Венгерская рапсодия

Тибальта выписали на третий день. За это время ему пришло 3 сообщения и один звонок от Меркуцио, которые Капулетти проигнорировал, потому что боялся услышать правду. Боялся прочитать, что Меркуцио больше не хочет или не может его видеть, что желает ему выздоровления, но больше они не увидятся. Боялся услышать в трубку слова извинения, бессмысленную болтовню, чтобы потом навсегда попрощаться. Тибальт правда этого боялся, потому что если это рыжее чудо пропадёт из его жизни, он вновь погрузится в пучину вечной темноты, где нет ни света звёзд, ни блеска луны. А больше пребывать в этой пустоте он не мог, и сомневался, что сам сможет выбраться из неё. Дома всё как-то изменилось, будто бы он попал в другую реальность. Ощущение искусственности чувствовалось как никогда. Никто не обсуждает произошедшее, никто не ругает за маленькую невинную ложь, лишь отец смотрит с каким-то разочарованием. И никто не спрашивает про Меркуцио. Это пугает больше всего. Тибальт ковыряется в тарелке с ризотто. Пахнет потрясающе, но от вида начинает подташнивать, возможно, последствия недавнего приступа или новых лекарств, а может он отравлен напряжением в семье. — Я не голоден, — встаёт из-за стола и уходит в комнату, хочет сесть за игру, но со струн срывается нечто ужасное, что невозможно назвать музыкой. Он не может играть. Все мысли в другом месте с другим человеком. Так проходят выходные. В институте на него смотрят как на прокажённого. Видимо, родители предупредили преподавателей, что причина пропуска нескольких занятий их сына — новый сильнейший приступ. И от этих взглядов ему хочется спрятаться, но прятаться некуда, поэтому ему остаётся лишь выше поднять голову, смотря сквозь одногруппников, как он делал всегда, и стараться не фальшивить. Его забирает Винс. Тибальт наконец узнал, как зовут их водителя. Юлия смотрит на брата жалобно, хоть и отворачивается к окну, стоит только Тибальту на неё взглянуть. Дома играть так же не получается, а полароидная фотография с их третьего свидания надёжно прячется в ящике тумбочки под тетрадкой с личными сочинениями, будто бы это позволит вытравить этот рыжий плющ из собственного сердца. Не получается. Меркуцио засел там крепко, пуская новые ростки, обвивая и оплетая его. В дверь кто-то скребётся, как мышь, очень похоже на Юлию, что тихонечко заглядывает: — Можно? Тибальт безразлично пожимает плечами, он уже погряз в этой холодной пустоте, где нет солнца с зелёными хитрыми глазами. Взгляд сестры жалобный, и это бесит. — Я в порядке! — огрызается Тибальт, откладывая виолончель, которая страдала от тех мук, что на неё обрушил Тибальт своей игрой, или, вернее сказать, попыткой что-то исполнить. — Не надо на меня так смотреть. Я себя хорошо чувствую. Ничего необычного или сверхнового не случилось. Ничего нового, просто после своего первого поцелуя, на первой вечеринке он забился в таком припадке, что наверняка перепугал всех гостей. — Это хорошо, — Юлия мнётся, что на неё непохоже. — Тогда чего тебе? — грубит в попытке защититься. — А почему ты Меркуцио игноришь? Меркуцио спрашивает у Ромео, Ромео у Юлии, а Юлия у Тибальта. Сложная цепочка, которая грозит перевернуть весь первоначальный смысл вопроса, как в игре «сломанный телефон», но по другому до Тибальта Скалигеру было не добраться. — Потому что лучше я его брошу, чем он меня, — фыркнул юноша, строя из себя неприступную статую. — А почему ты решил, что он тебя бросит? — Юлия присаживается на край кровати брата и пальцами проводит по струнам виолончели, та издаёт странный звук, что схож с китовым воем, и Тибальт легонько бьёт сестру по рукам, чтобы та ничего не трогала. Она недовольно сопит, но инструмента больше не касается, всё равно играть не умеет. — Потому. — Что «потому»? — не понимает девушка. — Потому что! Боже! Юлия! Я живу с этим 21 год своей жизни! Я знаю, как люди реагируют на мои приступы! Их это пугает, их это шокирует, они сторонятся меня, думая, что от любого чиха я вновь могу забиться в судорогах. Они не хотят оказаться в этот момент рядом, потому что не знают, что с этим… что со мной делать. Им страшно! И я не хочу увидеть жалость в глазах Меркуцио, или его страх. А это будет! Определённо будет! — Думаешь, он трус? — поднимает она брови, которые регулярно выщипывает, приводя их в чётко-оформленную форму. Тибальт смерил её сердитым раздражённым взглядом. — Он прислал тебе в больницу шикарный букет голубых дельфиниумов! Очень пышный будет, и грёбанного плюшевого медведя! Цветы, что таким ярким и сочным цветным пятном разбавляли Тибальтову серость спальни, уже завяли, зато очаровательный мишка важно сидел на кровати у самых подушек. — Это утешительный подарок перед расставанием, — огрызнулся