Идеальный шиноби

Лоботомия (/ləˈbɒtəmi/): «Хирургическая процедура, которая включает в себя перерезание или повреждение связей в префронтальной коре головного мозга, исторически выполняемая для лечения психических заболеваний.» --- Холст чёрных и кроваво-красных оттенков простирается бесконечно. Небо надо мной — это изменчивое пространство багрянца, прочерченное зазубренными линиями, напоминающими трещины в стекле. Земля подо мной — это бездонная пропасть, но я чувствую давление под ногами — противоречие, подходящее для этой симулированной реальности. Деревянный крест возвышается за моей спиной, грубый и неуступчивый на моей спине. Мои руки распластаны в стороны, запястья пригвождены. Холодная сталь пронзает мою грудь. Катана Итачи. Моё сердце пульсирует вяло вокруг лезвия, как будто сбитое с толку этим нарушением. Кровь капает медленными, обдуманными ручейками по моему торсу. Каждая капля блестит под алым светом, прежде чем исчезнуть в пустоте. Итачи стоит передо мной, его выражение такое же пустое, как и пространство вокруг нас. Его Шаринган светится, как расплавленные угли, гипнотический узор извивается с каждым мерцанием его век. — Это Цукуёми, — говорит он, его голос плавный и точный. — Сила Мангекё Шарингана. В этом мире я контролирую всё. Три дня здесь — это всего лишь одна секунда в реальности. Значит, эволюция называется Мангекё Шаринган. Я знаю только о Шисуи и Итачи, что они разблокировали эту способность. Сколько ещё их есть? 72 часа. 259 200 секунд, сжатых в одно мгновение. Абсурдное соотношение — время растянуто на фактор за пределами естественного понимания. Использовал ли он эту способность раньше, или Мангекё передаёт такое знание врождённо? Если это его первый раз, откуда у него такая уверенность? Без изменения в выражении он вытаскивает лезвие из моей груди. Боль вырывается. Не просто физическая — что-то более глубокое. Моя нервная система кричит, когда меч пронзает мою правую ладонь, пригвождая её к кресту. Агония взлетает за пределы того, что должно выносить человеческое тело. Мои мышцы спазмируют, непроизвольная дрожь распространяется по моей руке. Кровь наплывает из прокола, тёплая и густая, только чтобы рана запечаталась через мгновение. Его манипуляция реальностью распространяется на исцеление — эффективный метод для продления страдания. Так что это не может убить меня. Ещё два Итачи материализуются рядом с оригиналом. Иллюзии? Нет — здесь они так же реальны, как и боль, которую они причиняют. Каждый из них владеет клинком. Без слов они наносят удар. Сталь прорезает плоть. Моё плечо. Мой живот. Мои бёдра. Каждый порез вымерен, точен. Край извивается внутри моего тела, разрывая мышечные волокна, прежде чем отступить. Ощущение пронзания моих лёгких отчётливо — резкое давление, за которым следует вялое жжение коллапсирующей ткани. Моя кровь окрашивает крест, резкий контраст с темным деревом. Тем не менее моё лицо остаётся неподвижным. Это вызывает у меня любопытство. Сколько боли я могу чувствовать, прежде чем рухну? К сожалению, его чакра, вероятно, закончится, прежде чем я смогу это выяснить. Выражение Итачи остаётся спокойным, но его глаза выдают что-то ещё. Он ожидал сопротивления, но не безразличия. Его лезвие находит мои рёбра, извиваясь жестоко, и всё же я не реагирую. Это его тревожит. Проходят ещё минуты. Ещё лезвия. Ещё кровь. Мир дрожит с каждым ударом, но результат не меняется. Я нарушаю тишину. — Это твой лучший метод убеждения? — Мой голос, спокойный и без интонаций, прорезает пустоту. — Я ожидал большего от кого-то с твоим интеллектом. Хватка Итачи на рукояти усиливается. Нет