Венгерская рапсодия

Юлия едва не бежала по лестнице в свою комнату, буквально на ходу снимая с себя украшения и этот чёртов браслет брата, чтобы потом всё с остервенением кинуть на туалетный столик, снеся добрую часть пузырьков с духами и лаком для ногтей. Дверь с грохотом закрылась, и девушка упала на кровать, зарываясь лицом в мягкую подушку персикового цвета. Снизу донёсся голос отца: — Не смей закатывать мне скандалы! А затем Юлия услышала тихий голос матери, что отчаянно пытается успокоить мужа и защитить дочь. Вечер прошёл отвратительно, и всё из-за грёбанного сынка семейства Грос, с которыми они сегодня ужинали. Будто бы Юлии мало видеть это мерзкое лицо с носом, будто картошка, в школе, будто бы ей мало получать от него настойчивые звонки и сообщения. Фабо был мечтой многих девчонок из их школы. Семнадцатилетний парень родом из богатой и успешной семьи, одет всегда с иголочки, и даже вполне себе с неплохой успеваемостью, но Юлия его ненавидела всем своим сердцем. Он был пустышкой. Совершенным и бесповоротным лицемером, который привык получать всё по первому требованию. Её он тоже хотел заполучить. Вероятно, они были бы красивой парой, стали бы королём и королевой бала в этом году, но он был ей противен ещё с младших классов, когда он же, Фабо, подшучивал над ней, смеялся и издевался. Юлия смогла заставить всех забыть, научилась иначе одеваться, выглядеть и держать себя, переучила себя в своих интересах, и, кажется, невольно покорила Фабо, что определённо не помнит ту счастливую и свободную от всех предрассудков девочку, обожающую возиться с цветами в саду. За сегодняшним ужином он пригласил её потанцевать, и многозначительный взгляд отца говорил о том, что ей лучше согласиться. Она терпела его дыхание с запахом чеснока, терпела мерзкое шепелявое шипение над ухом, когда он нахваливал её платье, и терпела его потные ладони, что в какой-то момент спустились непозволительно низко. Юлия оттолкнула его резко, влепила звонкую пощёчину прямо у всех на глазах. А затем гордо вскинула голову и села на своё место, как ни в чём не бывало продолжая ужин и едва сдерживая слёзы от вида так безбожно срезанных цветов в вазах. Скандал двух семей был гарантирован. Как и скандал дома, что она выслушивала от отца всю дорогу до дома. Юлия не плакала, давно отучила себя от этого, ведь слёзы показатель слабости. Она это усвоила ещё в детстве. Вот только за стенкой вновь застонала виолончель брата. Удивительно, но он стал играть намного лучше. Намного. Или же это сами композиции смогли проникнуть в её искусственно слепленную душу? В любом случае она не стала мешать ему, лишь поспешила вытащить из телефона сим-карту, чтобы выкинуть в окно. Она не желает получать ни звонков, ни сообщений ни от одного из парней, что бегают за ней, совершенно её не зная, и не желавших её знать в то время, когда она была действительно счастлива. Музыка стихла, и Юлия едва не застонала, желая услышать эту игру вновь, а потому собралась с мыслями, взяла браслет и подошла к двери брата вплотную. Постучала, но, не дождавшись ответа, самовольно зашла, заставая Тибальта с карандашом в руках и с тетрадкой для нот. Тонкая оправа очков на его лице смотрелась непривычно. — Возвращаю браслет. Он мне больше не понадобится, — она кладёт его на тумбочку, и не спешит уходить, мнется, смотрит на родного брата, что в последние годы стал для неё совершенно чужим по её же собственной вине. — Красиво играешь. Кто это? — Это я, — отвечает Тибальт, и лицо его не выражает ничего. Словно у какого-то инопланетянина. Юлию это бесило. — Вечер прошёл плохо? Я слышал, как отец орал. Она кусает губу, мнётся. Они давно перестали говорить по душам, но вид Тибальта располагает, а может просто это она находится в отчаянье. — Фабо опять лез, — пожимает она плечами, наматывая на палец ленту