чувствую тебя, не забывай это.       — Блядская связь, — едва слышно выдыхает Джордж, но Макс всё равно это слышит. Изучает бледное в сумерках лицо, и ждет ответа. — Я не хочу говорить, — честно признается британец и стыкается своими глазами с голубыми напротив. — Это глупо, и ты вновь посчитаешь, что это слабость.       — Обещаю этого не делать.       — Я не смогу проверить твои мысли.       — Джордж.       — Ладно, — устало вздыхает Расселл и прячет руки в большом переднем кармане своего худи. — Это из-за отца. — Макс изумленно приоткрывает губы, издавая беззвучное глупое: «о». Ощущение обратного дежавю. — В тот день он сказал, что моим занятиям футболом конец, и мне стоит полноценно сосредоточиться на гонках, потому что мои результаты неудовлетворительны, — Джордж заметно встряхивает головой, в попытке избавиться от картины ссоры перед глазами, а после пронзительно смотрит на истинного, пересиливая себя и не пряча боли в глубине зениц. — А я футбол любил больше гонок.       Ферстаппен пораженно молчит. Рассматривает, как у радужки серых глаз играет боль. Как между густыми бровями пролегает ямка тяжести воспоминания. И как тень очевидного сожаления о любимом деле залегает морщинами у губ. Джордж закусывает щеку изнутри и отводит взгляд куда-то в горизонт, где ещё недолго будут играть последние краски заката.       — И люблю.       Негромкое уточнение полноценно выбивает Макса из равновесия. Он не понимает, где именно тут «глупость» и «слабость». Это полноценное разочарование всей жизни в крайне юном возрасте. Как-то иронично и невесело осознавать, что не только у него отец, который делает по-своему, считая, что так лучше, игнорируя желания ребенка.       — Но я его не виню, — спустя время добавляет Расселл, понимая, что молчание слишком красноречивое и длинное. Бегает глазами по воде внизу и пытается много не думать о прошлом. — Папа слишком много вложил в меня и мою карьеру. И я должен был оправдывать всё это. Показывать результат, — он неоднозначно пожимает плечами, словно в попытке убрать груз воспоминаний. — Особенно, после того, как брат ушел с картинга, сказав, что ему это не интересно. Я не мог также его подвести и перечеркнуть все усилия, что он приложил.       Что-то в словах истинного откликается в Макса пониманием, что-то сочувствием и сожалением. Господи, ему всегда казалось, что у Расселла невероятная поддержка. Особенно вспоминая то, как Стивен всегда спешил обнять сына после гонки. Пусть и неудачной. Но теперь, прокручивая те редкие эпизоды прошлого, ему кажется, что он замечает и кривые улыбки, и холодные взгляды недовольства за напускной радостью.       Блядь, Джордж был несчастен не меньше его.       — Ты ведь знаешь, что это не оправдание, — спустя некоторое время всё же озвучивает то, что давно повисло не только между ними, но и, в целом, как итог схожих ситуаций, Макс. Горький смешок звучит со стороны Расселла и он искоса на него взглядывает.       — Как и ты.       И это правда. Глубоко в душе, где-то на уровне того подсознания, к которому добираешся лишь в самые темные моменты жизни, Макс знает, что все действия и абьюз, который он терпит от своего отца долгие годы, не оправдываются никакими усилиями и ресурсами. И тем более, никакой ебучей слабостью. Он не виноват, что родился омегой. Он не выбирал природу, как не выбирал и родителей. И это проблема Йоса, а не его самоугрызений. Но трудно перестроить то, что работает без осечек долгие годы. Практически всю жизнь.       — Что ж, предлагаю создать анонимный клуб детей абьюзивных родителей, — негромко роняет Ферстаппен, пытаясь убрать это повисшее серое напряжение. Джордж на мгновенье нахмуренно сводит брови домиком, осознавая сказанное, а после не сдерживается и кратко смеется себе под нос, потирая пальцами переносицу.       — Ты меня бесишь, Макс Ферстаппен.       — Как хорошо, что хоть какое-то чувство в нас взаимно, Джордж Расселл, — в том же тоне отзывается голландец и искреннее улыбается.       