Тибальт, беря этого мишку, сажая к себе на колени и обнимая. Юлия закатила глаза. — Ты дурак. Просто дурак! Он приехал за скорой, прорвался к тебе в палату и сидел ровно до момента, когда родители его не выгнали. Он прислал тебе роскошный букет, писал и звонил, а ты его просто игноришь, потому что боишься чего? Что он тебя бросит? Вот только пока что это ты бросаешь его. Вот и останешься один, никому не нужный! Голос Юлии поднимался до высоких нот, она расхаживала по комнате, дебоширя и то и дело кидая на брата злые взгляды собственного возмущения, а Тибальт только и делал, что сопел, не то от раздражения на сестру, не то на самого себя. — За тобой ухаживает вполне себе симпатичный парень, который искренне за тебя, самовлюблённого эгоиста, переживает. Поговори с ним хоть. — Я не просил совета! — А я его тебе даю, да ещё и бесплатно, — фыркнула Юлия, деловито взмахивая распущенными волосами. — Я вот с Ромео на школьный бал иду. Она гордо заулыбалась, давая понять, что она молодец. В чём, правда, именно она молодец, Тибальт не понял. Видимо, потому что из толпы ухажёров всё же выбрала того, кто ей больше симпатизирует. Аргумент правда странный, но уточнять Тибальт не решился, просто профессионально закатил глаза. Уж в этом он был мастер, хоть в преподаватели иди. — Он же тебе нравится? Голос сменился на приторно сладкий и нежный, и Тибальт согласно кивнул. Меркуцио ему очень и очень нравился. Как может нравится цветку солнце. Меркуцио был настоящим солнцем, вот только он сам, Тибальт, больше походил на холодный камень. — Тогда поговори с ним. Раз ты всё равно настроился на расставание, то ничего хуже уже и не случится. Логика в этом была: заранее ожидая плохого, ты не расстроишься, если оно случится, так почему бы не попытать удачу на более благоприятный исход? Он тут же взял телефон и написал сообщение, боясь позвонить и услышать его голос. В переписке было своё очарование — получив ответ, можно его отложить, пока не будешь готов узнать правду, которая может испугать или огорчить. В диалоге такая функция отсутствует, разве что сбросить, вытащить и выкинуть симку. А при живом общении всегда можно воскликнуть: «Ах, смотри!», указать в сторону и, как только твой собеседник обернётся, сбежать. Вот только тогда надо уметь быстро бегать. Тибальт не умел. Колени не гнулись, и он всё чаще при быстрой ходьбе неказисто вышагивал солдатиком. Про бег даже упоминать не стоило. — Я попрошу о встречи, чтобы поговорить. Юлия довольно закивала, усаживаясь ближе к Тибальту, чтобы дышать ему на ухо, потому что заглянуть в его телефон и прочитать сообщения очень и очень хотелось. От неё пахло персиковым шампунем. Тибальт тактично отодвинулся от сестры, а та, явно специально, придвинулась ближе. Пришлось смириться и с Юлией, и с её ароматом шампуня. Персики Тибальт не любил. Сообщение улетело, и юноша выдохнул, что ж, первый шаг сделан. И только он хотел отложить сотовый, как с характерным писком прилетел ответ. — Вот, вот! Видишь?! — прочитав сообщение, завизжала Юлия брату на ухо, как полицейская сирена. — Он пишет, что рад, что ты в порядке, и что очень соскучился! Тибальт украдкой улыбнулся, закрывая длинными волосами лицо, чтобы сестра не увидела этот непрошенный румянец. А у самого сердечко забилось, как у крохотной птички, что, просидев всю жизнь в клетке, наконец оказалась на свободе. — Он зовёт на выходных в парк аттракционов! — вновь ультразвук от сестры, что нагло принялась читать переписку, по девчачьи болтая ногами и подпрыгивая на кровати. Она так ловко выхватила телефон из чужих рук, что Тибальт даже не успел воспрепятствовать этому бесцеремонству. — Как же это мило, а, Тибальт? Ну скажи же! Девушка откинула телефон брата в сторону и обняла его, стискивая в своих объятьях, а юноша не мог припомнить, когда они так обнимались в последний раз. — Тибальт, — голос её в одночасье стал тихим, спокойным. — Прости меня, а? — она посмотрела на него своими огромными глазами, возвращаясь в далёкие времена. — Я такая идиотка… Просто в школе, если ты не популярна, то тебя всё равно что нет… И мне было обидно, когда меня не замечали или издевались. И эту свою обиду я переносила на тебя, хотя ты всегда был рядом и поддерживал меня, и вообще не виноват, что дети и подростки такие злые. И мне не хватало разговоров с тобой, и сплетен, и вообще… мне тебя не хватало. Тибальт обнял её в ответ, больше не ощущая удушающей тяжести на плечах. Он не винил её, знал, понимал её состояние, потому что долгие годы испытывал то же самое. Это тяжело, очень тяжело ощущать, как весь мир обернулся против тебя. Он понимал, а потому прошептал ей на ухо, чтобы она точно знала, что никогда и ни за что не будет одинокой: — И я тебя люблю, сестрёнка.