от платья. — Тот самый? Тот самый Фабо, что в детстве перевернул на маленькую Юлию горшок с её любимыми петуниями. Вся в земле, с клочьями листьев и корней в волосах, она на два ужасных месяца стала посмешищем для всей школы. — Меня просто бесит! Бесит! — срывается Юлия. — Они все меня бесят до невозможности. И клянусь, если хоть кто-то из них всерьёз решил, что я пойду на бал с одним из этих индюков, то они придурки! Вот так вот! Тибальт улыбается, снимает очки, чудь двигается, чтобы дать Юлии присесть рядом, и девушка садится. — Чем они все так тебя разозлили? — Никто из них меня, меня, не любит. Они любят Юлию, королеву школы, что обожает розовый и всё мягкое и плюшевое. — Но ты это ненавидишь? — Ненавижу, — улыбается она горько. — Как тогда они узнают тебя, если ты притворяешься другой? — Когда я была собой, то… «Надо мной издевались», — хочет сказать она, но вместо этого молчит, часто моргает, и Тибальт чувствует, как она начинает закрываться. И они замолкают оба. Тибальт отворачивается к настежь раскрытому окну, дует лёгкий ветер, и девушка замечает, как какую-то карточку сдувает с тумбочки на пол. Она поднимает фотографию и улыбается. — У тебя кто-то появился? — Что?! Нет! — Тибальт оборачивается и резко выхватывает фотографию, пряча её под подушку, как свой самый ценный секрет. — Не знаю. Он всё ещё не знал, не понимал, кто они с Меркуцио друг другу. И он боялся спросить, боялся показаться глупым и наивным. — Вы мило вместе смотритесь. Он тебе нравится? Юлия очаровательно щурится, так и хочет услышать последнюю сплетню. Кто бы мог подумать, что её брат, её Тибальт с кем-то встречается! Поразительно! — Нравится. Жаль, что они перестали быть настолько близкими, чтобы делиться чем-то подобным. Но Тибальт точно знал, что Юлия его не сдаст, как и Юлия знала, что брат её не предаст. — Ты ему рассказал о… — Своей болезни? Эпилепсии? Нет конечно! Я прям представляю, как он отреагирует. Так же, как и остальные. Юлия понимающе кивает: — Значит, ты тоже притворяешься другим. Она поднялась с кровати, и оба понимали, что минута откровения закончилась, едва успев начаться, оставляя у каждого в груди открытую рану и болезненную тоску. — Мне понравилась твоя последняя композиция. Очень. Играй её почаще, Тибальт. Она реальная. Единственное реальное и настоящее в этом доме. Она ушла, а Тибальт взял смычок и начал свой «Плачь Дуная», точно зная, что сейчас им обоим надо это услышать.

***

Гостиная Ализ представлена в лучших традициях венгерского классицизма. Просторное помещение днём наполняется мягким, рассеянным светом благодаря высоким окнам, обрамлённым роскошными занавесками из натуральных тканей, что плавно струятся. Стены оформлены в тёплых пастельных тонах, украшены изысканными лепными карнизами и росписями. В центре комнаты стоит массивный обеденный стол из отборного дерева с тонкой резьбой, окружённый мягкими стульями с бархатной обивкой. Уютный диван с мягкими подушками в классическом стиле располагается у камина, оформленного мрамором. Над ним висит большое зеркало в изящной раме, отражающее свет и визуально расширяющее пространство. Освещение в гостиной продумано до мелочей самой хозяйкой дома: хрустальные люстры и настенные бра создают мягкий, тёплый свет, что наполняет комнату атмосферой уюта и комфорта. Ализ до безумия гордилась этой комнатой, что служила местом для многих встреч как с друзьями, так и с деловыми партнёрами, и среди этого изящества, созданного стойкой женской рукой, как нельзя выбивался хаос, что сотворил Бенволио, склонившийся на полу над кучкой пластика и проводков. Разместиться ему с паяльником за дорогим столом женщина не позволила бы даже через собственный труп. — Ну что? — то и дело спрашивала она, будто бы речь шла не о починке простого, но, разумеется, любимо чайника, а о дорогих