Венгерская рапсодия

Для Тибальта всё было в новинку. Это была его первая вечеринка, первый парень, что его пригласил, и, вероятно, первая настоящая возможность вырваться из оков родителей. Маленькая безобидна ложь воспринималась Тибальтом настоящим бунтарством. Это тревожило, волновало и горячило кровь. Всё то, что он должен был испытать в свои школьные годы, он испытывал сейчас. Слишком запоздало поздно, потому что каждый подросток имеет право «перебеситься». Тибальту было не с кем и некогда. Вот только и сейчас, совершив свой маленький акт протеста против родительской опеки, Тибальт не знал, что делать, не знал, куда себя деть и как завести разговор со всеми этими людьми вокруг него, незнакомыми людьми, что, казалось, смотрят лишь на него одного. Захотелось вновь спрятаться в Камелии. — Я пойду найду сестру, — на ухо сказал он Меркуцио, вновь ощущая его пьянящий одеколон. — С ней всё в порядке, не волнуйся, пойдём нальём что-нибудь выпить, — и руки Меркуцио вновь спасают его, ловят, как при падении на роликах, только Тибальт не падал, лишь желал сбежать, чтобы не показаться перед всей это толпой людей глупым и диким. У столика, где готовят барбекю, стоит стеклянная чашка с пуншем, разнообразные соки и лимонады. Меркуцио тщательно проверяет, выискивает безалкогольные напитки и наливает в красный пластиковый стаканчик тот, что деловито выбрал Тибальт. Сегодня он, как и прежде, не отойдёт от него ни на шаг, не позволит заскучать или почувствовать себя некомфортно. Он будет рядом. — Никогда не был на таких вечеринках, — они говорят тихо, шепчут друг другу на ухо, и от того оба глупо улыбаются. — А ты на них завсегдатай? — Бывает, — неопределённо пожимает Скалигер плечами, игриво подмигивая, и Тибальт завидует и ему, и всем остальным. Меркуцио тусовщик, вездесущий плющ, что разрастается по всей территории, занимая всё пространство. Тибальт — огромная холодная каменная глыба, которую не сдвинуть с места. — Но я тебя уверяю, что среди всех этих людей нет ни одного музыканта, и нет того, кто сможет прославиться своими композициями, только ты, Тибальт. Так что ни о чём не жалей, но если есть желание, мы вместе будем ходить по тем местам, где ты ещё не бывал. Только не жалей ни о чём и никогда. Никогда не жалей. Всё происходит именно так, как оно и должно быть, даже если тебе кажется происходящее несправедливым, знай, что ты можешь получить всё, о чём желаешь, благодаря своей воли. А она у тебя есть. И воля твоя намного сильнее, нежели у большинства тех, кто здесь находится. Тибальту понравились эти слова. Он приободрился, расправил плечи и будто бы вырос ещё на несколько сантиметров. В детстве ему было тяжело не только из-за болезни. Музыкальная консерватория — это вся жизнь. Там он проводил всё время, до слёз и изнеможения мучая виолончель, себя и преподавателя. Ради этого дара созидания музыки он пожертвовал детством и юношеством, а сейчас всё чаще ловил себя на мысли, что всё было зря, что всё пустое. Тревога, что он не сможет реализоваться, усиливалась с каждым месяцем, лишь сильнее влияя на его состояние болезни, но с Меркуцио становилось спокойнее. Он был единственный, кто в него верил, даже сам Тибальт всё чаще уверял себя, что из его музыкального образования ничего не выгорит, а Меркуцио верил. А Меркуцио просто знал, что поддержка нужна каждому. После смерти родителей его самого никто не поддерживал, никто не помогал и никто в него не верил. Он лишился любящих родителей, Валентин был слишком мал, и Меркуцио пробивался сквозь тернистый и колючий тёрн, царапаясь до крови. Он