Венгерская рапсодия

Внутри больницы тишина, нарушаемая лишь редкими шагами медсестёр и тихими шорохами. Коридоры выложены серым линолеумом, что отражал холодный свет флуоресцентных ламп. Стены, окрашенные в бледно-зелёный цвет, и казалось, что они лишь ухудшают состояние больных, нагнетают. В воздухе витает запах антисептиков, смешанный с лёгкой ноткой страха, отчего все внутренние органы болезненно сжимаются. Юлия сидела на жёстком пластиковом стуле, прижав колени к груди. Её длинные волосы, собранные в неаккуратный хвост, выбивались из причёски. Глаза красные и опухшие от слёз, что ещё не успели высохнуть. Она смотрела в пол, пытаясь сосредоточиться на чём-то другом, но мысли то и дело возвращались к Тибальту. К тому, насколько беспомощным он был, а она — бесполезной. Сердце то и дело сжималось в тревоге. Стоит закрыть глаза, как она вспоминаешь визг сирены и суету фельдшеров, что пытаются остановить приступ, который продолжается уже больше пяти минут, а Юлия вжимается в железные двери машины, боясь дышать, будто бы само её присутствие способно сделать хуже. Она никак не могла остановить поток слёз, хотелось по-детски звать маму, но она и с третьей попытки не смогла набрать её номер, пришлось просить врачей. У больницы лучше не стало. Люди суетились, спешили, громыхали каталками, а она крутилась по сторонам, как потерявшийся котёнок, что хочет домой. Она едва не опустилась на асфальт и не разрыдалась прямо на месте безудержной истерикой, которую сдерживала до последнего, как визгливо зашумели шины только-только подъехавшей жёлтой Шевроле. Чьи-то мускулистые руки силой притянули к себе и заставили взглянуть в зелёные глаза. Юлия кинулась Меркуцио на грудь, стискивая его пропитанную потом на спине рубашку, оставляя на воротнике смазанный след от персикового блеска. Как она была благодарна, что он приехал. Он повёл её внутрь, усадил в приёмной и добрые 10 минут общался с женщиной на ресепшене, что отказывалась что-либо говорить «не_родственнику». Для Юлии же всё как в тумане. Она даже забыла день рождения брата, что-то невнятно мямля, пытаясь заполнить подсунутую ей под нос анкету. Казалось, что она провалилась в бессознательное состояние и очнулась только сейчас. Юлия даже не помнила, как оказалась на третьем этаже у палаты брата. Видимо, Меркуцио за руку, как безвольную куклу, привёл ее и усадил на этот неудобный стул. Она всё ещё дрожала, а органы внутри слиплись в какой-то единый слабо функционирующий комок. От запаха спирта, лекарств и самой больницы начинало подташнивать. Она встала, подошла к двери и тихонько приоткрыла её, боясь неизвестно чего, наверное, чудовища, что должен выпрыгнуть из-за двери и съесть её. Но ни чудовища, ни монстра, ни пожара не было. Был Тибальт, которого закрывала спина склонившегося над ним Меркуцио. Юлия всхлипнула, закрыла дверь и села обратно, вновь прижимая колени к груди. Меркуцио таки прорвался через суровую женщину в приёмном отделении, что, как и многие, не смогла устоять перед лучезарной улыбкой и очаровательными, хоть и напуганными, зелёными глазами. Родственникам нельзя. На кровную родню он не походил, поэтому обман не помог бы, зато внутреннее очарование рыжеволосого парня действовало безотказно. Всё произошедшее до сих пор ощущалось как в тумане. Он очухался только когда сирена скорой помощи перестала звучать вдали паническим воем. Камелия домчала его моментально благодаря нарушению правил движения и превышению скоростного режима. И даже если его лишат прав, он не расстроится. Гораздо страшнее было за Тибальта, что сейчас лежал на больничной койке бледным трупом. Гораздо страшнее было видеть его приступ. Меркуцио не знал. Не имел никакого понятия ни что это такое, ни отчего это бывает, ни как в этом случае действовать. И только сейчас прокручивая эти безумные воспоминания, он понимал, что стоял как истукан, пока Бенволио не стукнул его по ноге. Не мог он бросить и бедную Юлию, что словно забыла человеческую речь и до сих пор боялась зайти в палату