часах. — Я ещё не закончил, — отвечал Бенволио, кажется, раз в пятый за последние 15 минут, с каждым разом привнося в свой ответ всё больше нескрываемого раздражения. Когда Ромео не было поблизости, эта женщина едва не сходила с ума, докапываясь до всех вокруг, до кого могла дотянуться. — А теперь? — стук её тапочек с каблуками выводил. — Дорогая тётушка! — обернулся он к ней, так и давя из себя улыбку, что приобретала жуткий вид. — А-а-а! — обиженно воскликнула та, не переваривая, когда её называют «тётей» или, что ещё хуже, «тётушкой». Бенволио лишь раздражённо вздохнул: — Госпожа Ализ, прошу, подождите пока на кухне за бокалом шампанского, как только я закончу, непременно Вам сообщу, — стискивая зубы, проговорил Бенволио, комично сидя кланяясь, отчего женщина хмыкнула, взмахнув волосами, и удалились, как ей настойчиво посоветовали. И Бенволио знал, что дело не в этом чёртовом чайнике, который почему-то сломался спустя неделю после покупки, а в том, что милый мальчик Ромео, бедняжка, упахивается на работе, которая ему не подходит. В представлении Ализ её сын должен перенимать дело его покойного отца, медленно но верно вникая в ресторанный бизнес. Наконец, Бенволио вернулся к своей поломке: треснутый корпус и искорёженные проводки. Первое ранение было явно делом рук Ализ, которая скорее всего его уронила, но, конечно же, не желала этого признавать, отчаянно уверяя, что трещина появилась сама по себе, А вот провода — явная халатность при производстве. Бенволио, на короткий миг становясь доблестным Ходом, восстановил ход событий: чайник перестал работать и Ализ, возомнив себя мастером на все руки, начала трясти его так, что тот выскочил из рук и с треском упал на пол. Глупо, но очень похоже на правду. — Бенволио, сиди тут и терпи мои издевательства, — передразнивал он тётушку, чрезмерно сильно коверкая её голос, повышая до омерзительного писка. — Бенволио сделай то! Бенволио сделай это! Бенволио, в моей гардеробной перегорела лампочка! Ой, кажется, я уронила серёжку в раковину! — бормотал он, поднимая паяльник. — Бенволио, я всё слышу! — рявкнула Ализ из гостиной, лишь заставляя лицо парня карикатурно скривиться. И где носит этого чёртового Ромео? Он аккуратно прижал паяльник к одному из проводов, но инструмент соскользнул, и Бенволио мгновенно почувствовал жгучую боль. — Да чёрт тебя возьми, — выругался он, отдёргивая руку и потирая место ожога. В глазах сверкнул огонёк гнева и раздражения. Бенволио стиснул зубы, сосредоточившись на своей задаче. Он снова прижал паяльник к проводу, на этот раз с большей осторожностью. — Если ты не заработаешь, я тебя выброшу к чёрту! — прошипел он в адрес чайника, но чайник, к сожалению, не испугался угроз. — Бенволио, ты закончил? Я хочу кофе! — Вы можете вскипятить себе воду в кастрюле! — едва не зарычал парень, конец нащупав корень проблем. Сейчас работа пойдёт быстрее, только на полу сидеть неудобно и спина уже затекла, ещё и звонит кто-то. Бенволио даже знал, кто. Только у одного человека из его окружения есть эта способность названивать в самый неподходящий момент. — Ромео! — почти крикнул в трубку парень, отвечая на звонок. — Тебя где носит? Твоя матушка изводит всех вокруг себя! Зажав телефон плечом, Бенволио старательно спаивал проводки и корпус, стараясь придать поломке максимально эстетичный вид. И отчего Ализ не хочет покупать новый? Скорее из вредности. Ей просто было очень одиноко и скучно. — В каком это смысле ты видел Меркуцио с Тибальтом?! Скоро буду! Наконец доведя чайник до рабочего состояния, он вскочил на ноги, преодолевая подозрительный хруст в суставах и игнорируя онемевшую ногу, схватил с вешалки кожаную куртку и лишь у открытой двери крикнул: — Я починил, вернусь с Ромео ближе к ночи! — и поспешил сбежать, пока госпожа Ализ не успела спохватиться и нагнать его.

