Венгерская рапсодия

Когда зазвонил валяющийся среди подушек телефон, Тибальт репетировал этюд, хотя куда больше происходящее действо напоминало надругательство над жалобно взвизгивающими под смычком струнами и нервами домашних, которые, надо отдать должное их терпению, до сих пор ещё не стучали в предусмотрительно запертую дверь с требованиями сжалиться над их барабанными перепонками. Без тени сожаления о том, что его прервали, Капулетти прислонил инструмент к спинке стула и, растянувшись на животе поперёк кровати, поднес телефон к уху, мельком подмечая высветившееся на дисплее имя нового знакомого. — Доброе утро, не забыл меня ещё? Голос Меркуцио звонкий, весёлый, Тибальт и не подумал бы, что парень в это время крайне сосредоточенно выбирает подходящий детский йогурт. Кажется, этот должен испортиться через 3 дня. Собственно говоря, есть ещё целых три дня, чтобы его съесть, но Меркуцио залез в самую глубь полки, выискивая наисвежайший. Сегодня вечером у нему приезжает Валентин, и старший брат готов был принять младшего по высшему разряду. — Привет, — лениво протянул Тибальт, упираясь подбородком в подушку. — Если ты думаешь, что у меня память как у золотой рыбки, то ты заблуждаешься. Хотя, признаться честно, я не ожидал, что ты позвонишь так скоро. Не ожидал, но надеялся. И в этом Тибальт не признается даже самому себе ни за что в жизни. — Как ювелир, говорю, что с металлом проще работать, пока он горячий, — сам пошутил, сам посмеялся. — Глупая шутка, прости. Хотел встретиться с тобой сегодня в первой половине дня. Ты как, свободен? Кажется, в этих котлетах много добавок «Е», надо поискать что-то более полезное. Побольше соуса и Меркуцио способен сделать из всего более чем съедобный ужин. Жизнь одинокого холостяка обязывала заботиться о себе самостоятельно. Поэтому Скалигер неплохо освоил готовку и разновидности химии для уборки, даже имелась отдельная пресловутая тряпочка для стёкол. Тибальт с минуту помолчал в трубку, накручивая на палец прядь волос и раздумывая над поступившим предложением. Скалигер на противоположном конце терпеливо ждал и менее терпеливо тянул на себя чёртову продуктовую тележку, у которой каждое из четырёх колёс тянуло в противоположную сторону. — Можешь заехать за мной хоть сейчас, занятий сегодня нет. Где живу, тебе уже известно. Только предупреди заранее, чтобы я успел собраться, — наконец милостиво согласился Капулетти, поглядывая на часы. — Отлично! Через полтора часа буду, — Меркуцио нашёл макароны в виде крохотных звёздочек. Сам он их ненавидел, но Валентин обожал, если приготовлены эти дурацкие звёздочки правильно. Не разварены и доварены. И почему-то конкретно с этими макаронами постоянно возникали проблемы, даже засечённое время и дурацкая инструкция не помогала. Раздался детский визг и парень едва не впечатался в стеллаж с крупами. Кажется, этот детский вой во славу сладкому, которое мама девочки запрещает своему чаду, услышал и Тибальт. — Боже мой, что за вопли? — Я в продуктовом, и тут у кого-то истерика, — Меркуцио зажал телефон плечом и обеими руками поспешил покатить свою тележку подальше от ребёнка, что уже упал на пол в истерике. Мамаша не справлялась совершенно. Кажется, уже и не пыталась. Меркуцио не помнил себя в детстве, но помнил, что Валентин всегда был на редкость послушным и тихим. Поразительный ребёнок. Кажется, он и младенцем был спокойным, целую ночь спокойно спя, не просыпаясь и не мучая родителей своими воплями. Почему-то самому Меркуцио казалось, что он ангелочком никогда не был, просыпаясь даже от порхания бабочки и тут же заходясь неудержимым криком. Пожалуй, можно купить мороженного! Он натыкается на огромный холодильник лакомства, и глаза совершенно разбегаются. Так и косоглазие получить не долго. Валентину он возьмёт шоколадное в шоколадной глазури и шоколадной крошке. Как можно больше шоколада! А себе мятное с шоколадом. Валентин его ненавидел, говорил, что напоминает