к брату. Кажется, она даже боялась на него взглянуть. Поэтому он здесь. Он обещал, что не оставит сегодня Тибальта, чтобы ему не было одиноко, и он сдержит обещание, но не из-за долга, а потому что не мог оставить того, кто ему небезразличен. Скалигер всё ерзал, коленка нервно дёргалась, а ладони постоянно потели. Он сидел и ждал сам не зная чего, наверное, чтобы Тибальт открыл глаза. Да, Меркуцио очень и очень хочет сказать ему, что всё хорошо, что всё в порядке, улыбнуться, но Тибальт ещё не очнулся, а потому Меркуцио просто держал его за руку, то и дело целуя тонкие огрубевшие пальцы музыканта, всё шепча одними губами «Прости», словно это он виноват в его болезни. Почему-то он чувствовал вину и ответственность. Время застыло. Он не мог сказать, сколько здесь находится, казалось, что всё произошло очень и очень быстро, но ощущалось так, что он здесь с прошлой недели. Тело устало, а голова начинала болеть. Надо бы, наверное, поймать какую-нибудь медсестру и попросить таблетку от боли, но он боялся оставить Тибальта одного хоть на миг. Будто бы прирос к этому стулу у его постели. За дверью послышалась возня, грубый голос мужчины на повышенных тонах нёсся по коридору, как конь, цокая каблуками, за ним, судя по мелким стукам, бежала женщина. — Мама, папа! — воскликнула Юлия, что до этого больше молчала. Меркуцио только и успел что обернуться, когда в палату влетела пара. В них Скалигер безошибочно узнал родителей Тибальта, потому что только родители могут так дико, испуганно и одновременно с тем яростно смотреть на своё бессознательное чадо. Господин Капулетти Габор. Меркуцио подскочил, едва не спотыкаясь о ножку стула и не падая. Пожалуй, не такой первой встречи он ожидал. Не при таких обстоятельствах это уж точно. В жизни они не виделись, общались парой писем по мейлу, и Меркуцио даже представить не мог, каков этот человек в реальности, а судя по хмурому оценивающему взгляду, доброй и трогательной натурой он не отличался. Габор сканировал его с ног до головы и обратно, отмечая растрёпанный и небрежный вид рыжего парня в кедах с боулинга, которые не вытирали со времен их покупки: белые когда-то шнурки едва ли не почернели. — Здравствуйте, — попытался улыбнуться Меркуцио, хотя ситуация была нисколько не радостная. — Я… Сердце стучало как секундная стрелка. Парень посмотрел за спину Габора, на Юлию, что стояла в дверях и махала головой. Вот только что она хотела этим сказать Меркуцио не понял. — Почему посторонние в палате моего сына?! — рявкнул Габор, оборачиваясь назад, видимо ожидая, что за его спиной будут стоять врачи и медсестры со всего отделения, но был разочарован отсутствием персонала. — Я друг Тибальта. Мы были на именинах моего друга и… вот… — он мялся, тушевался и терялся, пытался объяснить, что он никакой не посторонний. Такого знакомства с родителями объекта внимания у него ещё не было, в целом-то это было его первое знакомство с родителями. — Ты потащил моего сына на какую-то непонятную тусовку? А теперь он лежит без сознания после сильнейшего приступа! Скалигер вздрогнул, отшатываясь назад, вновь едва не спотыкаясь и чуть не падая на самого Тибальта. Пожалуй, за такое Габор бы его просто придушил. — Ну дорогой, пожалуйста, не надо, — цеплялась за руку мужа женщина, то и дело утирая нос платком. Видимо, мама Тибальта. — Смотри, он ведь здесь, он помог. — А ты вообще знала, с кем наш сын якшается? — Габор одёрнул руку, и женщина пошатнулась на тонких каблуках, едва удержав равновесие. — Ты должна за ним следить и заботиться как порядочная мать! Злые и обидные слова сыпались нескончаемым потоком, обижая всех вокруг. Эва замерла, огромными глазами с дрожащими зрачками взирая на мужа. — Эва, вот до чего всё дошло! Он всплеснул руками, не смотря на сына, потому что боялся, потому что винил себя, потому что сколько бы он ни зарабатывал денег, какой бы комфорт он ему ни обеспечивал и какие бы лекарства ни заказывал, всё было впустую. Он не мог позаботиться о семье. Как отец, как муж и