Венгерская рапсодия

Помещение маленькое, в безобразном беспорядке, где только сам хозяин может ориентироваться. Высокие потолки и небольшие окна, лампы с мягким светом, что не искажают цвет камней и материалов. На столах разложены инструменты — мелкие пинцеты, шлифовальные машины, ювелирные пилки и лупы. В центре мастерской стоит большой рабочий стол, усыпанный блестящими кусочками золота, серебра, драгоценных камней, камней полудрагоценных и поделочных. Там же лежат незавершённые изделия: изящные кольца, серьги и броши, которые ждут своего часа, чтобы обрести окончательную форму. Аромат полировочных паст и лёгкий запах металла впитался в стены и уже почти не замечался мастерами. В углу витрина с замком, где готовые украшения ждали своего часа, чтобы явиться в этот мир, сверкая и переливаясь, украшая шеи моделей, что идут по подиуму; другие предвкушали встречи с хозяевами, что преданно ждали их, полагаясь на умелые руки ювелира. Меркуцио склонился над камнями, подбирая подходящие, которые должны раскрыться в новом изделии. Его ловкие пальцы с легкостью различали оттенки и текстуры, уже в голове представляя, что он хочет увидеть. Разложил на столе подходящие варианты и приступил к основе. Его полосатая рубашка с короткими рукавами вся в пыли от драгоценной стружки. С помощью ювелирного молотка он аккуратно формирует золотую пластину, придавая ей нужную форму. Каждый удар точен, как биение сердца. Зашумела шлифовальная машинка. Затем он перешёл к инкрустации. С помощью маленького резца он вырезал гнёзда для камней, пришлось воспользоваться лупой, чтобы не испортить основу. — Это будет клеевой каст? — над самым ухом сопел Бенволио, внимательно изучая технику профессионала. — Клеевой для жемчуга или камней круглой формы, сюда он не подходит. Это рельсовая закрепка, для бриллиантов будет идеальной, потому что пропускает свет. Тебе ещё рано такому учиться. Есть большой риск неплотно установить вставки в канал или посадить их слишком близко, а это приведёт к сколу, — Меркуцио откинулся на спинку кресла так резко, что едва не ударил друга затылком по носу. Бенволио успел отшатнуться и недовольно посмотреть на друга, что скрывает от него тайны ювелирного мастерства. — Ну что? — Меркуцио снял защитные очки с глаз. — Ты должен сделать восковую модель под изумруд. А изумруд легко деформируется. Этот способ фиксации создаёт дополнительную нагрузку на вставку. — Допустим, я тебе верю! — Бенволио не верил, но головой покивал. — Это для нового показа? И Меркуцио, и Бенволио уже и забыли про Ромео, что тихонечко сидел в сторонке, тыкая в телефон, то и дело едва слышно стуча по кнопочкам. — Это заказ на помолвку. Поэтому много бриллиантов. А Бен из восковых моделей подготавливает дизайны к осеннему показу. Ромео приподнялся, чтобы оценивающе взглянуть на работу Бенволио: штангенциркулем он аккуратно отметил на восковой модели ширину кольца, лобзиком со спиральной пилкой распилил рядом с разметкой модель на две части, а затем с самым сосредоточенным видом принялся рашпилем по дереву выравнивать плоскость куска воска до линии разметки, после более чисто проходясь напильником с крупной насечкой. И звук этот походил на шорох листьев, которые тревожил настырный ветер. Запах восковой пыли оседал в носу, лип к глотке, и Ромео захотелось запить этот неприятный привкус. Каждое движение Бенволио точное и уверенное. Он словно танцевал с инструментами, обнажая скрытую красоту, заключённую в воске. Разметка на воске чёткая, а центр выделен с особой тщательностью. Циркулем он отметил размер будущего кольца. Цанговым держателем, зажав сверло, легко пробуравил маленькую дырочку. Сосредоточенно вставив пилку в отверстие, начал выпиливать центр, аккуратно обходя разметку и оставляя идеальный контур. Подточив внутренние выступы напильником, он проверил размер кольца, удостоверившись в его верности. Лишнее аккуратно отпилено, и рашпилем Бенволио старательно сточил материал до самой разметки. — Шпатели для резьбы на полке, — заметив суету друга, подсказал ему Меркуцио. — Мне нужен паяльник, — Бенволио принялся рыскать по столам, наводя ещё больше беспорядка в этом хаосе. — А что потом? — спросил Ромео. — Ну, если мне понравятся работы, я начну их отливать. К осени заказ на серебро, так что это я даже смогу доверить Бену, — с ухмылкой покосился Меркуцио на друга, когда блондин показал им двоим средний палец, всё ещё находясь в поисках. — Ему почти никогда не нравятся мои дизайны, — бурчал Бенволио. — Неправда! Я их просто немного правлю! Бенволио уже полтора года был подмастерьем у Скалигера, прилежно постигая это мастерство, а Меркуцио неспешно учил его новому, но только когда друг закреплял предыдущий урок. Впрочем, Бенволио всё схватывал