Джордж не может удержаться от ответной усмешки. Глядит на эту широкую улыбку Макса, и чувствует, как его уголки губ сами по себе непроизвольно ползут вверх. Взгляд бежит вверх и цепляется за то, как голубые глаза сейчас отдают синим в темноте практически ночи, но светятся огоньками спокойствия и умиротворения. И от этого животная половина удовлетворенно мурчит: истинный наконец-то позволяет себе побыть собой рядом с ним.       В момент он замечает, как кожа Ферстаппена покрывается мурашками. Рассматривает эту россыпь на голых руках, обозначающую холод, и хмурится, не понимая, почему тот сидит в одной футболке. Он-то сразу же надел худи, понимая, что предстоит вечерне-ночная поездка. Несмотря на то, что на улице июнь и днем жарко, когда солнце уходит за горизонт, да и ещё в горах, температура опускается до +15, а едва порывистый ветер неприятно пробирает до костей. Сегодня более-менее спокойно, но всё равно порывы с вершин снежных гор время от времени делают неприятную встряску телу.       — Не хочешь накинуть на себя что-то? На улице не +20 всё же, — как бы между прочим спрашивает Джордж, решая не палить свои наблюдения о том, что Максу холодно.       — Да, всё нормально, — отмахивается голландец, даже не смотря в его сторону.       — На улице значительно похолодало с тех пор, как мы сюда приехали. Неужели в твоем волшебном рюкзачке не найдется кофты?       Ферстаппен тяжело вздыхает, поджимая губы в тонкую линию, а после как-то разочаровано собой цокает.       — Я забыл взять.       — То есть чай и какао ты не забыл, но кофту — забыл? — медленно чеканит каждое слово Расселл, невольно поражаясь некой безалаберности. Макс молчит, даже не язвит в ответ, понимая, что немножечко так проебался со сборами. — Дай ключи, — негромко просит Джордж, протягивая руку. Голландец лишь косится на это насмешливым взглядом.       — Решил уехать без меня?       Смешок находит свою реакцию в закатывании глаз Расселла, когда он быстро подхватывается на ноги и идет к машине, ничего не объясняя. Макс лишь напряженно наблюдает, как парень снимает сигнализацию, лезет в багажник, вытягивая какую-то яркую вещь. То ли сиреневую, то ли светло-синего оттенка. За минуту Джордж возвращается и с каким-то торжественным видом распахивает перед ним ткань. Это оказывается худи.       — Что это? — изумленно-насмешливым тоном спрашивает Макс, рассматривая голубую толстовку, которую протягивает британец. Посреди красуется прямоугольная розовая картинка, где изображены королева и принцесса. Но вместо девчачьих лиц там прифотошоплены лица Джорджа и Кими соответственно. Снизу краткая подпись: «princess-mama&princess-daughter». От количества блесток и радуги Ферстаппену кажется, что может случиться передоз.       — Подарок фанатов, который мне притащил Кими. К слову, у него такая же, — спокойно отвечает Расселл, но на его лице пролегает тень улыбки. — Тебе холодно, ты забыл верхнюю одежду, поэтому вот. Новая и неношеная.       — Джордж, если ты думаешь, что я это надену — то ты очень глубоко ошибаешься, — с нервным смешком отзывается Макс, переводя взгляд снизу-вверх на парня. — Лучше я уже замерзну.       — Ферстаппен, тебя никто здесь не увидит. Или ты хочешь заболеть?       — Мне ещё потом в отель в этом заходить, парковка в этот раз не минусовая, а на первых полосах новостей — не горю желанием оказаться.       — Господи, — устало взвывает Джордж на упрямство парня. Недолго думая, он стягивает с себя свое серое худи и молча сует в руки заторможенному Ферстаппену. Сам быстро ныряет в творение фанатов, невольно отмечая, как отлично они угадали с его размером, чтобы было оверсайз. Присаживается назад на свое место и облокачивает локти о стол. Взгляд утыкается в недоуменную загрузку на лице Макса. — Ну? Чего ждешь? Температуры? Надевай. Это худи скучное и серое. Вопросов не будет.       — Да, только, если какой-нибудь дотошный фанат не найдет старые фотографии тебя в нем и меня, и не сопоставит эти два факта.       — Ты слишком много думаешь.       — И это говоришь мне ты?       — Макс, — устало вздыхает Джордж, прикрывая глаза. — Просто надень, ради бога. Сам проебланил, что забыл свой худак.       