как глава семьи он был негоден. Габор в этом уверен. И он знал, что этот приступ Тибальта отразится на них всех: Юлия будет избегать всю семью, желая перестать видеть перед глазами этот неотвратимый ужас, жена лишь больше начнёт пить, а он злиться на самого себя, при этом обижая своих родных. Этот приступ эпилепсии отражался на них всех больше, чем на самом Тибальте. Юноша привык с этим жить, привык справляться и сносить всё в одиночку, а все остальные ломались каждый раз. И Габор ненавидел себя за это ещё больше, ведь это не его болезнь, не его боль и не его клеймо, он должен быть сильнее всех, чтобы обезопасить семью, чтобы решать все проблемы, но он был слабее своего собственного ребёнка, жизнь которого должна была быть проще его. Его дети не должны голодать, страдать в бедности и прожигать свою юность на работе. Он — отец, обязан позаботиться о них, но он не мог, и те заработанные деньги, то уважение в обществе, что он выгрызал для семьи, оказались ничтожными. Губы Эвы задрожали, но она не проронила ни слова, ни слезы, и Габор понял, что в который раз перегнул палку, но произнести слова извинения не мог, так ошибочно принимая их за очередную слабость. — Господин, мне очень жаль, что так вышло… Но Габор перебил Меркуцио: — Чтобы я тебя больше не видел около своего ребёнка, ясно? Ему так хотелось верить в то, что если он посадит сына в стерильную комнату и исключит все раздражители, то и болезнь Тибальта отступит. Разумом он понимал, что этого не случится, но сердце всё равно твердило свои правила. А потому этот неизвестный молодой человек в грязной обуви автоматически стал очередным раздражителем. — Прошу прощения, — голос хриплый, и Меркуцио сам такого от себя не ожидал. Он поспешил обойти волнующихся родителей, и только проходя мимо Эвы учуял запах спиртного. Значит, шаталась она не от страха, а от изрядно выпитого. Меркуцио ей сочувственно улыбнулся, ни в чём не виня и не осуждая, и она вторила ему, будто бы одними губами произнося слова благодарности, что был рядом с её детьми и не оставил их одних. Она и правда была благодарна, хоть и не знала его. Была благодарна, потому что её самой рядом с ними не оказалось. В тот момент, когда дети в ней нуждались, в тот редкий миг, когда она была им нужна, её не было. Юлия, стоило ей только дотянуться до Меркуцио, силой вытянула его в коридор, толкая на пластиковые стулья, что загремели под неожиданным весом, что на них обрушился. — Да что такое, — ноги совсем не держат. — Отец просто в ярости! У него сегодня был суд с каким-то очень и очень важным клиентом, мы ему всё испортили, — Юлия была готова сгрызть свой маникюр, а Меркуцио точно знал, что злость господина Габора заключалась не в сорвавшейся работе, жаль только, что его дети этого не понимают. — А ведь я ещё и наказана была. А теперь он узнает, что мы были на какой-то вечеринке… Господи боже! Это просто кошмар! Лучше бы тебе поскорей свалить, пока тебе не досталось сильнее. Она утирает лицо руками, витая в своих мыслях, полная уверенности в том, что отец их убьёт. И как же для Меркуцио было странно видеть такую модель поведения: брат без сознания в больничной палате, а сестра беспокоится уже не за него, а за реакцию грозного и сурового папы. Они были друг у друга, и в кризисный момент не поддерживали, не сплачивались, а кидались обидами и обвинениями. — Чего расселся? Иди! — пихнула Юлия его с такой силой, что Скалигер едва не развалился на этих стульях горизонтально. — Иди давай. Меркуцио встал и в последний раз мельком заглянул в палату, застонав от бессилия. Хорошо только, что Тибальт не один. — Напиши или позвони мне или Ромео, когда он очнётся. Я правда за него переживаю. Девушка шмыгнула носом и благодарно улыбнулась, а после собралась с силами, чтобы зайти в палату. Уходя, Меркуцио только и слышал её слабые объяснения и извинения перед отцом, не понимающим, что ничего из этого не способно улучшить состояние Тибальта. А если изменить ничего невозможно, зачем мучить себя и всех вокруг?