выкарабкался, но лишь потому, что ему повезло, ведь он был слишком близок к тому, чтобы остаться погребённым под этими колючками, что опасно скрыты под кисло-сладкими крошечными ягодками. — На тебе правда кеды из боулинга, или это такая модель? — Тибальт перевёл тему, искренне надеясь, что Юлия ошиблась. — Из боулинга! Я ушёл оттуда в их обуви, оставив свою. А когда заметил, решил, что мне и эти нравятся. Только тц-ц-ц, никому не говори, пусть все думают, что это уникальный каст. Серьёзное выражение лица Меркуцио в купе с абсурдностью и глупостью сказанного было настолько сильным, что Тибальт не сдержал смех. Просто поразительная несусветность, но Меркуцио это идёт. Пожалуй, это действительно его уникальный стиль. А Меркуцио готов был вечно слушать его смех и смотреть на эту редкую улыбку, не замечая вокруг никого. Внезапно весь сад перед домом опустел, и не существовало никого, кроме них двоих, не было шума и гама разговоров, и Меркуцио почувствовал, как утопает в этих бездонных глазах. — Эй! — резкое движение около себя, и только что подошедший Бенволио едва не стал обладателем яркого синего фингала под глазом. — Какого чёрта ты подкрадываешься? — Я крикнул тебе три раза! Но, очевидно, ты был занят. Привет! — Бенволио со своим невысоким ростом выглядел странным образом комично рядом с Тибальтом, что выше его почти на целую голову. Казалось, что блондин пытается компенсировать свой рост причёской, как и в их с Капулетти первую встречу, казавшуюся изрядно вычурной и вызывающей. — Привет, — недовольно протянул Тибальт, ближе прижимаясь к Меркуцио, не желая доверять этому любителю духовых инструментов. Который, к тому же, напялил на себя леопардовую майку. У Капулетти едва не задёргался глаз. — Я хотел извиниться за ту ночь, я изрядно перебрал, но ничего неприличного не затевал, — попытался Бенволио улыбнуться, но под тяжёлым и мрачным взглядом Тибальта это сделать было тяжело. Кажется, Капулетти пытался морально его задавить, и у него получалось. — Допустим, извинения принимаются, — как-то слишком официально ответил Тибальт, проигнорировав протянутую для рукопожатия руку. — В этот раз вечеринка мясная? — Меркуцио пытается сменить тему разговора, спрашивая совершенно глупый и очевидный вопрос. Бенволио утверждающе кивает, а Тибальт в непонимании щурится, всем своим видом требуя пояснений. — В прошлым году были морепродукты. Была сырая рыба… — Сашими, — подсказывает Бенволио. — Именно. Были сашими на целом куске льда! Летом это казалось ещё более прикольно, — Меркуцио улыбается, вспоминая, какой фурор произвёл стол из морепродуктов на гостей. Настоящая роскошь, на которую Ализ пришлось знатно потратиться. Вероятно, таким образом женщина попыталась отвлечь сына от внезапной кончины его отца. — Меркуцио и Ромео — эти два идиота, — Бенволио решил поведать о самом масштабном позоре друзей, — когда со льда съели рыбу, налили в выемку алкоголь… Что это было? Водка? — Текила, — поправил Монтекки Меркуцио. — Налили в выемку текилы и пытались поджечь. Лёд. Они хотели поджечь лёд! Бенволио до сих пор не мог поверить, что его друзья вообще додумались до такого идиотизма, который, естественно, у них не сработал. Они просто потратили время, текилу, ещё и и опозорились перед двумя десятками Ромкиных гостей. Правда, оба друга до сих пор уверяют, что просто перебрали, но Бенволио точно знает, что выпитый алкоголь был не причём. А Тибальт, смотря на смущённого рыжего, что отчаянно спорит с Бенволио, защищается и уверяет, что это была пьяная глупость, улыбался, определённо веря в правдивость рассказа Бенволио.