Ферстаппен раздраженно пыхтит рядом. Глядит на серую ткань, ощущает приятную мягкость и всё же сдается. Это действительно разумный вариант, взирая на то, что температура на улице, ожидаемо, опустилась и неприятно покалывает кожу. Когда он всё же натягивает худи на себя, то тут же улавливает, как остро оно пропитано запахом Джорджа. Не тем сдержанным холодным и цветочным, говорящим, что он альфа. Нет. Более мягким, человеческим: стиральным порошком, чаем с бергамотом и едва уловимым запахом пота.       — Спасибо.       — Пожалуйста.       Тишина. Умиротворенная и спокойная. Свежий воздух и естественные звуки природы заземляют. А ещё практически забирают все плохие мысли. Макс опускает взгляд на свои руки, видит небольшие отметины от ногтей из-за инцидента связи вовремя гонок, и вспоминает о сыворотке, которую Кими ввел ему в залозу. Картинки злого отца и последующего разговора неприятно тянут внизу живота.       — Рара́ как-то узнал о соглашении, — всё же пытается завести вновь об этом разговор Макс. Очередная попытка пробиться сквозь муры Джорджа в вопросе ребенка. — Мне кажется, что кого-то подкупил в омега-центре.       — Почему я не удивлен? — отстраненно задает риторический вопрос Расселл, рассматривая панораму впереди. Ему крайне неприятная эта тема, потому что это опять о ребенке, которого не будет, и о ебучем отце истинного, что отравляет жизнь. — Люсиль?       — О точно нет. Она его ненавидит, наверное, больше всех на свете, — с ощутимым наигранным преувеличением отзывается Макс, вновь наливая себе какао. — Всё же он испортил не только мою жизнь, но и жизнь её хорошей подруги, — Джордж недоуменно сводит брови, пытаясь уловить связь. — Моей мамы.       — А, — глупо издает Расселл, а после мгновенно напрягается, сводя брови к переносице. — Вы говорили? Он ничего тебе не сделал?       — Скорей ссорились, как всегда, — устало отмахивается Макс. — Нет, он немного… м-м-м… ахуел, когда ощутил твои феромоны на мне. Уже подумал, что ты меня пометил.       Напоминание о «метке» требовательно отзывается у альфа-нутра. А картинка того, как он склоняется над дрожащим в предвкушении Максом, к его нагой, открытой шее, где пульсирует залоза, чтобы укусить, — тут же предстаёт перед глазами. Джордж быстро зажмуривается и отворачивает голову в сторону, чтобы парень не увидел, как он морщится в приступе тупой боли и зова. Ебучий предстоящий период.       — Всё хорошо? — звучит обеспокоенный голос со стороны.       — Да, — глухо отзывается Джордж, пытаясь мягко улыбнуться. Получается лишь искривить лицо в гримасе. — Рад, что сыворотка действует. Может новой херни и травм тебе Йос не сделает.       Макс лишь глупо моргает, осознавая сказанное. Эта фраза такая безобидная в понимании интонации и поддержки, но внезапно вытягивает какое-то горькое смирение и осознание объема пиздеца всей ситуации с глубин подсознания. «Может новой херни и травм тебе Йос не сделает» — он действительно это слышит в свой адрес крайне спокойным тоном. И это так сюрреалистично.       Господи, как он оказывается в этой точке?       — Блядь, я действительно травмированный, — эти слова звучат ровно, тоном, который так и фонит четким пониманием смирения и принятия, которое не исправить. — И даже не знаю насколько.       — Любую травму можно излечить. Главное — желание, — также тихо и уверенно отвечает Расселл, наблюдая за тем, как голландец нервно перебирает свои пальцы. — И если что, я всегда здесь.       Ферстаппен лишь кивает. С ноткой понимания и благодарности. Решает промолчать, понимая, что ему нечего ответить. Но внезапные слова, слетают с губ быстрее, нежели он успевает осознать:       — Я тоже.       Джордж, кажется, никак не реагирует. Но Макс прекрасно видит, как на долю секунды тот замирает, как-то испуганно моргая. Пытается выглядеть обычно, но привычная маска отстраненности, что постепенно наползает на бледное лицо напротив, как маркер, что он попадает в точку. Это лишь грустно заставляет усмехнутся.       Да, любую травму можно излечить. Но какую в первую очередь?