То, что нас связывает

Meimuna – Krama;

Placebo — Song To Say Goodbye;

Darci — On My Own;

      Калеб проснулся первым — или не засыпал вовсе, согреваясь под покрывалом стыда. Рассвет пробивался сквозь шторы, а он смотрел на твоё умиротворённое лицо, как зачарованный. Смотрел, как размеренно опускается твоя грудь в сонном дыхании. Ты всегда была для него беззащитной, уязвимым звеном в жестоком мире, и это ощущение только усилилось, вбиваясь в его голову вместе с твоим запахом, тихим выдохом, растрепанными волосами и закрытыми глазами. Зубы стиснулись от твёрдой мысли: никто не посмеет навредить тебе, никто не отберёт тебя у него, даже если ты испугалась и пожалела о вчерашнем — он не жалел и даже смел надеяться, что ты передумаешь. А пока, в томительном ожидании, будет изображать роль заботливого старшего брата. Как и всегда.       Ты вдруг шумно выдохнула; веки задрожали. Калеб не придумал ничего лучше, кроме как изобразить сон. Зашевелилась, рука запустилась под подушку в поиске телефона. Калеб несмело приоткрыл веки, ловя в твоём выражении лица ответы на мучавшие его вопросы. Всё будет как раньше? Или всё испорчено, обречено? Злишься или напугана?       — Доброе утро, – промычал он.       — Доброе.       Тихий ответ только больше взволновал.       — Всё хорошо? – Калеб приподнялся на локти, заглядывая тебе в лицо.       Что «всё»? Какой он дурак, всё же перегнул, не сдержался, надавил, потерял момент, когда нужно было остановиться. Что может почувствовать девушка, когда парень чрезмерно настойчив? Ему совсем не хотелось вызывать в тебе страх перед ним. Конечно, тебя могла обескуражить его реакция, его желание, его готовность впиться в твои губы. Не такого ожидаешь от человека, с которым живёшь под одной крышей с самого детства.       Твой взгляд блуждал по комнате, пальцы нервно сжимали телефон, голос звучал спокойно, но не лишён острейших льдинок, что одна за другой пронзали сердце Калеба.       — Да, всё хорошо.       Лучше бы ты выговорилась, разозлилась на него, била его в грудь, чем делала вид, что ничего не произошло.       За завтраком он пытался поймать твой взгляд. Поначалу — осторожно, словно боялся обжечься, наткнуться на шипы; затем, поняв, что страхи бессмысленны, смотрел открыто, нарочно, вглядывался, лишь бы ты обратила на него внимание. И пару раз ты действительно попадалась на его удочку, но оставалась непоколебимой и отвлекалась на что-то другое. А он остался ни с чем, кроме горького разочарования и волнения в теле от воспоминаний о податливых губах и об откликающемся на его ласки теле.       Несмотря на привычную утреннюю рутину, лёгкое касание пальцев, потянувшихся к одному и тому же тосту с джемом, поджатие губ при взгляде друг на друга, между вами пролегла пропасть. После завтрака ты спешно убежала на внезапную встречу с подругой, а Калеб остался мыть посуду, провожая твой силуэт долгим взглядом.       Перемена в тебе тревожила, разъедала его сознание, выбивала воздух из лёгких, а по венам будто текла не кровь — железо. Он готов был пожертвовать вспышкой вчерашнего счастья, всецело наполнившего его, только бы между вами всё стало как раньше. Поцелуй потеряет всякий смысл, если за ним последует разлука с тобой.       Ты задерживалась. День сменился вечером, а дом ещё не наполнился твоим теплом и звонким голосом. Пальцы нервно отбивали незамысловатый ритм, пока в голове витала сотня разновидностей того, что с тобой могло приключиться. Он по привычке проверил телефон — в ответ равнодушное молчание; по привычке звонил и писал — и снова тишина, несмотря на красноречивое «в сети». И это игнорирование сводило с ума, тяжёлым балластом легло на плечи, утягивая на илистое дно. Быть может, ты с парнем? Он не переживёт, если ты скрываешь от него отношения; не переживёт, если вчера — всего лишь развлечение, первый урок, чтобы не разочаровать того, другого. А может, что-то произошло? В городе бывали нападения, да и среди людей легко нашлись бы те, кто захотел причинить вред юной девушке.       — Что-то долго она… – выдохнул Калеб в пустоту, надеясь, что звук собственного голоса хоть немного его отрезвит.       Даже сидеть на диване без тебя казалось чем-то неуютным. Он изредка поглядывал в экран телевизора, боясь услышать подтверждение собственных страхов: нападение монстров, преступная группировка… Всё искажалось, обращалось в твоё лицо.       — Они с соседкой решили съездить по магазинам. Заодно выберут подарок Зейну, – невозмутимо ответила бабушка, сидя на противоположной стороне дивана. – Она не писала тебе?       Ни слова. Ни даже короткого — пусть и холодного — слова.       