вкус зубной пасты, но Меркуцио нравится. Отдаёт какими-то детскими воспоминаниями, хотя в детстве он, как и младший брат, ел только шоколадное. Мятное с шоколадом имеет какой-то привкус мальчишеского беззаботства, всего самого лучшего, что у него было: летние лагеря, поездки семьёй на велосипедах, уроки от отца по автомеханике, совместные киновыходные. Вкус леса и игр, запах школьных прогулов, звук лёгких дней. Ностальгия накатывает и душит. А потому он хватает упаковки мороженного, кидая в злосчастную тележку. — Ясно, — голос Тибальта вытаскивает Скалигера из воспоминаний. — Жду. Не опаздывай, — только и фыркнул юноша, всеми правдами и неправдами желая показать своё полное безразличие и отсутствие заинтересованности в глядящей встрече. И у него получается, а Меркуцио кажется, что он навязывается. После разговора с Бенволио ему не весело и не интересно, как-то мерзко от себя. В животе будто бы склизкие угри копошатся, вызывая муть и тошноту. Но он удивлён, что Тибальт вообще согласился, даже не стал ворчать. Это был точно тот самый Тибальт, что ещё вчера вечером не хотел даже номер телефона давать? И этот самый Тибальт, продолжая сжимать телефон в руке, перевернулся на спину, зажмуриваясь и умиротворённо вздыхая, а на тонких губах играла донельзя довольная улыбка. Всё же он ждал от Меркуцио звонка или хотя бы сообщения. Очень ждал. Вот, оказывается, какого это, когда к тебе проявляют внимание и интерес. Тибальту это нравилось. Очень нравилось. Нравился ли Меркуцио? Ему точно нравилась его улыбка и глаза, а также мелкие морщинки у этих самых зелёных глаз, когда тот улыбался. Он закусил губу, гадая, как новый знакомый намерен удивлять его сегодня, как вспомнил о времени. Сколько там у него есть времени? Полтора часа? Капулетти слишком резко вскочил с кровати, да так, что в глазах потемнело и голова закружилась. Это свидание или встреча? Неважно! Он должен блистать! Он помнил, как Меркуцио то и дело на него поглядывал, помнил, и Тибальту нравилось это чувство. Неужто его считают привлекательным? Он распахнул шкаф, придирчиво оглядывая свой гардероб, памятуя, что Меркуцио дизайнер. Хоть и ювелир, но дизайнер. Крайне своеобразный дизайнер, что не способен отличить блузку от рубашки, но удивить его хотелось. А ещё больше хотелось поймать на себе его восторженные взгляды, как вчера. Поэтому он уже как полчаса самозабвенно копался в содержимом полок, в то время как на кресле позади него росла куча забракованных вещей. Юноша даже не утруждался тщетными попытками убедить себя, что он всегда тщательно следит за своим внешним видом. В действительности ему хотелось произвести на Скалигера впечатление. Около часу дня Тибальт, беспокойно теребя собранные в низкий хвост пряди свежевымытых и все ещё влажных волос, занял наблюдательный пост у окна своей комнаты, откуда просматривался тот перекрёсток, на котором накануне вечером высадил его Меркуцио. Почти сразу после того, как в глубине дома пробили часы, из-за угла показалась жёлтая Шевроле. Удовлетворённо хмыкнув, Капулетти приблизился к напольному зеркалу, вновь окидывая придирчивым взглядом своё отражение и, подумав с минуту, набросил поверх излишне женственной белой кофты, треугольный вырез которой во всей красе демонстрировал выпирающие сквозь бледную кожу ключицы, элегантный пиджак с укороченными рукавами. К счастью, дома никого не оказалось: Юлия на учёбе, отец на работе, а мама, кажется, в салоне, хотя с подозрительной регулярностью после таких «салонов» от неё разило спиртным, — поэтому и необходимости объяснять, куда он собрался, у Тибальта не возникло. Юноша едва сдержал себя у самой двери, гордо выпрямляя спину и выравнивая дыхание. Всё же не стоит давать Меркуцио понять, что его с нетерпением ждали, буквально карауля у окна. — Привет. Миленькая футболка, — бросил Капулетти, подходя к машине. Меркуцио стоял, привалившись к капоту, и Тибальт несколько разочарованно вздохнул. На парне