***

Ночь заходилась мягким светом, словно нежное покрывало, укрывающее Будапешт от суеты дня. Луна, как величественная королева, медленно поднималась над горизонтом, заливая город серебристым сиянием. Тишина прерывалась ветром от редко проезжающих мимо машин, что игриво колыхал ветви цветущих каштанов. Аромат жасмина и липы наполнял воздух, окутывая прохожих сладким дурманом. Потрясающие вечера, когда просыпается желание жить, когда появляется мания стать великим, оставить после себя что-то, когда хочется гулять днями напролёт, наслаждаться юностью, жизнью и вечностью, ведь души будут молоды вечно, вечно, вечно. И ничто не сможет это изменить. Бенволио же чувствовал, что его душа уже слишком стара, потому что то, сколько энергии у него забирают Ромео и Меркуцио, не хватит ни на одну душу. Стоило только парню залететь в дом Скалигера, как на него уставились жёлтые глаза серой кошки, что явно была возмущена вторжением в её личное пространство. Бенволио замер, вышел, взглянул на номер дома и, всё в таком же недоумении, зашёл обратно, по мебели в гостиной и жёлтой Шевроле Камаро на улице узнавая дом Меркуцио. Вот только желтоглазая кошка вс так же возмущённо на него смотрела. — Меркуцио? — Бенволио стащил с себя обувь и прошел на кухню, аккуратно по стеночки, обходя животное, что расселось прям на проходе и не желало уходить. — Ты знал, что у тебя тут кошка? — Это Бита, — Ромео уминал что-то, похожее по запаху на гуляш. Только-только приготовленный, неимоверно вкусный гуляш, и Бенволио, что совершенно не был голоден, тут же почувствовал, как желудок сводит в болезненных спазмах. — Это не Бита, — Меркуцио у плиты выглядел как какая-то домохозяйка, особенно в этом дурацком фартуке с надписью «Поцелуй повара». — Вообще мне кажется, что она домашняя, но эта кошка, а это кошка, и даже не спрашивай, как мы это узнали, повадилась спать на моей машине и вполне себе не против есть те угощения, что я для неё покупаю. А сегодня так вообще зашла вместе с Ромео, и вроде ей тут нравится. А вот ты ей — не очень. — Вы просто взяли чью-то кошку? Придурки. Бенволио обернулся и увидел так называемую Биту, что сидела на стуле около Ромео и глазела своими страшными звериными глазищами прямо на блондина. Бенволио в ужасе спрятался за остров, поближе к Меркуцио. — Решил поцеловать повара? Бенволио-о-о! Ты такой красавчик! Скалигер потянулся к приятелю, и бедолага отстранился назад так, что поскользнулся и шлёпнулся на пол своей многострадальной задницей. — Нет, я омерзителен! Да иди ты! — отбивался он ногой, отползая от рыжего беса подальше. — Придурок! — Ну Бенволио! Неужто ты меня не любишь? — слишком проникся игрой Меркуцио, что едва не навалился на друга, но, получив ногой в живот, закашлялся и оставил его в покое. — Идиот, — прошептал рыжий. — Это ты идиот! Ты чего удумал? Крутить шуры-муры с этим Тибальтом? — встал он на ноги, театрально отряхиваясь и, сняв куртку, чтобы примостить её на спинку стула, уселся за стол в ожидании, когда гостеприимный и любвеобильный хозяин дома соизволит его накормить. — Он мне рассказал про своего отца, Упомянул, что тот работает адвокатом, — тарелка с ароматно пахнущим гуляшом была в каком-то чёртовом метре от Бенволио. Скалигер пока не упоминал о своей семейной трагедии, связанной с братом и борьбой за его опекунство, считая, что они с Тибальтом ещё слишком мало знакомы. — Ты будешь мудаком в его глазах, я тебе отвечаю. — Бен, ты бы видел, как они, эта сладкая парочка, друг на друга глазели, — засмеялся Ромео, почти умяв свою порцию. — Вовсе нет! — Меркуцио возмущался слишком неправдоподобно. — А вот и да! Признайся, что он тебе небезразличен. Судя по тишине, Меркуцио был согласен с замечаниями Ромео, который, наконец, доев, выхватил порцию ужина, предусмотренного для Бенволио, прямо у него из-под носа. — Ах ты гад! Замахал блондин руками, и дело едва не дошло до драки с воплями, визгами, катаниями по полу и выдернутыми волосами, если бы Меркуцио не поспешил положить, наконец, бедному Бенволио поесть. — Что с рукой? — подозрительный ожог на его руке выглядел нехорошо. — Твоя мамочка, Ромео, сходит от скуки с ума! Она заставила чинить меня