На щеках Калеба заплясали желваки. Брови свелись к переносице. Он не мог сидеть сложа руки, пока ты неизвестно где. Понимая, что рискует навлечь на себя твой гнев, он поднялся с дивана и на ходу схватил джинсовую куртку.       — Понятно.       Бабушка проследила за его движением с некоторым подозрением, но не попыталась остановить.       — Ты сегодня сам не свой, – заметила она. – Поссорились?       Напротив, сблизились так, что это нас и оттолкнуло.       — Немного. Я прогуляюсь.       Естественно, она не поверила. И ему было всё равно.       Бабушка никогда не лезла в ваши ссоры, прекрасно понимая, что вы всегда придёте к примирению и компромиссу. Сейчас же Калеб был убеждён: компромисса не существует. Разве можно перешагнуть через нормы морали, поцеловать друг друга, а потом делать вид, будто ничего не произошло и это ничего не значит для вас?       Едва рука легла на дверную ручку, как в замок с уличной стороны воткнулся ключ. Сердце ушло в пятки, а по телу прошлась волна облегчения, лёгкой эйфории: ты цела, ты в порядке, ты дома, ты перед ним. В его фантазиях ты — под ним, крепко прижимающая, целующая его шею, запускающая руки в мягкие волосы, царапающая спину.       Но сейчас ты — полная противоположность его представлениям. По лицу Калеба — или по нескольким звонкам и сообщениям, оставленных без ответа? — ты поняла, что он намеревался сделать.       — О, нет, только не начинай…       — Ты пропала на весь день, не предупредив, – прищурившись, перебил Калеб. – Не отвечала на звонки и сообщения. Что я должен думать? А если бы произошло что-то непоправимое?       — Что могло произойти в центре города? – поинтересовалась ты. Смягчившись, добавила: – Скоро учёба — могу я хоть немного расслабиться перед ней или должна взаперти сидеть? К тому же мы успели выбрали основной подарок. Осталось ещё постряпать печенье и…       Калеб мотнул головой, отводя взгляд в сторону. Внутри всё закипало от злости и глухой ревности.       — Подарок? Печенье? Ты время видела? Иди спать.       Увидев, как изменилось твоё лицо, тут же пожалел о словах и интонации. Неведение в отношении тебя изводило, выворачивало кости, заставляло терять контроль.       — Ну ты и зануда, Калеб. Мне не нужна такая забота! – в сердцах бросила ты, демонстративно отвернулась и, скрипя половицами, скрылась на втором этаже.       Калеб вздрогнул, как от удара. Какая — такая? Он ведь места себе не находил. Разве не так беспокоятся о тех, кого любят?       Не глядя на бабушку, перед которой почему-то стало неловко, Калеб поднялся следом за тобой.       Упал в постель. Он тут же уловил лёгкий аромат твоего шампуня на своей подушке. Поморщился так, что перед глазами расплывались фиолетовые пятна. Одеяло, простыня, стены, губы — всё хранило в себе частично тебя. Сон не шёл, в памяти вновь предстало твоё раскрасневшееся лицо, зацелованные губы, раскинутые на подушке волосы, горячие ладони на его коже. Почти зарычав от досады, Калеб уставился в полоток, по осколкам собирая твой портрет. Это всегда его успокаивало: он достаточно изучил твоё лицо и мимику, чтобы вообразить его с пугающей точностью. Но сейчас картинка перед его глазами преобразилась, становилась более откровенной, мозг вырисовывал новые эмоции на твоём лице, которые он заприметил вчера. И они предательски искажались обидой, звенящей в твоём голосе всего несколько минут назад.       Переборщил. Снова перегнул. Скоро своими руками доломает и то, что осталось между вами. Знает же, что с тобой нужно иначе, но не может сдерживаться, когда речь идёт о твоей безопасности. Неужели один несчастный поцелуй мог сотворить с вами такое?       И скорый отъезд в Скайхевен всё только усложнит. Уехать без примирения Калеб точно не сможет. Не простит себе, не посмеет оставить тебя. Дыхание выровнялось от простой мысли, заложенной в него где-то на подсознательном уровне: ты — его, а он — твой. Вы имеете право ссориться, не сходиться во взглядах, но навсегда останетесь связаны друг с другом. Ваша нить более крепка, чем все остальные связи. Более сильно, преступно — больше, чем поцелуем в его постели.       Но пока всюду — холодно.       Следующие три дня обернулись кошмаром наяву. Ты больше не избегала взгляда, иногда даже твёрдо выдерживала его, бросая немой вызов: давай, попробуй поучать меня, рискни спросить с кем проведу остаток дня, когда вернусь и во сколько буду ложиться спать; загляни снова в мой телефон — думаешь, не вижу?       