была простая красная футболка и те же самые штаны, что и вчера, будто бы Меркуцио не выбирал добрые 60 минут наряд, как это делала Тибальт. Внутри что-то кольнуло, как от обиды. Но приглядевшись, он заметил, что многочисленные бусы-чокеры уже другие. — Потрясающе выглядишь, — Скалигер восторженно поднял светлую бровь, едва не присвистнув. Элегантен как всегда, а выпирающие острые ключицы будоражат воображение. От взгляда прищуренных тёмных глаз не укрылись новенькие часы, блеснувшие на чужом загорелом запястье. — Что, снова подвозил парня из театралки? — коротко рассмеялся Тибальт и, не дожидаясь, пока Скалигер откроет ему дверь, юркнул на переднее сиденье, поудобнее устраивая на коленях маленький кожаный рюкзачок. И выглядело это так непринуждённо и естественно, будто бы Тибальт полжизни ездил в этой машине. — Куда поедем? — нетерпеливо обернулся к только севшему за руль Меркуцио Капулетти. — В парк, тут рядом, — Меркуцио приготовил спутнику сюрприз, он был готов поспорить на машину отца, что такое свидание Капулетти даже представить себе не мог. А вот хорошо это или плохо уже другой вопрос. Скалигер был почти уверен, что в конечном счёте Тибальт будет в восторге, хоть поуговаривать для этого его и придётся. — В какой ещё парк? — возмущённо вскинулся Тибальт. — Тебя что, тот единственный поход в ресторан окончательно разорил, даже на чашку кофе не осталось? Это же сви-да-ние, — по слогам, словно неразумному ребёнку, пояснил юноша, широко распахнув карие глаза. — А на свидании всё должно быть красиво! — Значит таки свидание? Хитрыми зелёными глазами покосился на Тибальта рыжий, даже не предполагая, что его получится подловить. Да подловить так, что Тибальт от возмущения едва не задохнулся, почти тут же краснея и насупившись отворачиваясь к окну. А Меркуцио, не сдержавшись, расхохотался что есть мочи. — Ну ладно тебе, будет тебе кофе на нашем свидании, раз дома его у вас нет, — он покосился на обиженную статую на соседнем сиденье, легонько пихая того в бок. — Не дуйся. Я же должен тебя удивить, так дай мне хоть шанс! Тибальт соизволил посмотреть на своего так называемого ухажёра, но совсем не нежным и ласковым взглядом. Меркуцио показалось, что прямо сейчас эта фифа завизжит и потребует отвезти его обратно домой. И не успел Тибальт в яром возмущении открыть рот, как Скалигер уже притормозил у обочины и, заглушив двигатель, вышел из машины. Капулетти ничего не оставалось, кроме как выбраться следом, уцепившись за протянутую ему ладонь и недовольно поджав тонкие губы, увидев, что остановились они около парка Варошмайор. В багажнике жёлтой Шевроле Камаро лежали ролики. Самые что ни на есть настоящие роликовые коньки, одни из которых, судя по заговорщическому взгляду Меркуцио, были предназначены для Тибальта. — Это что? — лицо юноши вытянулось. — Мы будем кататься. Погода сегодня отличная. — Поэтому ты решил меня убить? Ты правда хочешь, чтобы я это надел? Да ни в жизнь! — фыркнул Капулетти, шлёпнувшись обратно на сиденье, и демонстративно сложил на груди руки, всем своим видом показывая, что не намерен двигаться с места. — Если ты решил от меня избавиться, то мог просто сказать об этом словами через рот, а не изобретать столь изощрённый способ свернуть мне шею. И вообще, ты знаешь, сколько стоят эти джинсы? — юноша ткнул пальцем в свои острые колени, обтянутые чёрной тканью. — Дороже, чем твоё ведро с гайками! И испортить их не входило в мои планы на сегодня. — Да брось ты, — и эта дебильная, потому что добрая, улыбка на губах рыжего Тибальта начала бесить ещё больше. — Я же специально для тебя подбирал. Меркуцио нежно взял Тибальта за обе руки, уговаривая встать и подойти к багажнику, хоть взглянуть на чёрные блестящие ролики. И юноша с удивлением отметил, что руки у Меркуцио шершавые, немного загрубевшие и даже мозолистые. Если приглядеться, то с мелкими порезами на пальцах. Значит, вот как выглядят руки ювелирного мастера, человека, что