Венгерская рапсодия

И в сердце вновь весна цветёт, 

Светит солнце, тьма уходит прочь. 

Пусть слёзы смоют горький лёд, 

Надежда в нас, как яркий луч. 

Так плачь, о плачь, но не забывай, 

Что после бурь всегда приходит рай.

В комнате полумрак, только мягкий свет лампы освещает спальню, создавая причудливые тени, что двигаются в бешеном танце боли и печали, любви, страданий, нежности. Ловкие длинные пальцы уверенно зажимают струны, как художник, что создаёт великое на холсте. Каждое движение — танец, где нота рождается из глубины души. Тибальт наклоняется к инструменту, его руки скользят по гладкому корпусу виолончели, ощущая тепло дерева. Пальцы изящно извиваются, находят нужные лады, на которых натянутые струны начинают дрожать от напряжения. Струны резонируют, словно живые существа, отвечая на прикосновения создателя. Когда он прижимает их к грифу, они глубоко и насыщенно плачут, рассказывая всем свою историю. Смычок скользит то плавно и нежно, то резко и грубо, вытягивая чудесные звуки из самой души музыканта. Струны натягиваются под его прикосновениями, вырывая мелодию, как искры, что вспыхивают в воздухе. Они обвивают комнату невидимой паутиной, проникая в каждую щель и уголок. Музыка становится его дыханием, а каждая нота — отражением его внутреннего мира. Глаза Тибальта закрыты, веки дрожат, дыхание то и дело прерывается. Ему не надо видеть что делать, он чувствует. Впервые чувствует музыку. Это совсем другое, нежели видеть ноты. Это нечто невероятное. Он ощущает музыку вокруг себя, она его питает, он ею дышит, она проникает под кожу и течёт в венах, наполняя сердце тем, что зовётся жизнью. И ничего более для него не существует. Всё эфемерно, все, кроме мелодии, что повсюду. Последняя нота, виолончель завершает свою трагедию и замолкает, а Тибальт распахивает свои чёрные глаза, понимая, что это его лучшее сочинение. Он спешит занести ноты в тетрадь, боясь, что забудет, как с ним это иногда бывает, а потом замирает с карандашом в руках, улыбается оттого, как сердце в груди бьётся, словно птица, что наконец вырвалась на волю, и понимает, что эту мелодию он не забудет никогда.   В глубине дома тишина, хотя ещё недостаточно поздно для сна. Удивительно, но никто его не беспокоит. Ни мать, ни сестра, ни отец. Будто бы все домочадцы слушали, вкладывая в «Плачь Дуная» всю свою жизнь, как это сделал Тибальт, и от этого чрезмерного завышенного ожидания тело наполняется теплом и удовлетворением, благодатью. «Плачь Дуная», именно так Тибальт назовёт эту совершенную композицию. Плачь. Но плачь не только грусти и печали. Нет, Тибальт не может это объяснить, но чувствует сердцем, это плачь томительной души, что вырывается из оков. Это тоска, нежная и удушающая тоска. И тоску эту чувствовали все в доме, впервые не порываясь прервать завывания виолончели.

***

Юлия, сидя на пушистом розовом покрывале, читая очередной модный гламурный журнал, и не заметила, как плачет. Крупные тихие слезы упали, как во время дождя, на яркие страницы, оставляя разводы. В сердце защемило. Она всё слушала музыку, что доносится из спальни брата, не в силах пошевелиться, постучать в стенку или заткнуть уши наушниками. Хотелось дослушать. Впервые внутри неё шевельнулось что-то настоящее, а не искусственное, как эти журналы и это дурацкое розовое покрывало. Она отвела взгляд в окно, где небо заходилось ясной темнотой, с рассыпанными как бриллианты звёздами. Там был сад. Её любимый когда-то сад, её розы, о которых она когда-то так трепетно заботилась, теперь ставшие детищем садовника, что приходит к ним раз в неделю. Но розы больше не цветут так, как прежде. Они болеют. Они плачут. Внутри заболело. Она посмотрела на журнал, что неосознанно смяла в руках, и подняла голову вверх, натыкаясь на своё отражение в зеркале над косметическим столиком. Баночки с лаком и шкатулка для украшений. Всё так розово, что болят глаза. Она вообще не любит этот цвет, он такой же искусственный. Кто же она такая? Это не её жизнь. Юлия тихо вышла из комнаты, спустилась по мраморной лестнице вниз, минуя маму в гостиной, и вышла в сад, опасливо оглядываясь, боясь, что кто-то из соседей увидит её в домашней майке и шортах, босиком. Она ступила на мягкую траву, такую мягкую, покрытую вечерней прохладой, что Юлия заулыбалась. Девушка подошла к алому кусту роз, трепетно, испуганно касаясь придирчивых бутонов, что стали намного меньше с тех пор, как она их оставила. «Возиться в земле и грязи не круто», услышала она от какой-то девочки из старших классов три года назад, после чего больше не могла притронутся к любимым цветам. Юлия стояла так долго, вдыхая воздух, слушая звуки виолончели из открытого на улицу окна комнаты Тибальта, пока музыка не умолкла, а фонари не зажглись своими огнями. Из соседнего дома пожилая пара вышла на прогулку. Юлия встрепенулась, как дикая лань, и поспешила сбежать в дом, больно ударяясь голой ногой о выступ плитки, запираясь в розовом мирке, который был для неё чужим.