И Калеб хмурился, отворачивался, заветные слова так и не соскользнули с языка. Он проигрывал — прежде всего самому себе. Стоило набрать в лёгкие побольше воздуха и начать непростой разговор — ты уходила, мило улыбнувшись на прощание. Он поднимался следом, ладони задержались на спинке твоего стула, хранившей твоё тепло, взгляд цеплялся за край кружки, которой касались твои губы, внутри всё сжималось. Он выглянул в кухонное окно — скорее, по старой привычке, когда ты уходила из дома и махала ладонью ему на прощание. Теперь — ты не оборачивалась, зато приветливо улыбалась другому, из-за которого, как казалось Калебу, всё началось. Шла навстречу Зейну — не ему. Улыбалась Зейну — не ему. Взяла за руку Зейна — не его. И смотреть на это Калеб не мог. Похоже, впредь ваше «мы» разбилось с глухим треском на раздельные «ты» и «он».       И как бы ни пытался отвлечься — на приближающуюся учёбу в Академии, тренировки, игры — в голове только ты. Твой образ настигал его наяву, дорисовывая совместное времяпровождение, совсем как раньше; ты проникла в его сны, где тебе всегда рады: прежде Калеб всегда защищал тебя от монстров, укрывал собой, успокаивал, а теперь твой силуэт обрёл отчётливые грани, вопиюще яркие на фоне серого мира грёз. Ты словно восстала против него, нависла над ним, как древняя богиня, чьё касание — благословение; чей голос — как священное слово, которому внемлют боги; а внешний вид твой — ослепляющий, запретный.       Его руки тянулась к тебе — недоступной, недосягаемой, вызывающей вожделение, — находили тебя, а ты, как в роковую ночь, закрывала глаза, прильнув к его горячей ладони. Калеб расслабился, ощущая нежность твоей кожи, но ты резко рассыпалась в его пальцах, обратилась в серебряную пыль.       Дыхание рваное, в глазах — ночь. Калеб приподнялся, уперев взгляд в дверь, белую, почти подсвечиваемую внутренним светом. Сердце ныло, но подсказывало: ворвись к ней, извинись, переступи через гордость ради той, кого любишь. Спишь ли ты? Видишь сны? Он бы отдал всё, чтобы забраться в твою голову и прочитать мысли; отдал бы всё, чтобы ворваться в твои сны и позволить себе то, что так жаждет в жизни. И за это желание он проклят.       Действуя быстро, пока не нашлось сомнений и доводов «против», Калеб сорвался и ринулся в твою комнату. Отбросив страх сделать хуже, разбудить и испугать, он неслышно отворил дверь, шёпотом позвал тебя по имени. Его ноги приросли к полу: ты не спала, ты сидела, поджав колени и спешно вытирала глаза. Ты… плакала?       — Что случилось, мелкая?       Он не мог видеть, но почему-то знал, что ты улыбнулась сквозь сжимающую горло печаль.       Калеб приблизился к постели и опустился на пол, безошибочно находя во тьме твои прохладные и влажные ладони. Он накрыл их в попытке согреть и заглянул в твои глаза. Его страхи сбывались, подтверждались. Стоило вам отдалиться — и тебя уже обидели.       — Из-за чего ты плачешь? – прошептал он. – Скажи, что произошло? Только не утаивай.       Твои плечи сотряслись.       — Из-за тебя.       Признание, слетевшее с твоих губ, молнией пронзило Калеба. Он непонимающе качал головой. Не может быть. Он стал тем парнем, который довёл тебя до слёз? Жизнь, должно быть, сыграла с ним злую шутку.       — Прости меня, – судорожно зашептал он, целуя твои пальцы по одному. – Прошу тебя, прости. Мне жаль, что так вышло. Всё ведь тянется с того вечера, да? Я должен был…       — Прекрати.       — Д-да, прости. Но я… Я понимаю, тогда произошла глупость.       — Глупость? – как-то странно переспросила ты. – Глупость.       Не глупость. Счастье. Любовь. Было то, что я страстно желал и желаю. Но я твой друг, названный брат, и я не смею разрушать это против твоей воли.       — Я не хочу терять тебя из-за мелочи. – Не мелочь — самое важное; то, что он будет вспоминать, от чего будет сходить с ума всю оставшуюся жизнь. Вкус, который он будет помнить вечность. – Я не хочу уезжать в Скайхевен, пока мы с тобой в ссоре. Понимаю, я должен доверять тебе, но порой…       — Вот именно! Доверяй мне, хорошо? Я хочу, чтобы ты мог положиться на меня, как и я на тебя. И не стоит изображать из себя ревнивца: я вижу, как у тебя меняется лицо от одного только имени Зейна. Вот, даже сейчас!..       Калеб с мучительным вздохом закатил глаза.       И вдруг стало свободно и легко. Впервые за несколько дней. Словно вырвался из клетки и расправил крылья.       — Надеюсь, о моём дне рождении ты так же печёшься, просто я этого не вижу, – усмехнулся он.       Ты улыбнулась. Вы разглядывали лица друг друга в темноте. Взгляды то и дело опускались на губы, но тут же отводились, подальше от соблазна, подальше от глупостей, закравшимся в ваши юные головы. Подальше от самих себя.       — Ты приедешь на первые выходные? – с надеждой спросила ты.       Ты будешь ждать его. В груди потеплело от этой простой мысли. Рука поднялась к кулону, нагретому теплом его кожи. Сжалась.       — Приеду, – пообещал Калеб, – но на день рождения Зейна я не пойду.