Our love

Сечень был городом-призраком. Его улицы пустовали, каменные мостовые трескались от холода и времени, дома стояли с тёмными окнами, будто провалами в пустоту. Ни смеха, ни голосов, лишь гул ветра, проносящийся по узким переулкам, да хриплое карканье ворон, слетавшихся к башням. Но, несмотря на заброшенность, город не был беззащитным. Две богини сплели над ним невидимые стены — тончайшие нити магии, хранящие Сечень от нечисти, которая всё чаще рвалась из мёртвых земель. Морана поднимала ледяные заслоны, её холодные чары отталкивали тварей, замораживая их прежде, чем они успевали добраться до улиц. Мокошь же держала невидимый купол из праха и тени, её магия оставляла после себя глухую тишину, словно само время застывало в её присутствии. Морана пришла в Сечень в начале зимы, вместе с Алаем. Они откликнулись на зов Мокоши — после исчезновения Мар нечисть будто ожила, и земли, давно считавшиеся мёртвыми, начали кишеть ею. Первые месяцы стужа помогала: мороз был союзником, и Сечень, окутанный вьюгами, держался прочно. Но чем ближе подбиралась весна, тем ощутимее становилоcь: силы Морены тают. Это было не её время. Лёд и метели слабели, снег становился рыхлым, а её собственное тело отзывалось усталостью. Слишком долго она жила в человеческом обличии, и эта оболочка теперь отзывалась болью, тянула вниз, не позволяя магии течь свободно. Алай оставался рядом, её Тень и опора, но сам видел, как тяжело ей даётся каждый новый день. Ветры Сеченя приносили всё больше шёпотов нечисти, и даже невидимые стены из магии уже не казались такими крепкими, как прежде. Весна всё больше вступала в свои права, и Сечень, несмотря на невидимые стены из силы двух богинь, казался ещё более уязвимым. Первые два месяца вне своего сезона Морана пережила относительно спокойно. Сил становилось меньше, но их хватало, если она не покидала прохладных залов замка, где стены хранили холод и тьму. Алай ежедневно выходил на разведку территории, и каждый раз это напоминало маленькую битву за его здоровье. Солнце было беспощадно к нему, словно чувствовало в его крови тьму. Перед тем как он уходил, Морана всегда тщательно проверяла, чтобы на нём был плотный плащ и глубокий капюшон, скрывающий лицо. Она поправляла ткань у его плеч, задерживала пальцы на узле, и её взгляд каждый раз говорил больше слов: «Вернись живым». Когда Мокошь случайно наблюдала эти сцены, она неизменно цокала языком и усмехалась: — Богиня смерти размякла, — бросала она с ноткой насмешки, будто это было для неё и смешно, и немного жалко. Морана не отвечала. Она знала — усталость и чужое смертное тело делали её слишком уязвимой, слишком человечной. Но именно в этом состоянии забота о тех, кто рядом, становилась сильнее любой магии.

***

Морана чувствовала, как воздух в комнате становился всё тяжелее, будто сама весна пыталась вытеснить её холодное дыхание. Сквозь окно тянулся запах цветов, резкий, слишком живой для неё, и в этом буйстве красок было что-то обидное: мир словно нарочно напоминал ей, что сейчас её время прошло. Она всё ещё ощущала тепло его объятий, словно плащ, запахнутый поверх её плеч. Вспоминала, как Алай когда-то протянул ей теневик — неприметный цветок из мрака, но для неё он был дороже любого сада. Тогда он сказал, что будет срывать каждый цветок, лишь бы она не боялась прикоснуться к ним. Скрипнула дверь. Тишина нарушилась мягко, почти почтительно. Мокошь лишь бросила короткий взгляд на вошедшего Алая, не переставая плести свою загадочную вязь. В её глазах скользнула тень одобрения, смешанная с привычной усмешкой: она знала, он никогда не уходил, не простившись с Мораной. Алай шагнул ближе, и его силуэт закрыл часть света из окна. На нём уже был плащ, а капюшон скрывал черты лица, оставляя лишь голос — спокойный, уверенный: — Ухожу на разведку. Сегодня, думаю, закончу раньше. Морана повернула голову, и слабая улыбка дрогнула на её губах. Она, как всегда, протянула руки к его плащу, поправила складки, будто это могло защитить лучше любого заклятия. — Будь осторожен, — прошептала она, почти неосознанно. Он ответил объятием. Слишком коротким, но достаточно