***

Юлия некомфортно передёрнула плечами, не зная, куда деться от настойчивого взгляда Ромео. Она его узнала, того самого парня из купален, что в тот короткий миг их общения походил на умалишённого. Сейчас Ромео выглядел точно так же. Взгляд щенка, что с безумием в неразумных глазах смотрит на хозяйку. — Я Ромео, кстати, — пальцы его побелели, сжимая новенький фотоаппарат с такой силой, что корпус едва не трескался. Он не знал что сказать, не имел никакого понятия, но сказать что-то надо было. Главное не заговорить про погоду. Только не про чёртову погоду, потому что это самая дебильная из тем для разговора с девушкой, что тебе нравится. — Сегодня солнечно, да? Ромео захотелось себя ударить. — Ага, — Юлия посмотрела на него как на дурака, точно так же, как и в предыдущие разы. Воцарилась неловкая пауза, и Юлия уже собиралась раствориться в толпе, как Ромео вновь заговорил, не оставляя попыток: — Ты любишь цветы! — выкрикнул он, в сердцах давая себе пощёчину. Надо успокоиться, взять себя в руки и говорить размеренно. — Ты любишь цветы? Юлия заулыбалась как-то по-хитрому, как умели только девчонки её возраста. — Я девушка, конечно, я люблю цветы. — Нет, ам, я говорю не о букетах. А о цветах в… горшках? Ну, живых таких цветах, — судя по выражению лица Юлии, он всё так же продолжал нести бред. Стало как-то стыдно. Ромео неловко почесал затылок, глупо улыбаясь, Юлия не давала ему и шанса на диалог. — В Галлерте я видел, как ты поливала цветок, а потом отодвинула его от пара. Знаешь, кажется, это помогло, потому что сейчас он выглядит лучше. Вот я и решил, что ты любишь живые цветы. Выражение лица Юлии изменилось. Она растерянно уставилась на юношу, кусая губы, будто бы обдумывая что-то, а затем как-то особенно очаровательно опустила глаза: — Я правда люблю цветы. И мне понравилась герань, что цветет у вас на балконе. Но никому не говори! — поспешно добавила она, и Ромео, влюблённый дурак, кивнул. Он повёл её на тот самый балкон, где высокое солнце светило особенно ярко, накрывая всех своим теплом, убаюкивая, лаская. Вид с этой части дома был прекрасен. Юлия осторожно перевалилась через перила, смотря в сторону, и солнце заиграло в её волосах особым медным блеском. — Аккуратнее! — спохватился Ромео, кидаясь к ней, чтобы придержать, а Юлия засмеялась, откидываясь назад спиной, крепко держась за перила. — Я хотела посмотреть, виден ли отсюда мой дом. Я тоже живу в этом районе, но на другом конце. И да. Я вижу, — указала девушка вдаль, на самую крышу дома Капулетти. — Вы всегда здесь жили? Я тебя не видела. И в школе. Или ты ходишь в школу в другом районе? Ромео ходил в школу не в богатом районе Рожадомб, а в самую обычную, как в своё время настаивал ныне покойный отец. Он выпустился год назад, и теперь тиной плыл по течению, не имея никакой цели. Отца не стало в его выпускной год, что сильно подкосило и мать, и сына, что оказался на пороге взросления без мужской фигуры в доме. Тогда сломалось всё и до сих пор не могло починиться. С появлением Юлии появилось желание собраться, взять всё под контроль. А Юлия так и стояла, облокотившись спиной о перила. Волосы её трепал лёгкий ветер, подол платья развивался. — Замри, — попросил Ромео, фотографируя её. — Это мне? — улыбнулась Юлия, потянувшись к вылезшему снимку, но Ромео хитро усмехнулся, пряча фотографию за спиной. Девушка забавно нахмурила брови, явно недовольная этой игрой. — Ты пришла без подарка. Эта фотография будет твоим подарком для меня, — в глазах Ромео блеснула хитринка, а Юлия продолжала хмуриться, хоть совсем и не обижалась. Возможно, он не такой уж и дурак, каким казался. — И зачем тебе моя фотография? — сложила она руки на груди, ожидая ответа, от которого может завесить жизнь Ромео. — Чтобы я всегда мог тебя видеть такой. Он показал ей снимок, и девушка ахнула. Она, в окружении цветущих гераней, с залитым солнцем лицом, растрёпанными ветром волосами и платье, что легко развевается в воздухе. Это была она. Живой. Настоящей. — Ты меня так видишь? — недоверчиво покосилась Юлия на Ромео. — Да, именно так я тебя и вижу, — улыбнулся он, и девушка растаяла, впервые за последние годы вздохнув свободно.

***

Тибальт не скоро ещё сможет доверять Бенволио, да и вообще желания такого у него не возникало, но видя, как Меркуцио с ним общается, видя их тесную дружбу, Тибальт решил, что его персона вполне сможет снести это недоразумение со странной причёской. И всё же раздражение и неловкость, что вцепились в юношу стальной хваткой, схлынули так резко, что Тибальт даже не мог сказать, когда и почему это произошло. Возможно потому, что Меркуцио утащил его танцевать. Глупо и по-дурацки, как и все вокруг, совершенно неэлегантно, неэстетично и до абсурдно нелепо. Глупые прыжки, покачивания с ноги на ногу, но Тибальт никогда не делал ничего более прекрасного. Здесь никто не боялся показаться глупым и нелепым, все просто наслаждались моментом, и особенно Бенволио. И так он забавно двигался, что Тибальт не мог сдержать собственного смеха. Цыганский мотив, что заряжал весельем, заставляя ноги плясать как по волшебству, разливался по крови, наполнял лёгкие воздухом. Вот она, Венгрия, вот он, любимый Будапешт! — Поверить не могу, что Ализ позволила сыну устроить вечеринку здесь! — крикнул он сквозь музыку Меркуцио в лицо, когда навалился на него до того, что чуть не повалил на пол, и Тибальту пришлось удерживать их обоих. Несусветная и дикая глупость, но самая весёлая из тех, что он когда-либо делал. — Господин Капулетти, Ваш друг тот ещё раздолбай, Вы знаете? Бенволио смеялся и Тибальт даже забыл свои обиды, позволив Бенволио нелепо, из-за разности в росте, провернуть себя под рукой. — Бен! — Меркуцио пихнул его в бок, тот айкнул и, подняв руки, капитулирующе ретировался. — Он хороший друг, правда. Но дурак. Такой же дурак как я и Ромео. — Кто такая Ализ? — Мать Ромео. Отца нет, умер пару лет назад, оставив бизнес сыну, но Ромео это неинтересно, поэтому бизнесом занимается его мать. Навыки стрессоустойчивости ей пригодятся, когда она увидит дом после вечеринки. Только Меркуцио это договорил, как в гостиную вбежал один из гостей с пенной пушкой в руках, вызывая всеобщий визг и крики. Тибальт шустро юркнул за Меркуцио, позволяя ему рыцарски принять весь удар на себя, ехидно посмеиваясь. Единственная приличная рубашка Скалигера была залита чем-то белым, что, как надеялся парень, можно будет отстирать. — Мне ещё сегодня на занятия! — крикнул он ему на ухо. — Поэтому не пей. Довезёшь меня до консерватории. По коже Меркуцио прошли мурашки, стоило только Тибальту обдать его шею горячим дыханием. Скалигер развернулся, оказываясь очень и очень близко к нему, и взгляды их столкнулись, как пламя и лёд, создавая неудержимую волну, способную снести всё вокруг. И для них обоих не существовало больше никого вокруг. Ни криков и смеха, ни суеты, ни этой чёртовой пушки, что заливала пеной всё вокруг, ни дикой музыки, казавшейся столь непривычной слуху консервативного виолончелиста. Были лишь они вдвоём. И Меркуцио только и хотел, что провалиться в эти бездонные чёрные глаза, утонуть в них и никогда не всплывать. Тибальт замер, перестал дышать и думал, что вот-вот умрёт, как губы Меркуцио накрыли его в нежном трепетном поцелуе. — Прости, прости, боже, — не почувствовав ответа, Меркуцио отстранился, чувствуя себя последним идиотом, чувствуя, что он всё испортил. Яркие лучи света пробиваются сквозь окна, играют на Тибальтовых чёрных волосах, озаряют его бледное лицо. И в груди Меркуцио разгорается что-то тёплое. Каждый взгляд на Тибальта вызывал в нём вихрь эмоций: от лёгкого волнения до сладкой грусти, желания, чтобы этот юноша стал частью его жизни. Ему хотелось ловить каждый его взгляд, каждый вздох, каждое его слово, как будто это были драгоценные камни, которые нужно беречь. — Поцелуй меня ещё раз, — тихо попросил Тибальт, и голос его утонул в музыке, но Меркуцио всё понял и без слов, лишь по одним его губам. В его сердце зарождалось что-то новое, нежное и трепетное, как первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь утренний туман. Меркуцио стал тем, в ком он нуждался. Его присутствие окутывает теплом и спокойствием, словно мягкий плед в холодный вечер. Каждый взгляд, брошенный им в сторону Тибальта, словно невидимая нить связывал их души, и Тибальту хотелось верить, что это не его фантазия, а правда, что Меркуцио не тот, кто может обмануть. И тот поцелуй, лёгкий, словно касание лепестков, неуверенный, пробудил в Тибальте полную уверенность в том, что именно Меркуцио должен стать тем первым, кто его поцелует. И Меркуцио стал им. Тибальту казалось, что он вот-вот свалится в бездну, на краю которой стоял, и в груди разгоралось желание — желание быть рядом с ним. И Меркуцио поцеловал его вновь, с жаром, с трепетным желанием, и Тибальт неловко ответил, переплетая с ним пальцы, глупо улыбаясь сквозь поцелуй. А отстранившись, заставил схлынуть румянец с щёк: — В поцелуях ты разбираешься лучше, нежели в музыкальных инструментах. Скалигер засмеялся: — Я запомнил, что ты играешь на скрипке. — Дурак, на виолончели, — стукнул Тибальт его в плечо, рассмеявшись.