очень быстро, и с большим интересом погружался в это ремесло, жадно желая узнать о нём всё. — Я нашёл паяльник в мусорке! Меркуцио, это не дело! Нам надо навести здесь порядок, — слышать это от того, у кого на голове полнейший хаос, было забавно. — Не трогай мой бардак! Он помогает творческому процессу. — Но мешает рабочему, — скривился в лице блондин, желая стукнуть Меркуцио по голове. Меркуцио страшно нуждался в помощнике, и с радостью принял Бенволио к себе, обучая без ревности и утайки. Даже предлагал Ромео, когда тот окончил школу, но юноша не желал возиться с кропотливой работой. В целом с работой. Зато Бенволио охотно брался за всё, что бы Скалигер ему ни доверял, вот только доверял пока немного. Все индивидуальные заказы с драгоценными камнями делал самостоятельно, изредка позволяя лишь подготовить основу, серией украшений к показам также занимался лично, время от времени прося о мелкой помощи для заготовок. Зато все простые, но не менее увлекательные заказы с поделочными камнями были вотчиной Бенволио, что мог учиться на этих заказах, не боясь допустить фатальную дорогостоящую ошибку, мог экспериментировать и удивлять. Такие работы ценились меньше, потому что хоть клеймо мастерской Скалигера и стояло на изделиях, мастер Бенволио был безымянным новичком, что только начинает нарабатывать своё имя, но это позволяло людям создать хоть какое-то впечатление, что они являются клиентами мастерской Скалигера Меркуцио. — Я бы хотел Юлии к школьному балу сделать подарок. Может, сообразите что-нибудь? Меркуцио задумался. Девушка любила цветы и природу, что-то изящное с изумрудом он мог бы придумать, всё равно ведь собирался порадовать фанатку своего творчества. — Как у вас, кстати? — Бенволио упал за своё рабочее место, прикидывая, куда можно спрятать паяльник от этого рыжего чокнутого безумца. — Мы переписывались, я извинялся, что не смог поехать с ней в больницу, — тогда, два дня назад, Ромео действительно переживал, что не мог быть с ней рядом, когда её брат оказался в тяжёлом состоянии. Но Юлия прекрасно понимала, что он должен остаться с полным домом гостей, как хозяин испорченного праздника. Прошло уже целых два дня, на протяжении которых Скалигер едва ли не жил в мастерской, заполняя свою тревогу за Тибальта работой. Главное к вечеру прийти в себя, чтобы забрать Валентина на их законные братские дни. И за эти же два дня Тибальт так и не написал и не позвонил. Он узнал от Ромео, которому Юлия строчила полотна сообщений, что Тибальт пришёл в себя и его в ближайшие дни выпишут. Вот только тревога за него всё не утихала, наоборот, возрастала в геометрической прогрессии. Было такое ощущение, что между ними что-то сломалось. Радовало только, что всё обошлось без осложнений. — Она согласилась пойти со мной на бал, — заулыбался Ромео, становясь самым счастливым человеком на всём белом свете. Хоть у кого-то всё было хорошо. — А ещё я уволился из купален и поговорил с мамой, чтобы она обучала меня ресторанному бизнесу. Я окончательно решил, что должен и хочу заняться наследием отца. — Как поэтично! — воскликнул Бенволио, ехидно улыбаясь. — Наш Ромео так влюбился, что мозги встали на место. Ах, Юлия! Моя Юлия! Как я хочу быть тебя достойным! Будь моей женой! — в ужасной пародии на друга кривлялся Бенволио, по-доброму подшучивая. — Ну а ты, страдалец? Не желаешь отобрать у дяди Дом Моды родителей? — Тибальт не ответил ни на одно моё сообщение, — страдальчески произнёс Скалигер, действительно из-за этого тревожась. — Но я хочу продолжить с ним то, что у нас происходит. Ну, то есть, мы поцеловались. Он мне очень нравится, честно, и я ни за что не воспользуюсь его родством с Габором. Нет. Я люблю Валентина, и больше всего на свете хочу быть с ним всегда, а не несколько дней в неделю, но не так, не с болезнью Тибальта. Это будет слишком жестоко. Вопрос про наследство покойных родителей был полностью проигнорирован. У Меркуцио не осталось на Дом Моды Лосло и Ребеки никаких прав, лишь смутные воспоминания. — О боже! Он разумен! Он разумен! — воскликнул блондин, пытаясь спародировать какого-то чокнутого гения, что оживил монстра. Вышло на редкость плохо. Настолько плохо, что даже оказалось хорошо. — Бен! — Что? Я правда переживаю за вас, дураков! Кто же ещё наставит вас на путь истинный? Так ты Тибальта не бросишь? — воткнул он паяльник в розетку таким образом, что это больше походило на угрозу, и от ответа Меркуцио зависело, где этот чудо-паяльник окажется в следующую минуту. — Что? Нет, конечно! Я записался пройти курсы первой помощи, лишним не будет. Мне так стыдно оттого, что столбом стоял. Наверное, со стороны казался идиотом. Бенволио согласно и довольно кивнул. Идиотом Меркуцио с его точки зрения не только