крепким, чтобы она ощутила его силу. — Не тревожь себя лишним, — сказал он тихо. — Я вернусь целым, чтобы ты не волновалась. Касание его губ к её виску обожгло нежностью. Алай отстранился и, задержав взгляд, всё же отвернулся и ушёл, растворившись в прохладных коридорах замка. Щёки Мораны всё ещё хранили предательский румянец. Она вновь повернулась к окну, но на этот раз её взгляд поймал взгляд Мокоши. Богиня праха слегка приподняла бровь и криво улыбнулась, будто знала больше, чем следовало. — Ты слишком привязалась, — заметила Мокошь, возвращая внимание на свои нити. Слова её были произнесены спокойно, но в них звучала та острота, которая резала тише любого ножа. — А привязанность для богини смерти опаснее любого врага. Морана чуть нахмурилась, но не отводила взгляда от сада за окном. Там, среди зелени и пестроты, ей мерещился тёмный цветок из памяти — её теневик. Она выдохнула, стараясь, чтобы голос звучал так же спокойно, как у Мокоши. — Ты называешь это привязанностью. А я называю выбором. Мокошь усмехнулась, в её пальцах тонкая серебристая нить скользнула быстрее, словно отразив её настроение. — Выбор? Богиня, которая должна быть холоднее могильного камня, вдруг выбирает смертного, — она покосилась на неё краем глаза. — Ты же понимаешь, что он — твоё слабое место. Если он падёт, ты падёшь вместе с ним. Морана медленно обернулась, встретившись с насмешливым взглядом с богиней. В глазах её не было холода — только твёрдость. — Если это и слабость, то я её не стыжусь, — сказала она тихо, но уверенно. — Я не позволю весне или судьбе лишить меня того, ради чего я готова бороться. Мокошь откинулась на спинку кресла, наконец перестав плести, и усмехнулась чуть мягче, чем раньше. — Ты становишься слишком похожа на смертных, Морана. Слишком живая для богини смерти. Морана отвернулась к окну, но уголок её губ дрогнул в ответной, почти невидимой улыбке. — Может, именно это и держит меня здесь, — шепнула она, больше самой себе, чем Мокоши.

***

Солнечные лучи уже ложились косыми полосами на пустые улицы Сеченя, вытягивая длинные тени. Морана сидела у окна, стараясь не выдавать тревоги. Мокошь, будто не замечая её состояния, продолжала неторопливо рассказывать о том, как исчезновение Мар стало одним из последних поворотных событий для мирового равновесия. И вдруг дверь приоткрылась, и в зал вошёл Алай. Морана сразу поднялась, но слова застряли у неё в горле. Он действительно вернулся целым и невредимым… только не один. В руках он держал букет — слишком яркий для этого заброшенного города. Цветы были разные: пылающе-алые, небесно-синие, белые с золотистыми прожилками, будто сама весна сошла в его ладонях. — Хм, — хмыкнула Мокошь, прищурив глаза, в её голосе прозвучала насмешка, смешанная с любопытством. — Вот уж точно… смертные привычки в бессмертных телах. Морана же замерла. Она не сводила взгляда с этого букета, с его улыбки. Губы её едва заметно дрогнули, как будто хотели сказать что-то, но смущение сковало слова. Щёки окрасились лёгким румянцем, который она тщетно пыталась скрыть за холодной маской. Алай, словно ничего необычного не сделал, приблизился к ней и протянул цветы. — Я обещал вернуться раньше, но задержался… — произнёс он с привычной мягкостью. — Пусть это будет извинением. В уголках его губ играла та самая улыбка, которую Морана столько раз ловила на себе — и которая каждый раз сбивала её с привычного равнодушия. Морана с лёгким замешательством всё же протянула руки и приняла букет. Лёд её пальцев коснулся нежных лепестков, и на миг ей показалось, что они растают в её прикосновении, исчезнут, как всё живое, к чему она привыкла. Но цветы не исчезли — напротив, они пахли весной и чем-то невыразимо тёплым, чуждым её зимней сущности. Она не сразу смогла заговорить, лишь молча, заворожённо глядела на них, будто не веря, что это действительно её дар. Мокошь, заметив это, тихонько фыркнула, поднимаясь с кресла. — Пожалуй, я тут лишняя, — пробормотала она, но в голосе её слышался не только смешок, но и отголосок древней мудрости. — Богиня Смерти с цветами в руках… чего ещё в этом мире я не видела. Алай усмехнулся, провожая