работает? Как он этого не заметил ещё вчера? Видимо, потому что был увлечён своими колкостями. Его же собственные руки были нежные, как шёлк. Дорогущие крема, ванночки и пилинг сделали своё дело. А ролики, на самом деле, такие элегантные и стильные, Тибальту понравились. Было трудно представить, что их для него выбрал Меркуцио, который, как юноша успел заметить, отдавал предпочтение ярким попугайским расцветкам. Просто Капулетти было страшно. И ещё немного стыдно. Он и спорт были абсолютно полярны и никогда прежде не пересекались. В старшей школе юноша получил освобождение от занятий физкультурой на весь период обучения и благополучно проводил их, наблюдая поверх тетради с нотами за снующими по залу потными одноклассниками со скамейки или отсиживаясь в столовой. И теперь от сокрушительного провала, когда он ударит в грязь лицом перед рыжим как в переносном, так и в прямом смысле, Капулетти отделяло лишь то время, что потребуется ему для того, чтобы впихнуть ноги в эти орудия пыток. У самого же хозяина машины спортивное обмундирование было проще: ролики старые и потрёпанные, видавшие жизнь от частого использования и, о боже, с совершенно хаотичными разноцветными шнурками. — Ты изверг! — явно переигрывал Тибальт. — Помолчи, — коротко зыркнул Меркуцио и, о чудо, Тибальт заткнулся, лишь гневно сверкнул тёмными глазами, видимо, рассчитывая таким образом превратить незадачливого ухажёра в горстку пепла, но не преуспел в этом. Скалигер помог сесть ему в багажник и, явно неудобно согнувшись в спине, принялся стаскивать с того обувь, аккуратно заменяя её роликами. И было в этом простом, нехитром жесте Меркуцио что-то сугубо интимное для Тибальта, отчего острые скулы залил румянец. Сам парень переобулся прямо стоя, как-то поразительно ловко балансируя на орудиях пытки, коими Тибальт честно считал эти коньки. Он даже почти не упирался, когда Меркуцио рывком поднял его с сиденья. Впрочем, это у Тибальта в любом случае вряд ли получилось бы, поскольку, оказавшись на ногах, он тотчас почувствовал, как они предательски разъезжаются в разные стороны, не желая сохранять равновесие. Юноша благополучно встретился бы носом с приветливо распахнувшим объятия асфальтом, если бы не Скалигер, крепкой ладонью сжимавший его предплечье. В него-то Капулетти, жалобно пискнув, и вцепился, на манер лемура обхватывая мускулистую руку и прижимаясь к ней всем телом как к единственной опоре. — Эй, эй, расслабься, о чёрт, — Меркуцио и не знал, что всё настолько плохо. Пришлось позволить Тибальту повиснуть на нём и дать выровняться его дыханию. А до Скалигера тем временем донёсся поразительный аромат. Это смесь чего-то необычного и до боли знакомого и уютного. Пряный и горький шафран, как его характер, что наверняка многих отталкивает, немного терновника, колючего и стойкого, за которым скрывается вся боль, мягкая замша, как нечто элегантное и мягкое, глубокое, от чего голова кружится из-за такого яркого диссонанса. Потрясающий аромат, что пленит. Глаза Тибальта, чёрные как ночь, напоминают Меркуцио бездонные воды Дуная, отражающие звёзды и огни вечернего Будапешта. Как пропасть, способная поглотить, а Меркуцио видит в них отражение ясного месяца и звёзд. — Возьми себя в руки… Тибальту хотелось его треснуть. То говорит расслабиться, то взять себя в руки. Это противоположные действия, поэтому юноша решил забыть про все правила приличия и так и прижиматься щекой к чужому плечу, обтянутому красной футболкой. — Тибальт, согни немного колени, не стой на прямых, — полезные советы Меркуцио мозг Капулетти, непременно как с перепугу, напрочь отказывался воспринимать, поэтому колени он не согнул, отчаянно пытаясь балансировать на неестественно выпрямленных и дрожащих от напряжения конечностях. Конечно, можно было малодушно рухнуть на землю, однако от одной мысли о разодранных джинсах и кровоточащих ссадинах юношу начинало мутить. Над ухом послышался вздох, а затем