***

В своей гостиной, обставленной по последнему писку моды, госпожа Эва в домашнем халате лежала на диване, вслушиваясь в новое произведение сына. Хорошее. На редкость хорошее, хотя возможно виной всему мартини, что переливается в её бокале. Она сидела в темноте, не желая включать ни свет, ни телевизор. Хотела просто пить и жалеть себя, но Тибальт смог разогнать её жалость. Эва закрыла глаза, отставила свой бокал и удобнее улеглась на подушки, отдаваясь музыке и воспоминаниям о былом. Ей нравилась эта музыка. Правда нравилась. Печальная и грустная, но она рождала внутри что-то светлое и тёплое, отчего всё, что болело внутри, начинало заживать. Эва вспоминала пору их с Габором молодости. О, как они любили друг друга! Какой страстью они оба были поглощены, нежностью и лаской. И не было для них ни дней, ни ночей, потому что каждый миг они были вместе, касаясь друг друга, увязая в любви, что питала их, как вода питает всё живое. Эва улыбалась, ресницы её дрожали, едва сдерживая слёзы, что пробуждались в ней. И где теперь вся их любовь? Она ведь не растаяла в один миг, не исчезла, наверняка не исчезла. Габор здесь. Рядом. Кажется, что рядом, но на самом деле далеко-далеко и недосягаем. Она не может больше ночевать в холодной постели, простыни давно забыли запах её мужа, как и она забыла его ласку. Её тело изнывает, а душа жалобно стонет, рвётся обратно к тому мужчине, что был и остаётся её первой любовью, кто всегда был у неё первый во всём: он первый её любил, и, кажется, первый, кто покидает навсегда. А музыка всё струилась из-под дверной щели, текла по лестнице вниз. Кто-то идёт. Она слышит шаги, но это не Габор. Его поступь тяжёлая, как и его характер, как и его любовь. Тяжёлая, удушающая. Эва знала, что так будет. Его работа требовала многого, но она думала, что её любви хватит на них обоих. Не хватило. Она не справилась. Грудь тяжело вздымается, заходится в немом плаче счастья, что у неё есть эти воспоминания. Эти счастливые воспоминания. У многих людей нет и этого. Эва поднимается резко, будто не хватает воздуха, ослабляет пояс халата, чтобы вдохнуть полной высокой грудью, и выдыхает, ощущая покой и прилив счастья. Она берёт бокал с мартини, подходит к раковине на кухне, чтобы вылить ядовитую жидкость, как музыка прекращается, унося с собой и счастье. Эва замерла, ощущая холод. Сдавливающий и сковывающий холод, и ещё одиночество, хочется обнять себя руками, хочется прижаться к мужской груди с горячим внутри сердцем. В руке всё ещё тяжесть бокала. Эва не выливает яд, вместо этого она добавляет ещё этого «лекарства», тут же поднося к губам.

***

Кабинет, что расположен в самой дальней части дома, как крепость, должен защищать от шума и суеты, от скучающей жены и вечно чего-то требовавших детей, но как бы Габор ни пытался изолироваться, эта чёртова музыка всё равно просачивается, мешая сосредоточиться на деле. Обычно в такие особенно творческие у Тибальта дни Габор задерживался в своём офисе, реже, когда вдохновение накрывало сына неожиданно, как землетрясение, он раздражённо стучал в спальню Тибальта, требуя тишины и покоя. И сейчас, стоило только первым нотам сорваться со струн виолончели, как мужчина, раздражённо сопя, поднялся с кресла, и тут же медленно опустился обратно. Музыка сегодня была другой. Она была живой и настоящей, не вымученной из больного сознания, а сердечной. Габор вздрогнул. Он ослабил галстук, что сдавливал и не давал вздохнуть, и откинулся на жёсткое кожаное кресло, слушая и проживая. Пальцы его с силой вцепились в подлокотник, а вдохнуть он всё равно не мог. Мелодия прижала его к креслу, давила на грудь, но он не сопротивлялся, впервые позволяя отдаться времени и наконец выдохнуть. Ему этого так, оказывается, не хватало. Остановить гонку, безумную гонку ради чего-то немыслимого. Взгляд его тяжёлый, как и весь он сам, упал на фотографию в рамке, что стояла на столе. Его семья. Его милые дети и любимая жена. Кажется, они стали больше соседями, и Габор чувствовал за это вину. Чувствовал вину с самого рождения Тибальта. Болезнь сына подкосила всех, вот только если Эва трогательно нянчилась с ним, то он, отец семейства, из-за собственного бессилия, каждое утро едва не бежал от семьи. Родилась Юлия, дочь, с которой он не знает как себя вести, а потом и Эва будто бы изменилась. Его любимая страстная Эва погрузилась в детей, растворяясь в них, а теперь, когда дети в ней не нуждаются, она не знала куда себя деть и Габор винил в этом себя. Он был плохим мужем и отцом, но отличным адвокатом. Музыка окутывала его покоем, принося умиротворение, и Габор вспомнил, как раньше всё было хорошо, как он умел любить и заботился, как горяча была его кровь, что кипела в жилах, выливаясь в огонь в глазах и смех, страсть и нежность. На миг он вновь почувствовал в себе это пламя. Габор тихо спустился вниз, стараясь ступать в такт музыке, чтобы не прервать сына, встал на лестнице, смотря на жену. Она прекрасна как в день их знакомства. Не постарела ни на день, в отличие от него самого. Любуется ею, смотрит, как она стоит на кухне к нему спиной, и ему так захотелось обнять её, прижать её хрупкий стан к своей груди, обвить стальной сильной хваткой, поцеловать в шею. В нём вскипела страсть и любовь, как музыка смолкла, разрушая все картину. Но Габор всё так же стоит и смотрит на Эву, что не стала менее прекрасной и менее любимой. Женщина вздрогнула, и Габор увидел, как она наливает себе выпить. Она стала слишком часто пить. В дверях показалась Юлия, что меленьким вихром пробежала по коридору босиком мимо него, тревожно хватаясь за перила и желая скрыться, а Габор лишь подобрался, затянул галстук и поднялся к себе обратно в кабинет, так и не обняв жену.