её взглядом, и только когда дверь мягко закрылась за Мокошью, его золотые глаза вернулись к Моряне. Он смотрел на неё с трепетной нежностью, словно в её смущении, в её молчаливом зачаровании видел самое дорогое. Морана наконец выдохнула, тихо — почти шёпотом — поблагодарив его. Алай чуть склонил голову, его улыбка стала теплее. — Я ведь обещал, — напомнил он мягко. — Обещал, что сорву для тебя любой цветок, лишь бы ты не боялась их касаться. Утром ты смотрела на сад… я видел. Они красивы, как и ты сама. Но я хочу, чтобы ты любовалась ими столько, сколько пожелаешь. Она не удержалась и улыбнулась — той самой редкой, искренней улыбкой, которую он берег в сердце, как сокровище. Алай шагнул ближе, обнял её за талию, осторожно прижимая к себе, и легко коснулся губами её щеки. — Мне больно видеть, как тяжело тебе сейчас, — прошептал он. — Не твой сезон, и силы уходят, словно песок сквозь пальцы. Я бы всё сделал, чтобы снять твою боль. Всё отдал бы, лишь бы ты не чувствовала слабости. Но пока могу только это — отвлекать тебя… и дарить тебе свою любовь, своё тепло. Алай медленно наклонился, его дыхание коснулось её кожи — и в тот миг, когда их губы встретились в мягком, трепетном поцелуе, тишину разорвал скрип двери. Морана резко отстранилась, смущение мгновенно вспыхнуло на её лице. Она, будто застигнутая врасплох, отвернулась к окну, стараясь скрыть румянец, но это выдавало её ещё больше. На пороге стояла Мокошь, нахмурив брови и с ироничным выражением. — Забыла свои вязки… — сухо произнесла она, кивая на кресло. — И да, сегодня мой черёд охранять плетущую. Алай моментально спохватился: быстрым шагом подошёл к креслу, взял клубки нитей и иглы, протянул их богине праха. — Вот, — сказал он поспешно, сдерживая улыбку. Мокошь взяла их из его рук, на миг задержав взгляд на обоих. Губы её дрогнули в сдержанном смешке, но вслух она ничего не сказала, лишь качнула головой, словно мать, которую ничем уже не удивишь, и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Мгновение повисла тишина. А потом они оба не выдержали и рассмеялись. Смех прозвучал легко, словно сняв напряжение. — Наверное, я выглядела нелепо, — призналась Морана, всё ещё пряча взгляд в окно. — Будто смертная девчонка, застигнутая с парнем. Алай рассмеялся громче, подходя ближе, и коснулся её плеча. — Ну, в каком-то смысле нас и вправду застали, — сказал он с игривой усмешкой. — И уверяю тебя, Мокошь это забудет не скоро. Скорее всего, она ещё несколько столетий будет нас поддевать, стоит только дать повод. Морана качнула головой, пряча улыбку, но Алай уже оказался рядом, его шаги звучали мягко, почти неслышно. Он наклонился чуть ближе и шепнул, так чтобы слышала только она: — Знаешь, думаю, в следующий раз дверь лучше запирать. Она вскинула на него взгляд, и в её глазах промелькнула искра — смесь смущения и лёгкой обиды, но тут же сменилась тихим смехом. — Вот ещё, — ответила она, стараясь сохранить строгий тон. — Будто мы творим что-то запретное. Алай усмехнулся, позволив себе скользнуть ладонью по её талии. — Для Мокоши — точно запретное. Она ведь будет уверена, что мы заговор устроили за её спиной, — сказал он полушутя, полусерьёзно. — Или хуже… что у нас есть тайны, о которых она не знает. Морана вздохнула, будто хотела возразить, но вместо слов позволила себе прижаться плечом к его груди. — Пусть думает что угодно, — тихо произнесла она. — Только бы не мешала. Алай рассмеялся, легко коснувшись губами её виска. — Тогда это решено: в следующий раз я сам проверю замок. Чтобы ни одна богиня праха не разрушила наш момент. Его слова прозвучали с лёгкой иронией, но за ней чувствовалась искренняя забота и нежность, от которых у Мораны на душе стало чуть теплее, несмотря на весенний зной за стенами города. Они устроились вместе на диване, словно стремясь спрятаться от весеннего тепла за каменными стенами замка. Букет, подаренный Алаем, уже стоял в одной из пустующих ваз, и яркие лепестки оживляли полумрак комнаты, напоминая о том, что даже среди пустоты и тишины Сеченя может пробиться жизнь. Алай обнял Морану, прижимая её ближе к себе. Его пальцы играли с её чёрными прядями, скользили по ним, будто по мягкому шёлку. Он смотрел на неё с теплотой и осторожностью, словно боялся спугнуть этот момент. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он негромко, почти шёпотом. Морана не отводила взгляд, и, как всегда, не пыталась утаить правду. Она ведь пообещала ему — делиться своим состоянием, чтобы он всегда мог быть рядом. — Слабость, — призналась она тихо. — В теле пустота, будто силы тают вместе с зимой. Но пока всё терпимо. Его руки крепче сомкнулись вокруг неё, словно он мог удержать её от этой тающей слабости. — Скоро всё закончится, — прошептал Алай, целуя её волосы. — Придёт снова твой сезон. Больше не будет жары, усталости и боли. Я не позволю, чтобы ты мучилась. Морана подняла на него глаза, и на её губах появилась слабая, но искренняя улыбка. Она прижалась щекой к его груди, слушая его размеренное, спокойное сердце. — Я тоже жду этого дня, — сказала она едва слышно. — Но пусть он придёт тогда, когда должен. Главное, чтобы ты был рядом… до конца. Это всё, что мне нужно. Алай крепче обнял её, словно давая молчаливую клятву. И в этой тишине, среди тепла объятий и хрупких надежд, они вдвоём незаметно погрузились в сон. Сон лёгкий, как дыхание весеннего ветра, и в то же время полный глубокой любви и света, который затмевал даже усталость и боль. Когда на следующее утро, когда первые лучи солнца робко пробивались сквозь занавески, Морана проснулась раньше Алая. Некоторое время она просто смотрела на его лицо — спокойное, умиротворённое, без привычной суровости. Ей хотелось запомнить каждую черту, словно эти мгновения были чем-то священным. Она осторожно коснулась его руки, лежавшей на её талии, и почувствовала, как душа наполняется теплом. Но вместе с тем в глубине души всё же тлела тревога: впереди их ждали испытания, неизвестность и решения, которые могли изменить всё. Алай, почувствовав её движение, открыл глаза и слегка улыбнулся. Он подтянул её ближе, коснулся губами её волос и тихо сказал: — Доброе утро, Мораночка. Она в ответ едва слышно прошептала: — Доброе... Если бы каждое утро начиналось так... Он взглянул на неё серьёзнее, словно хотел что-то добавить, но потом лишь крепче прижал к себе, позволяя ей чувствовать его тепло и надёжность. И в эту минуту ни один из них не хотел думать о завтрашнем дне. Только о настоящем Спустя пару часов после их утренней близости Алай, как и всегда, отправился на привычную разведку. Он поцеловал Морану в висок и, задержавшись взглядом, словно хотел запомнить её спокойный облик, ушёл в свои дела. Морана же, оставшись одна, решила заняться простыми вещами, чтобы отвлечься от мыслей. На столе в вазе стояли цветы, и она принялась ухаживать за ними. Думая о чём-то своём, она наполнила кувшин и аккуратно переливала воду в стеклянную вазу. В этот момент в комнату вошла Мокошь. Она остановилась у дверей, наблюдая за тем, как Морана заботливо расправляет цветы, и едва заметно улыбнулась. — Ты выглядишь спокойнее, чем вчера, — тихо сказала она, подходя ближе. — Похоже, любовь действительно творит с тобой чудеса. Но... — её взгляд стал внимательнее, — ты понимаешь, что это может стать и твоей слабостью? Морана подняла глаза, чуть нахмурилась, но её голос звучал уверенно: — Нет, Мокошь. Моё чувство к Алаю — не слабость. Наоборот. Он помогает мне не потерять веру, держит меня рядом с собой, когда всё кажется слишком тяжёлым. Благодаря ему я сильнее. Мокошь задумчиво кивнула, присев рядом. — Возможно, ты права, — признала она. — Любовь действительно можно превратить в силу. Вопрос только в том, как ты ей воспользуешься. Морана улыбнулась и, поправив цветок во вазе, тихо ответила: — Я хочу, чтобы эта сила помогла мне держаться, пока не наступит конец. — Хорошо, — сказала Мокошь и вдруг прищурилась, на её губах мелькнула озорная улыбка. — Но, знаешь... всё же я бы не хотела увидеть ваши поцелуи в самый неожиданный момент. Скажем, посреди совета или в походе. Морана рассмеялась, покачав головой. — Обещаю, мы не будем смущать тебя такими сценами, — мягко ответила она. Мокошь в ответ хмыкнула, но её глаза светились теплом и заботой.