чайник. Эта Ализ явно скучает. — Есть хоть что-то, чего ты не умеешь? Меркуцио облокотился локтями об остров, припоминая все навыки друга: от лепки детских поделок до перебора двигателя любой машины. — Не умею собирать ядерный коллайдер. Вот на курсы записался, — усмехался Бенволио. — У твоей мамочки нет подруг, чтобы её занять? — У неё есть ты! — Меркуцио ткнул друга в бок, вызывая у того спазм, из-за чего парень чуть не подавился, а хозяин дома, хохоча, убежал в гостевую ванную за аптечкой. В конце концов, в этом доме собирается слишком много представителей мужского пока, общий айкью которых совместными усилиями едва дотягивает до уровня семиклассника, при том, что большая часть заслуги в этом принадлежит именно маленькому Валентину. — Я пригласил Тибальта на свои именины. Знаешь, они правда друг другу нравятся. Когда увидишь их вместе, то всё поймёшь. — Я в этом не сомневаюсь, Ромео, но мне не нравится, что затеял Мерк. Всё закончится очень и очень плохо. И он же первым делом и будет страдать, раскаиваясь и ненавидя себя. Перед носом Бенволио оказалась аптечка и парень начал в ней рыться, не переставая жевать свой ужин. Не хватает только кофе. - Точно! Мерк, завари-ка мне кофейку, с двумя ложками сахара. - Я не бариста, — тем не менее, кофемашина зашумела и кухню наполнил аромат бразильских зёрен. Потрясающе. Разве что странная Бита всё никак не хотела отходить от Бенволио, правда, стоит отдать ей должное, сместилась та со стула на пол. — Ромео, что там у тебя с зазнобой? Раз уж мы устроили перемывание косточек мне, то хочу принципиально обсудить, парни, и вас тоже. — Ничего, её сегодня не было, а после того разговора про полотенце… она меня игнорирует. Мне остаётся только любоваться ею со стороны. Такой вселенской грусти и боли в голосе ни Бенволио, ни Меркуцио ещё не слышали. Нет, Ромео, как и любой парень его возраста, не раз увлекался симпатичными особами, но никогда дело не доходило до такого самобичевания. Никогда ещё Ромео так не тушевался, и уж тем более не опускал голову, желая провалиться сквозь землю. — Она меня ненавидит! Боже, да она если и смотрит на меня, то как на какого-то идиота! Боже! Если бы Бенволио не отодвинул тарелку, то Ромео упал бы лицом прямо в гуляш, ничуть не смутясь этого. — Она тебя не ненавидит. Просто считает тебя…. — Меркуцио подбирал слова. — Идиотом. Она и правда считает тебя идиотом, увы, друг мой, — Бенволио похлопал его по плечу, искренне сочувствуя ему. — Эй! Но ведь если она так считает, значит думает о тебе, а это хорошо! Утешение было крайне скудным, и по недоумевающему взгляду Меркуцио и Ромео Бенволио понял, что ему лучше помолчать, надеясь, что порыв влюблённости пройдёт, и юноша вновь увидит мир ярким и красочным. Вот только Бенволио не понимал, что для Ромео всё обрело смысл, только когда он повстречал её. И словами описать это чувство он не мог. Будто бы художник разлил краски по чёрно-белому холсту. Приторно романтично, но он ничего не мог с собой поделать. — Если бы она не таскалась постоянно с подружками, я бы подошёл к ней, — причитал Ромео. — Но она постоянно с кем-то. И этот «кто-то» смеётся, хихикает. — Словом, девчонки. Как и она сама. Ты влюбился в красивую девушку с длинными ресницами и блестящими волосами. — Нет, Мерк, нет! Я её заметил раньше, намного раньше, просто не было повода заговорить, пока она сама не подошла взять полотенце. Мало кто в купальнях обращает внимание на декор: витрины и мозаики, раритетные плитки, цветы. Посетители, как правило, замечают общую атмосферу, несомненно любуясь и восхищаясь, но не задумываясь о том, как тяжело сохранить такую красоту, держа в чистоте и поддерживая состояние в условиях излишней влажности. Каждый день сотрудники купален тщательно вытирают влажные поверхности, следя за тем, чтобы ни одна капля не оставила следа на мозаике. Они бережно очищают плитку от налёта и пыли, восстанавливают блеск раритетных предметов декора, чтобы они продолжали радовать глаз. Атмосфера расслабления и умиротворения не была бы такой волшебной без тех, кто трудится в тени, обеспечивая идеальные условия для наслаждения источниками. Впервые Ромео заметил своё прекрасное