сильные напористые руки, будто бы пластилин, принялись вылепливать из Тибальта что-то, что позволяло ему стоять и, если взять за руки и потянуть на себя, даже катиться. — Меркуцио, умоляю, давай притормозим, мне страшно! — завидев впереди спасительную скамейку заскулил Тибальт, неловко задевая передним колёсиком трещину в асфальте и едва не спотыкаясь. — Не-е-ет, никаких скамеек, мы только пришли, — Меркуцио подтянул Тибальта ближе к себе, уверенно держа его, спасая от позорного падения. Тибальт недовольно зашипел, провожая неумолимо отдаляющуюся скамейку обречённым взглядом. Он ненавидел ощущение беспомощности, которое каждый раз напоминало о болезни, когда во время приступов Капулетти оказывался не властен над собственным телом, не в силах его контролировать. Вот и сейчас его начинало трясти уже не столько из-за опасения растянуться во весь рост посреди аллеи, как от осознания факта того, что он целиком и полностью зависит от Меркуцио, по-прежнему продолжавшего уверенно прижимать юношу к своему боку. Кроме того, несмотря на будний день, в парке оказалось немало желающих погреться на тёплом весеннем солнышке, поэтому Тибальт с неудовольствием то и дело ловил на себе чужие взгляды. — Просто расслабься, здесь ничего страшного или сложного нет. Почувствуй собственные ноги. Тёплый и ласковый голос не мог не успокаивать, в то время как сильные руки держали трепыхающееся тельце Капулетти. Организовывая такую встречу Меркуцио предполагал, что его спутник вряд ли большой любитель спорта, но он надеялся выстроить между ними доверие, сгладить острые углы, чтобы в нём увидели не бедствующего нелепого шута, а человека, которому можно довериться. — Сегодня очень хорошая погода. Солнце светит, тепло, цветы распустились, — отвлекает Скалигер Тибальта от необъяснимого страха перед роликами. — Расскажи, ты давно занимаешься своей виолончелью? Я в детстве играл на гитаре, ну как играл, пытался, походил на пару уроков и бросил. А ты, наверное, очень хорошо играешь. Есть любимый композитор? Обманный манёвр вновь сработал. — Вообще с раннего детства играл на пианино, но потом сделал выбор в пользу виолончели, — отрывисто бросил Капулетти, окончательно обмякая в крепкой хватке рыжеволосого и предоставляя тому возможность тащить спутника на себе. — Знаешь, кто такой Карл Андерсен? Норвежский виолончелист, который прославился своими выдающимися выступлениями и композициями. В Осло до сих пор сохранился дом, где он жил, и там также есть музей, посвящённый его жизни и творчеству. Хотелось бы мне однажды хоть немного приблизиться к тем высотам, которых ему удалось достичь, — юноша мечтательно вздохнул. — А ты зря гитару бросил. Мог бы играть регги, «Dont Worry, Be Happy», вроде того. Тебе бы подошло, все девчонки твои были бы. — Карл Андерсен, который «Времена года» написал? — от этой глупости у Тибальта едва инфаркт не случился. Меркуцио не знал ни этого Карла Андерсена, или как там его зовут, и уж тем более вряд ли слышал его игру, но отчего-то рьяно захотел поехать вместе с Тибальтом в Норвегию, в пресловутое Осло, чтобы увидеть тот самый дом этого знаменитого, по словам Тибальта, виолончелиста. И пока Скалигер мысленно оказался на побережье Северного моря, Тибальт резко дёрнулся в сторону, вцепившись всеми конечностями в подвернувшийся по пути фонарный столб. — Подожди, не трогай меня, я сам, — отмахнулся он от руки Меркуцио, переводя дыхание. — Отталкивайся ногами от земли и скользи. Да-а-а, вот так, у тебя отлично получается, не волнуйся, я не позволю тебе упасть, — Меркуцио готов был в любую секунду рвануть навстречу, чтобы подхватить Тибальта, но почему-то верил, что тот непременно справится и сам, если дать ему такую возможность. Капулетти зажмурился и несмело оттолкнулся левой ногой, покачиваясь и взмахивая руками в отчаянной попытке удержать равновесие. В конце концов небольшой участок асфальта, отделявший его от Меркуцио, оказался героически