***

Юлия ревностно смотрела в толпу, где, будто бы не замечая никого, её брат целовался с парнем, который ничего о нём не знал. И девушка поклялась, что если Меркуцио обидит Тибальта, она, вопреки любви к работам ювелира, не побрезгует разворотить всю его мастерскую и саму жизнь. Тибальт не заслуживал мимолётной интрижки. Нет. Только не он. И Юлия боялась, что ему сделают больно. — Я принёс пунш, — появившийся рядом Ромео отвлёк её от гипнотического созерцания. Напиток с привкусом алкоголя обладал ягодными нотками. Юлия не планировала напиваться, но сделала пару глотков. — Так ты работаешь в Галлерт? Скептичный взгляд девушки заставил Ромео приосаниться, нагоняя пустую важность. Рассказывая ей об ответственности работы и серьёзности он видел, что Юлия не клюнула на всю ту чушь, что нескончаемым потоком из него вырывалась. — А что на счёт будущих планов? Юноша пожал плечами, и Юлия понятливо кивнула. Ромео уже успел поговорить с Ализ об участии в наследии отца, но пока, не понимая в этом ничего, решил не распространяться, на случай, если у него ничего не получится, избежать объяснений и оправданий. — Мой отец адвокат, думаю, я пойду по его стопам. Планирую поступать в юриспруденцию после окончания старшей школы. Со следующего года пойду на курсы, так будет легче поступить туда, куда хочу. Но это только с осени, а впереди всё лето! — воскликнула она, радостно поднимая свободную руку вверх, на миг становясь греческой статуей. — Учёбы уже практически нет, через две недели бал! А впереди целое лето каникул. Ромео закончил школу только год назад, но уже и забыл, какого это. Порой хотелось вернуться в то время. Тогда было понятно, что происходит и что надо делать, сейчас же он оказался выброшен в бушующий океан, где спасательная лодка всё никак не показывалась на горизонте. На деле же он просто был слишком слеп, чтобы её увидеть. — Уже решила, с кем пойти на бал? Юлия кокетливо пожимает плечами. — А если я тебя приглашу, пойдёшь? И вновь пожимает плечами: — Не знаю даже, ты пригласи, и я подумаю. Она гордо вздёргивает голову. Да, если Ромео её пригласит, она согласится. Не сразу конечно, но вечером обязательно напишет сообщение — они обменялись номерами. Заиграла новая музыка. Яркая цыганская музыка, и Ромео показалось, что дом сейчас взорвётся, благо некоторые гости вывалились на улицу, оставляя гостиную для танцующих. Своеобразный танцпол, для которого диван, залитый пеной, пришлось сместить к стене, а там, едва ли не в центре, Меркуцио и Бенволио, как главные артисты этого дня. Юлия засмеялась, глядя на нелепое зрелище, заулыбалась, когда увидела и Тибальта, что скромно стоял вместе с остальными, наблюдая за разворачивающимся представлением. — Что там происходит? — прервала девушка Ромео, что собирался с силами. — Это называется « цирк уехал, а клоуны остались». На аниматорах я сэкономил. Меркуцио и Бенволио вполне справляются с развлечением гостей. — Это фокусы? — прищурилась девушка, когда Бенволио пытался провернуть что-то с руками и исчезающим платком. — Он знает пару приёмов, а Меркуцио неплохо отвлекает бдительность гостей болтовнёй и кривляниями. — Потрясающе. У тебя хорошие друзья, — и в голосе её не было сарказма или иронии, ей правда казалось, что и Меркуцио, и Бенволио друзья, о которых многие мечтают. — Так ты пойдёшь со мной на бал? — Ромео решился. Юлия улыбнулась и её глаза засияли, когда в комнате вдруг включилась клубная мигающая подсветка. Яркие лучи света заполнили пространство, перемещаясь по стенам и потолку, словно танцуя в ритме музыки. Каждый цвет — от глубокого синего до ярко-красного — сменял друг друга с завораживающей быстротой. Она очаровательно склонила голову вбок, как будто пытаясь поймать каждый проблеск света. Лучи отражались в её волосах, её улыбка искрилась так же, как и огни вокруг. Музыка наполняла пространство, и она смотрела на Ромео, что улыбался ей, вторил, и будто бы и без её ответа знал, что она согласна, как раздался крик.