внешнего изменения в его манере поведения — но тончайшее изменение в его позе подтверждает мой анализ. Моё спокойствие дестабилизирует его предположения. Мир снова разлетается. Я больше не привязан к кресту. Вместо этого я стою на коленях в бесконечном поле из разбитых тел. Воздух тяжёлый, металлический — приторный запах крови насыщает мои лёгкие. Трупы тянутся до горизонта, скрученные и разорванные. Некоторые носят знаки Учиха; другие не имеют никаких отметок вообще. Мои руки связаны за спиной, нити чакры скручиваются туго вокруг моих запястий. Итачи стоит надо мной, катана блестит в его хватке. Без слов он вонзает лезвие в моё бедро. Точный прокол — бедренная мышца расщепляется под краем. Боль резкая, немедленная. Она прожигает конечность волнами, как будто ткань охвачена пламенем. Моё тело инстинктивно дрожит от этого вторжения. — И это всё? — Мой голос не дрожит. Лезвие извивается. Впервые, его спокойствие ломается — едва. Доля секунды. Но я вижу это. — Данзо боялся Шисуи не из-за его идеалов, — продолжаю я. — Он боялся Котоамацуками — силы, которая была вне его контроля. Убийство Шисуи было не о деревне. Оно было об устранении конкуренции. Его хватка усиливается ещё больше. Давление нарастает вдоль лезвия, когда оно разрывает ещё больше мышц. Боль прожигает моё тело — сырая, нефильтрованная агония. Каждый нерв чувствуется так, будто он был подожжён, но я не кричу. Воздух густой от крови, гнетущий жар давит на мою кожу. Мои руки остаются связанными за спиной, меч, впившийся в моё бедро, посылает резкие импульсы через каждое нервное окончание. — Ты говоришь себе, что защищаешь Саске, — говорю я, мой голос ровный, несмотря на боль. — Но можешь ли ты по-настоящему этого добиться? На долю секунды, крутящиеся томое в Шарингане Итачи колеблются. — Что заставляет тебя быть таким уверенным, что ты не умрёшь после этого? — Его тон холодный, бесстрастный, но я могу уловить напряжение под поверхностью. Я встречаю его взгляд без колебаний. — Выживание Саске связано с моим. Это блеф. Тот, у которого нет прямого доказательства. Его выражение не меняется, но я замечаю тончайшее напряжение в уголках его рта. Этого достаточно. Без предупреждения, иллюзия углубляется. Вороны, чёрные как ночь, вырываются из теней. Их крылья бьются о воздух в хаотической ярости, когда они опускаются на меня. Клювы разрывают мою плоть — отрывая мышцы от кости с методической точностью. Боль нарастает. Моё тело дрожит от интенсивности. Боль заставляет моё зрение постоянно расплываться. — Какова твоя цель? — спрашивает Итачи. Его голос низкий, и я улавливаю тонкий подтекст разочарования под спокойной внешностью. — Я хочу заключить сделку, — отвечаю я без колебаний. Мои слова прорезают звук рвущейся плоти. — Я знаю, что ты покончишь с переворотом Учиха. Но у тебя всё ещё есть одна неконтролируемая проблема. У Данзо есть Котоамацуками — и то, как он его использует, непредсказуемо. Атмосфера меняется. Впервые его спокойствие колеблется — не заметно, но его внимание обостряется. Он не ожидал, что я знаю о Шисуи. Только это уже раскрывает слабость. Информация, которую он считал скрытой, теперь разоблачена. Его глаза сужаются, и иллюзия снова меняется. Тысячи мечей материализуются в пустоте — каждый из них — призрак боли с лезвием бритвы. Они наносят удар в быстрой последовательности, пронзая моё тело без пощады. Ощущение мучительно. Моё тело превращается в сосуд для страданий, пронзаемое снова и снова с механической точностью. Это становится скучным… — Ты думаешь, Саске будет тебя ненавидеть, — говорю я, мой голос ровный, несмотря на агонию. — Но это не