преодолён, и юноша повис на шее рыжего, уткнувшись лицом в ворот его футболки и принюхиваясь к исходящему от него тонкому аромату парфюма. Запах кожи, тёплое насыщенное дерево, кажется, махагони, и Тибальту кажется, что с темпераментом и жгучим остроумием оно Меркуцио подходит идеально, — и кедр, лёгкий шлейф чего-то пронзительного и невысказаного, и чего-то родного и безопасного. — Ты видел? Видел? — поднял на Скалигера сияющие глаза Тибальт, на губах которого расцвела совершенно детская, выпирающая неровными резцами улыбка. — У меня получилось! А Меркуцио замирает, чувствуя на своей шее горячее дыхание, и сердце предательски пропускает удар, а потом ухает как-то странно и почти болезненно. — Отлично получилось, — голос тихий, почти что шёпот, будто бы этот парк существует для них одних. Варошмайор, раскинувшийся в самом сердце Будапешта, представляет собой оазис спокойствия и природной красоты, где каждый уголок дышит историей и культурой венгерской столицы. Ухоженные аллеи, обрамлённые высокими деревьями, ведут к живописным прудам, где утки мирно плавают среди лилий. Весной парк наполняется яркими цветами, а летом его тенистые уголки привлекают любителей пикников. Здесь часто проводятся концерты, выставки и фестивали, в особо тёплые дни можно встретить уличных артистов и музыкантов. И те несколько часов, проведённые с Меркуцио в парке, пролетели для Тибальта как один миг. За это время они успели выяснить, что «Времена года» написал Вивальди, который был не норвежцем, а итальянцем, да и вообще играл на скрипке, а также условились, что когда юноша станет давать сольные концерты, у Скалигера всегда будет место в первом ряду, что показалось Меркуцио очень щедрым обещанием. И всё же, крайне озадаченный Капулетти, что не представлял, как можно было не слышать «Венгерскую фантазию», даже пообещал непременно одолжить Меркуцио послушать несколько виниловых пластинок с сочинениями Андерсена при условии, если Скалигер будет с ними бережен и не поцарапает. А когда разговор плавно свернул с музыкальной темы, говорил преимущественно Меркуцио, и Тибальт жадно слушал о том простом и глупом детстве, что он безвозвратно упустил. Впрочем, на роликах он всё же покатался в свои 21 год, как знать, может быть, и остальное получится наверстать? И хоть для тепличного и колючего цветка многое рассказанное Меркуцио было чем-то странным и совершенно непонятным, Тибальту нравилось его слушать. Нравилось смеяться над глупыми шутками, не отводя взгляд от лучащихся задором зелёных глаз. Со Скалигером, на удивление, было легко, спокойно и безопасно. И такого Тибальт не испытывал даже дома. Пожалуй, нигде. Впервые за всю свою жизнь он почувствовал себя нормальным, таким, как все. Он ведь никогда даже не сидел вот так на скамеечке, глядя на пруд, наблюдая за уточками, что ловко ныряют в воду, барахтая в воздухе лапками. Какая несусветная простая глупость, но рядом с Меркуцио хотелось творить такую глупость чаще. Всё же… прогулка в парке, оказывается, может быть потрясающей. Тибальт и не помнил, когда был здесь в последний раз. Разве что ради знаменитых купален Сечени, что расположены в центре парка Варошмайор. И после сегодняшнего дня он обязательно вернётся сюда ещё раз, чтобы точно также посидеть на скамеечке, погулять по аллеям и насладиться этой живой красотой, что будоражит и вдохновляет настолько, что хочется взяться за виолончель. Может, именно этого не хватало его композициям? Живых эмоций, самой жизни, чего-то настоящего и неподдельного. Уже к середине прогулки Капулетти мог вполне сносно кататься самостоятельно, но он вовсе не горел желанием отпускать такую надёжную руку. Казалось, что тяжёлые мысли о болезни, гнетущие Тибальта постоянно, как бы он ни пытался гнать их прочь, тоже чудесным образом улетучились. Только когда Меркуцио отправился за мороженым, он торопливо извлек из рюкзака таблетки и бутылку воды, тревожно озираясь, не заметит ли этого