наваждение, когда девушка, проходя в компании шумных подружек, остановилась около кустика с марантой трёхцветной, известной своими яркими зелёными листьями с характерными красными прожилками. Вот только несмотря на свою красоту, маранта выглядела угнетённой: её листья потемнели и начали скручиваться, а несколько нижних листков уже пожелтели и засохли. Ромео не занимался цветами, он был от них далёк и несколько безразличен, но он не смог не заметить, как девушка не могла отвести взгляд от растения. Вероятно, оно стояло слишком близко к источнику пара, и, кажется, из-за этого страдало от недостатка влаги. Влажный воздух купален не мог компенсировать тот перегрев, который испытывало растение. Быстро оглянувшись, словно боясь, что подружки заметят её внимание к растению, она нежно коснулась его листьев, ощущая их хрупкость. Затем, быстро оглядевшись, чтобы убедиться, что никто не замечает её действий, достала из кармана маленькую бутылочку с водой. Ромео только и смотрел, как девушка аккуратно поливает маранту, стараясь не залить слишком много, чтобы не повредить корни. Затем она перетащила горшок, переместив его на несколько шагов дальше от горячего пара, и только тогда с чистой совестью поспешила скрыться в толпе гостей, возвращаясь к компании, с которой пришла. Такая мелочь, сущая ерунда, но Ромео восторженно смотрел незнакомке вслед, запоминая её профиль, надеясь, что у него ещё выпадет возможность с ней пообщаться, пригласить на чашечку кофе, вот только одно единственное, что она у него тогда попросила, при той самой возможности, он, влюблённый дурак, выполнить не смог. И как бы его коллега и друзья ни уверяли его, что девушка сущая пустышка, не стоящая внимания, Ромео точно знал, что она та самая, с кем он хотел провести всю свою оставшуюся жизнь, потому что человек, что сострадает немым живым существам, переживает о них и заботится, не может иметь в душе глубокую гниющую дыру, наоборот, внутри такого человека сад, распустившиеся цветы, бескрайние просторы лугов и лесов, океаны и водопады. Такой человек полон прекрасного и живого. И он будет стремиться к ней, рваться, тянуться в надежде, что она точно так же заметит и его. — Ну чего ты так убиваешься? Знаешь, сколько ещё в твоей жизни будет «тех самых»? — пытался подбодрить Бенволио, прекрасно зная, что «та самая» бывает однажды и навсегда, все последующие лишь замены, что ни за что не смогут затмить первую настоящую любовь. — Потому что я впервые в жизни захотел чего-то добиться, Бен. Чего-то реального и значимого, чего-то такого, что заставило бы мою маму мною гордиться, и что не посрамит имя моего отца. Только сейчас я понял, что хочу продолжить его бизнес… Да! Бенволио, нам надо домой! Молодой юноша вскочил со стула, едва не наступив Бите на хвост и, не дожидаясь от друзей ни слова, вылетел из квартиры Меркуцио, даже не удосужившись забрать с вешалки свою кофту и закрыть входную дверь. — И что это было? — Бенволио недовольно покосился улицу, что уже затянулась ночью. — Он выбежал в одних носках? У двери на входном коврике и правда остались стоять кроссовки Ромео. — Кажется, он и правда влюбился, — рука Скалигера легла на плечо друга, обтянутое чёрной футболкой с металлическими заклепками. — И мы его потеряли. — Даже не знаю, будет ли Ализ счастлива, или закатит скандал… Мерк, пообещай, что ты не потеряешься точно так же, ладно? Только не с Тибальтом. — Обещаю, — улыбнулся Меркуцио глазами, ещё не зная, сможет ли выполнить данное слово, потому что сердце его то и дело возвращалось к чёрным бездонным глазам. — Ну так что, повара-то поцелуешь, красавчик? Меркуцио безбожно испортил тот самый трогательный момент, на которых во всех ситкомах закадровый голос хором умиляется, а потому Бенволио пришлось едва не спасаться от чрезмерно настойчивого дурного друга, которому именно в тот момент, когда Бенволио почти доел свой ужин, приспичило придуриваться. Бенволио бежал следом за Ромео, в ужасе отмахиваясь от Скалигера и крича «я урод». А Бита тем временем села у самой двери, всё продолжая смотреть жёлтыми глазами на так и забытые кроссовки Ромео, отчего-то недовольно виляя своим серым полосатым хвостом.