настоящая опасность. Итачи делает шаг ближе. Его движения плавные, контролируемые — но я улавливаю лёгкую скованность в его теле. Длительное использование Мангекё Шарингана сказывается, даже на нём. — Тогда в чём она? — спрашивает он. — В том, что Данзо убьёт его, — отвечаю я. — Или, что ещё хуже, настроит его против тебя. Тень проходит через его глаза, едва заметно, но я вижу её. Эта возможность приходила ему в голову — но услышав это вслух, он вынужден столкнуться с ней. — В таком случае, — говорит Итачи, его голос холоднее, — я раскрою секретную информацию всем другим нациям. Я буду использовать это, чтобы держать Данзо под контролем, пока Саске не станет достаточно сильным. — Ты заблуждаешься, — заявляю я, мой тон режущий. Его хватка на мече усиливается — непроизвольная реакция. Его контроль ослабевает. Я продолжаю, мой голос — неуступчивый клинок. — Если он сыграет правильно, Коноха может даже не быть для него приоритетом. Тишина между нами тяжёлая. Я держу его взгляд, не моргая, позволяя весу моих слов осесть. — Я могу убедиться, что Данзо умрёт, — говорю я. — Но мне нужна твоя помощь. Мир вокруг нас дрожит — трещины паутиной расходятся по багровому небу. Несмотря на всё своё спокойствие, Итачи изо всех сил пытается поддерживать иллюзию. Без слов, Цукуёми рассыпается. Мы возвращаемся в реальность — стоя точно там, где мы были до начала иллюзии. Моё тело слегка дрожит, остаточные толчки боли всё ещё отдаются эхом по моей нервной системе. Я поднимаю руку, наблюдая, как она дрожит несколько мгновений, прежде чем заставляю её замереть. Моё сердцебиение замедляется. Итачи стоит напротив меня, его лицо бесстрастно, но я замечаю лёгкую дрожь в его руках. Кровь течёт из его левого глаза — последствие длительного использования Мангекё. — Кто ты… на самом деле? — Его голос теперь тише. Не смущение, а любопытство — смешанное с чем-то ещё. — Ответ прост. Я очень важная персона для Данзо. Не как семья — а как стратегия. Шаринган вращается теперь медленнее, но напряжение между нами обостряется. Я давлю вперёд. — Скоро, — продолжаю я, — он использует Котоамацуками на мне. Не потому, что он ценит меня лично, а потому, что я инструмент, который соответствует его амбициям. Как только он это сделает, моя воля больше не будет принадлежать мне. Пауза. Тишина растягивается между нами, как натянутая проволока. Выражение Итачи не меняется, но то, как его руки замирают, раскрывает серьёзность моих слов. — И это, — добавляю я тихо, — косвенно решает одну из твоих проблем. Слабая морщинка образуется между его бровями. Я замечаю точный момент, когда его мысли меняются — лёгкий дёрганье его пальцев по его рукаву. — Если Данзо использует глаз Шисуи на мне, — объясняю я, — тебе больше не придётся принимать меры предосторожности против этого. Я стану целью. Я позволяю смыслу улечься, прежде чем продолжить. — Однако, если бы я сбежал — или стал неконтролируемым — Данзо мог бы направить Котоамацуками в другое место. Кого-то более… уязвимого. — Саске, — бормочет Итачи. — Именно, — подтверждаю я. — Без контрмеры, ничто не помешает ему сместить свой фокус. — Мой голос не дрожит, но моё сердцебиение стабилизировалось — знак того, что моё тело приспосабливается к напряжению. На мгновение, Итачи ничего не говорит. Ветер несёт слабый запах крови — остаток иллюзии, цепляющийся за воздух. Его взгляд обостряется. — Ты хочешь другой глаз Шисуи. — Утверждение подано без эмоций, но я чувствую вес за ним. — Чтобы защитить себя. — Он смотрит на меня: — Это нелепое предложение. — Нет, — поправляю я его. — Я хочу, чтобы ты использовал Котоацуками на мне. Чтобы приказ Данзо никогда не вступил в силу. Его глаза слегка сужаются, тончайший проблеск подозрения мерцает через алый вихрь его Шарингана. — Ты переоцениваешь свою ценность, — тихо говорит он. — Зачем тратить такую силу на тебя, когда я мог бы использовать её на Данзо напрямую — приказав ему держаться подальше от Саске навсегда? Я позволяю себе сделать маленький вдох, прежде чем заговорить. — Ты лжёшь, — заявляю я прямо. — Если бы ты планировал напасть на Данзо, ты бы сделал это вчера. Слабая пауза. Я наблюдаю за напряжением его челюсти — тончайшей трещиной в его спокойствии. — Даже если бы ты преуспел, — продолжаю я, — устранение Данзо решает только непосредственную угрозу. Другой займет его место. Другая тень заполнит пустоту. Но если бы у тебя был кто-то внутри его организации — кто-то, кому он доверяет безоговорочно — ты бы сохранял контроль, не рискуя прямым разоблачением. Следует тишина, более тяжёлая, чем предыдущая. Я наблюдаю за каждым микро-выражением — каждым мерцанием мысли, проходящей за его глазами. Он теперь понимает предложение. Когда он наконец говорит, его тон тише. — Я понял, — бормочет он. — Ты хочешь, чтобы я дал тебе приказ. Тот, который заставит тебя убить Данзо, если он когда-либо двинется против Саске. Я киваю, моё сердцебиение ровное. — Именно. Его взгляд обостряется, когда он продолжает, — И причина, по которой ты затянул этот разговор так надолго — это доказать, что ты способен. Или, по крайней мере, что у тебя есть потенциал, чтобы служить этой цели. Он прав. Но я не предлагаю подтверждения. Ещё одна пауза, на этот раз длиннее. Ветер шевелится между нами — прохладный, резкий на моей коже. — Очень хорошо, — наконец говорит Итачи. — Но какой приказ тебе вообще нужен, чтобы противостоять Данзо? Котоамацуками может изменить разум — но ты должен предвидеть его точные действия, чтобы предотвратить их. Я уже подготовился к этому. Без слов я тянусь во внутренний карман своего плаща и достаю сложенный листок бумаги. Я протягиваю его ему. Он берёт его, разворачивая осторожно. Его глаза просматривают содержимое — сначала быстро, затем более медленно. Багрянец его Шарингана тускнеет, заменённый более холодным, более расчётливым светом. Когда он снова говорит, его голос нечитаем. — Значит, это твой план. — Его глаза поднимаются со страницы, чтобы встретить мои. — Он… дотошный. Параметры совпадают с ограничениями техники. Он впервые колеблется. — Но ты уверен? Как только оба глаза Шисуи будут использованы, приказ станет постоянным. Отмены не будет. — Уверен, — отвечаю я без колебаний. Он сделал шаг назад, его рука поднялась к воздуху. Ворон материализовался на его руке, чёрные перья мерцали. Он резко повернул голову, Шаринган в его правом глазу светился. Итачи поднял два пальца. — Котоамацуками. Мир раскололся. Красный. Всюду. Узор Шисуи — те гипнотические спирали — бесконечно распространялись по пустоте, растягиваясь во всех направлениях. Как будто сама реальность была поглощена влиянием глаза. Охлаждающее давление осело на моём теле, глубже, чем любая обычная иллюзия. Это был Котоамацуками — ультимативная техника Шисуи. Я не мог сопротивляться ей. Никто не мог. Голос Итачи доносился отовсюду и ниоткуда, он начал читать с листка бумаги, который я ему дал. — С этого момента, — начал он, его тон нёс вес, который ощущался как абсолютный закон, — при любых обстоятельствах, включая, но не ограничиваясь внешним манипулированием, Гендзюцу, Котоамацуками, контролем разума, психологической подготовкой, духовным влиянием, и любой другой известной или неизвестной формой вмешательства или изменения — будь то