Меркуцио. К счастью Тибальта — не заметил. И хоть простое ванильное мороженое в вафельном стаканчике не отличалось каким-то особым вкусом, Тибальту, чьи колени соприкасались с коленями Меркуцио, казалось, что это самое вкусное мороженное, которое он ел. Даже вкуснее того вчерашнего изумительного десерта в ресторане. Пока рыжий переобувался и убирал ролики в чехлы, Тибальт, болтая ногами, довольно и умиротворённо щурился на закатное солнце, оранжевыми лучами заливавшее парковку. Хотелось и дальше так сидеть, полной грудью вдыхая запах свежей зелени и нагретого асфальта, однако Меркуцио протянул ему ладонь, и Капулетти, спрыгнув с багажника, юркнул в салон машины. — Ну что, теперь за кофе? Тибальт глупо уставился на Меркуцио, не понимая причину его веселья, как вспомнил унизительный упрёк пару часов назад и залился едва заметной краской. — Признаю, что удивил, и удивил приятно. — Ролики можешь себе оставить. Вдруг захочешь покататься в свободный вечер. Тибальт постарался лишь вежливо отмахнуться, ссылаясь, что лучше пусть их Меркуцио прибережёт для следующей встречи. Объясняться, что спортивный инвентарь в их доме вызовет лишние вопросы у Эвы, юноша не стал. А Меркуцио только глупо улыбнулся, не в силах сдержать своего удивления, что Тибальт дал надежду на новое свидание. — Ночной репетиции сегодня не предвидится? Тибальт, всё же урвавший кофе с собой, непонимающе глянул на Меркуцио, как до него дошло: — Сегодня выходной. Господин Вайде, наш преподаватель, что в ту ночь и задержал нас допоздна, приболел. Поэтому сегодня отдыхаем, зато по выздоровлению замучает нас с двойной силой. Впереди виднелся знакомый перекрёсток, и Тибальт с удивлением для себя отметил, что хотел бы подзадержаться в компании рыжего ещё хоть немного. Чувство непривычное, какое-то зависимое, и от того неприятное и одновременно с тем томительно нежное. — Запиши себе куда-нибудь мой номер на случай, если телефон вновь сядет. Примчу по первому зову или хоть такси вызову. Всё же опасно так ночью сидеть на остановке и садиться в первую попавшуюся тачку, — светлые брови игриво взметаются вверх, и Тибальт с усмешкой фыркает. Жёлтая Шевроле Камаро стоит на «аварийке», и юноша стремится потянуть время. — Лучше такси, — бездумно ляпает он, отпивая кофе из стаканчика. — Если будешь встречать меня на своей жёлтой колымаге, меня все засмеют, если не уже. Всё же вчерашний перфоманс многие видели. Надеюсь, никто из однокурсников не будет вспоминать этот позор. Небрежный тон и инфантильность, а Меркуцио тупо хлопает глазами, в то время как Тибальт совершенно не замечает печально опущеные плечи рыжего. Нет, конечно пару часов назад Тибальт в истерике от предстоящего спортивного «кросса» назвал любимую Камелию ведром с гайками, но Скалигер списал это на эмоции. Сейчас же в Тибальте говорила брезгливость и стыдливость, что его, такого красивого, могут забирать на столь неподходящей его персоне машине. Любимой машине покойного отца, любимой Камелии, всё, что осталось Меркуцио от родителей. — Понял. что ж, хороший сегодня был день, — улыбку пришлось давить, впрочем, Тибальт не заметил и этого. — Да, очень даже, хоть ты и обещал мне кафе Нью-Йорк, — подтрунивает Тибальт, считая это забавным, а у Меркуцио опять что-то неприятное колет в груди. Что ж, он сам виноват за свои ожидания, которые никто не вправе оправдывать, как и сам виноват, потому что интерес частично всё же преследовал меркантильные цели. И вполне справедливо, что с ним, с Меркуцио, решили обойтись той же монетой. Воцарилось неловкое молчание, и Тибальт, гордо выпрямив спину и кокетливо заправив выбившуюся прядь волос за ухо, попрощался, едва сдерживаясь, чтобы не скакать от порхающих в животе бабочек. Всё же было что-то такое в Меркуцио, или же было в самом интересе, что рыжий проявлял. Тибальт ещё не определился, но смело признавался самому себе, что будет ждать от Меркуцио следующего звонка, которого может уже и не быть.