***

Тибальт стоял в первом ряду толпы, которую так старательно и глупо развлекали Бенволио и Меркуцио. Фокус с исчезающим платком дурацкий, каждый видел нечто подобное уже по 100 раз за свою жизнь, но здесь, на этом празднике, он приносил свой особый шарм и колорит. Тибальт хмыкал, деланно закатывал глаза на каждое подмигивание Меркуцио, когда внезапно клубная подсветка начала мигать с неистовой скоростью. Гости довольно закричали, тут же заполняя собой освободившееся пространство, чтобы насладиться танцами и музыкой. Яркие, резкие вспышки света пронзали сознание, и юноша почувствовал, как мир вокруг начинает расплываться. Внутри него нарастало напряжение, и в тот момент, когда очередной яркий луч света ударил по его глазам, всё вокруг потемнело. Последнее, что он увидел — Меркуцио. Улыбающегося Меркуцио, который протискивается к нему сквозь людей. Тибальт упал на пол, тело его стало судорожно дёргаться. Лицо и руки скривились в спазмах, а из его рта вырвался сдавленный звук, похожий не то на стон, не то на крик. Глаза закатились, и он оказался полностью оторванным от реальности. Люди вокруг замерли в ужасе. Кто-то вскрикнул, другие бросились к нему, кто-то от него, паника охватила комнату. Несколько девушек начали кричать, их голоса смешивались с музыкой. Кто-то пытался вызвать помощь, а кто-то просто стоял в оцепенении, не зная, что делать. Юлия, расталкивая народ, кинулась к брату. — Вызовите скорую! — кричала она, пока музыку не выключили. Подсветка исчезла, и комнату залил естественный свет. — Скорее! — глазами, полными слёз, она смотрела на Ромео, и тот, будто вырвавшись от оцепенения, кинулся на кухню к домашнему телефону, совершенно забывая про свой сотовый в заднем кармане брюк. — Что с ним такое? — Меркуцио метался из стороны в сторону, взлохмаченный и напуганный. — У него приступ эпилепсии, — Юлия упала перед братом на колени, обнимая его, бьющегося о пол, задыхающегося, за плечи. — Что… что сделать? Принести ложку? — Меркуцио терял самообладание, впервые видя человека в таком состоянии и не имея ни малейшего представления, как помочь. — Нельзя ложку! — хором крикнули Юлия и Бенволио, как-то странно переглядываясь меж собой. — Он выбьет себе все зубы. — Скорая будет через 3 минуты! — вернулся с кухни Ромео. — Нельзя его держать, это может только навредить, — Бенволио помогает плачущей Юлии перевернуть Тибальта набок, чтобы предотвратить удушение. Они быстро оглядывают комнату, хаотично убирая все острые и опасные предметы, которые могли причинить вред. Миг, и пространство опустело, почти все поспешили выйти на улицу, чтобы не толпиться в душной комнате, чтобы не мешать и не создавать ещё большей паники, но все кто мог беспокойно заглядывали через окна, стояли на обочине, дожидаясь скорую помощь. — Плед или подушка. Живо! — голос Бенволио грубый, звонкий, резкий. Говорит чётко. Не дожидаясь от Меркуцио ответа, что панически кусает собственный кулак и постукивает ногой, что начала жить своей жизнью. — Меркуцио! — Бенволио ударил друга по ноге, и только тогда Скалигер начал шевелиться. Он быстро стянул с дивана подушку, отдавая ту Юлии, которая подложила её брату под голову, стараясь смягчить удары о пол. Юлия начала отсчитывать время. «Пять минут», — шептала она про себя, глядя на часы. Она знала, что если приступ продлится дольше, это может стать угрозой для жизни. Вокруг все замолчали. Воцарилась тишина, прерываемая лишь тихими звуками дыхания Тибальта. — Всё хорошо, я рядом, Тибальт. Ты в безопасности, — давясь слезами шептала девушка, гладя брата по волосам, едва касаясь. Она вся дрожала, никак не могла взять себя в руки. Юлия и не припоминала, когда в последний раз лично видела припадок брата. Она и забыла, как это страшно. И она совершенно не помнила, как надо действовать, хорошо, что рядом оказался Бенволио. Лекарства помогали сдерживать приступы, они становились реже, и порой можно забыть про болезнь, как та давала о себе знать. Раздражители провоцировали, как, например, этот долбанный мигающий свет. Время будто остановилось, послышался вой сирен, и девушка выдохнула. Скоро прибудут специалисты и они обязательно помогут, вот только как объяснить произошедшее родителям, она не знала. Юлия обернулась, встревожено взглянула на Меркуцио, который стоял у окна, смотря не на Тибальта, а куда-то сквозь него, гадая, изменится ли теперь между ними хоть что-то. А Меркуцио знал, что изменится всё.