казался, но и был. Он влюблялся. Влюблялся стремительно и безумно, влюблялся трепетно и нежно. С каждым днём, с каждым взглядом и с каждым словом, произнесённым с лёгкой насмешкой или искренним интересом, Меркуцио погружался в водоворот, от которого кружилась голова. Он влюблялся в Тибальта всё отчаянней. Меркуцио не мог этого объяснить и не мог понять, но его к нему тянуло, и не имело значения ничего из тех мелочей, что происходили: ни суровость его отца, ни их разные миры, ни уж тем более болезнь Тибальта. Это не пугало, лишь волновала собственная беспомощность, которую Меркуцио обязательно переборет. Он любил его уже сейчас. Любил эти бездонные чёрные глаза, этот ужасный характер. Тибальт — как яркая звезда на ночном небосклоне — холодный и недоступный, манящий, сверкающий и освещающий путь в глухой ночи. Меркуцио чувствовал, как его охватывает желание разгадать эту тайну, прикоснуться к тому, что скрыто за маской гордости и упрямства. Он не мог объяснить, почему именно Тибальт стал центром его вселенной. Возможно, это была искра в его глазах, что как падающий спутник на ночном небосводе, а возможно та жажда жизни, что скрыта в нём где-то глубоко внутри. Каждый раз, когда Меркуцио видел Тибальта, его сердце замирало и мир вокруг сжимался лишь до него одного. Он всё чаще желал увидеть его улыбку, услышать его смех, почувствовать его тепло. Это была не игра — это настоящее волнение, которое заставляло его сердце биться быстрее. И внутри него разгоралось пламя, которое было готово сжечь все преграды. Он не мог остановить этот поток чувств, не мог игнорировать ту невидимую нить, что связывала их души. Каждый миг рядом с Тибальтом наполнял его жизнь смыслом, и он понимал: даже если этот путь будет тернистым, он готов идти до конца ради той искры, что зажигалась в его сердце. Он преодолеет все преграды сам, не ввязывая в это семью Тибальта. Меркуцио разберётся со всем самостоятельно, чтобы стать для Тибальта тем, на кого он сможет положиться, кто не испугается и не застынет на месте, как было на именинах Ромео. — Откуда ты знаешь, как действовать при приступах эпилепсии? — Подростком хотел подрабатывать летом в лагере, там нужно было научиться азам первой помощи, дети всё же разные бывают, ну вот и умею, а такое уж и не забудешь. И Меркуцио, и Ромео удивлённо уставились на него, в который раз удостоверяясь, что нет ничего, чего бы Бенволио не умел. Поразительный человек, что совершенно не создаёт впечатление такого умельца. Меркуцио не знал, как трактовать игнорирование Тибальтом сообщений, и беспокойство от этого нарастало. Бенволио поддерживающее уверял, что Тибальту ещё надо прийти в себя, а Ромео лишь покивал болванчиком, тоже так считая, параллельно набирая Юлии сообщение с этим вопросом. Девушка, что до этого отвечала ему спустя минуту, резко пропала, и Ромео болезненно вздохнул. Возможно, Скалигеру действительно есть о чём переживать. Наступило долгожданное лето, только на душе холодная зима. — Ну а что у тебя на любовном фронте? Меркуцио и Ромео уставились на Бенволио, надеясь, что тот тоже поделится любовными терзаниями. В конце концов, не честно, что только у них двоих сердечные муки, над которыми Бен то и дело подшучивает. — Да ничего, — безразлично пожал он плечами, сталкиваясь с неверящими взглядами друзей. — Да чего? Слушайте, вокруг столько красоток, что я не готов до самой старости довольствоваться одной. Меня устраивают интрижки на одну ночь, и их тоже, и все довольны. Мне не нужно, чтобы рядом постоянно находился кто-то, кто будет делить со мной каждое утро и вечер, я не хочу просыпаться по утрам и готовить кому-то завтрак, и не хочу отмечать годовщину. Я наслаждаюсь утренним кофе в тишине и радуюсь простым моментам, которые дарит мне жизнь. Меня всё устраивает и так. В одиночестве нет ничего страшного — это время для размышлений, для самопознания и для того, чтобы научиться любить себя. Я не боюсь быть наедине с собой. Мне не нужен рядом человек, чтобы быть счастливым, я нахожу счастье и удовольствие от жизни в других вещах. И я с гордостью это принимаю и живу, ни в чём себе не отказывая, как полноценный человек со своими интересами и целями в жизни. В этих словах было что-то, что заставило задуматься. Бенволио умел удивить. И порой казалось, что он из них, из троих друзей, самый счастливый. Три друга. Три совершенно разных человека: романтичный Ромео, что уже придумывает имена их с Юлией будущих детей; безнадёжный Меркуцио с его пожизненным статусом «всё сложно»; и счастливый Бенволио, свободный от всех предрассудков. Три друга, у которых из общего только страсть к жизни. Три друга, что поклялись быть королями этого мира, и которые готовы стоять друг за друга до последнего. Три друга.