физическое, ментальное, или метафизическое — Твоё мышление, личность, воля, цели, внутренняя структура, подготовка (включая, но не ограничиваясь всей психологической, интеллектуальной и эмоциональной подготовкой из Белой Комнаты), и вся твоя текущая и будущая ментальная, эмоциональная и когнитивная состояние останутся абсолютно и навсегда неизменными, незыблемыми, и устойчивыми к любой внешней или внутренней силе, обеспечивая отсутствие отклонений, ослаблений, или модификаций сейчас или в любой момент в будущем. Точный, неуступчивый приказ — я не оставил ничего на волю случая. Каждая лазейка была закрыта, каждая возможность учтена. Упоминание Белой Комнаты даст ему некоторые любопытные идеи, но у меня не было выбора. Идеалы этого человека — лучшая контрмера против любого другого приказа. Я знал цену этому. Заблокировав свою основную личность на месте, я жертвовал чем-то существенным — любой возможностью подлинного эмоционального открытия. Любые мимолётные мысли, которые я мог бы иметь о понимании нормальных человеческих чувств, будут запечатаны навсегда. Но взамен я останусь собой. Всегда. Это была сделка, которую я должен был совершить. Хорошо, что я пошёл в Старшую школу продвинутого воспитания, подумал я про себя. Этот опыт навсегда останется во мне, однако весь прогресс остановится там. Маленькая победа. И что касается того человека — он тоже будет сохранён. Даже здесь. Даже сейчас. Голос Итачи продолжал, резкий и непоколебимый. — Более того, ни одно лицо, сущность, или сила — включая меня самого — не будет иметь способности воспринимать, идентифицировать, или вмешиваться в этот приказ сохранения или его эффекты, обеспечивая его вечность во всех реальностях, временных линиях и измерениях без исключения. Этот приказ не может быть отменён, отозван, перезаписан, обойдён, или отменён любой известной или неизвестной способностью, техникой, или сущностью, включая пользователя этого приказа. Совершенство. Я создал ультимативную защиту, нерушимую тюрьму для своего разума. Чтобы защитить свою свободу, я должен пожертвовать своей свободой. Насколько хорошо сработает последняя часть, неизвестно, есть шанс, что существуют техники более мощные, чем Котоамацуками, но это ещё предстоит увидеть. Вздох тишины повис между нами, тяжёлый и окончательный. Затем голос Итачи изменился — холодный, режущий. — Если Данзо Шимура когда-либо попытается причинить вред, манипулировать, или угрожать Саске Учихе напрямую или косвенно, ты убьёшь его немедленно без колебаний или провала. Слова осели глубоко в моё сознание, тяжелее, чем любая боль, которую он причинил. Не будет места для ошибок, никаких оговорок для вторых мыслей. Это был связывающий приказ — неуступчивый и вечный. Вокруг меня вороны начали двигаться. Сотни из них — меняясь, извиваясь — пока не остался только один. Его алый глаз горел ярко, финальный сигнал активации Котоамацуками. Иллюзия раскололась и растворилась. Я вернулся в реальность. Прохладный ночной воздух коснулся моей кожи. Моё тело слегка дрожало — эхо инвазивной силы гендзюцу — но мой разум был неподвижен. Стабилен. Ворон, сидящий на руке Итачи, помахал крыльями, прежде чем исчезнуть в темноте. Итачи повернулся ко мне спиной, его голос был далёким, но с оттенком смертельного намерения. — Если ты объединишься с Данзо, я убью тебя. Я смотрел на его удаляющуюся фигуру, моё выражение было холодным и нечитаемым. Не было необходимости в притворстве. Я ответил ему правдиво. — Я на это рассчитываю. Он исчез в ночи, не оставив ничего, кроме тишины. Я оставался там ещё мгновение. Возврата назад не было. Моя победа уже высечена в камне.