Венгерская рапсодия

Суббота началась с криков в доме Капулетти. Ясное летнее утро обернулось грозой и бурей, что грозилась сорвать с их дома крышу. — Я буду с ним общаться! Я буду с ним дружить! И я буду с ним встречаться, папа! Чёрные воды Дуная бурлили, шумели, грозились вот-вот выйти из берегов, не боясь скал и камней. Отец и сын сцепились взглядами, и победитель в этой битве мог быть только один. — Он не твоего круга, он безответственный раздолбай, который тобой воспользуется и бросит, Тибальт! Ты этого ещё не понял? Им всем надо лишь одно… — Нет! — не дал Тибальт договорить, переходя на повышенные ноты. — Он хороший. Он был рядом. И он волнуется. Вы, — обернулся он на мать, сверкая чёрными глазами, — не можете меня запереть в четырёх стенах. Я не могу существовать одной только музыкой. Я хочу иметь друзей, я хочу веселиться и совершать глупости, о которых потом пожалею. Я хочу жить, и вы не можете забрать у меня это право! Габор махнул рукой, показывая, что не собирается выслушивать эту истерику, что должна была случиться ещё лет 6 назад, но знатно запоздала. А он-то с женой радовались, что пубертат сына прошёл тихо и спокойно. Прошёл. Зато сейчас, из-за какого-то рыжего парня с улицы, вулкан проснулся и готов был взорваться. Этого Габор и боялся. Боялся, что сын решит наверстать все упущенные прелести жизни, а этот рыжий с радостью ему всё покажет и расскажет. Габор был в этом возрасте, знал, каким местом думают молодые парни, и точно знал, что для Тибальта всё обстоит иначе. Похоже, это его первые отношения, которые наверняка зайдут слишком далеко, и как только этот ухажёр получит то, чего желает, то бросит Тибальта. Это будет для него похлеще удара ножом в спину. Будут слёзы, истерики, будут припадки и больницы, и Тибальт, — тихий и замкнутый, навсегда спрячется в свой панцирь. И долг Габора, долг отца, отгородить, защитить, вот только сейчас ему казалось, что сын сам желает быть обманутым и брошеным. — Так значит ты, бедный, страдаешь? Сидишь в четырёх стенах?! — лицо Габора покраснело от злости. — Мы с матерью всегда потакали твоим капризам! Ты хотел играть — пожалуйста! Хочешь быть геем — ладно! Мы с матерью приняли твою ориентацию, Тибальт. Мы с матерью не обременяли вас работой и домашними делами, а может быть стоило. Мало того, что ты выбрал работу без потенциала, так ещё и друзей таких же заводишь. Ты должен находить связи, дружить с полезными людьми. Тибальт, знаешь, какой процент безработных музыкантов каждый год выходит из стен консерватории? Тибальт молчал, яростно сопя и сжимая кулаки, чтобы не закричать. Он знал. Знал, потому что отец ему постоянно об этом говорил. Юлия стояла на лестнице с вот-вот выступившими на глазах слезами. — Думаешь, что за тобой будут бегать? Думаешь, что станешь великим и прославишься? Так думают все! Вот только единицы достигают высот, Тибальт, и уж прости, но как отец, я должен сказать тебе правду — ты не один из них. Так что да, пожалуй, если так хочешь, ты можешь шляться с кем твоей душе угодно, но знай, что с меня довольно сносить ваши с Юлией капризы и истерики. Вы оба, — ткнул он пальцем в обоих детей, — делайте что пожелаете, от меня помощи не ждите. Габор недовольно посмотрел на жену, что всю ссору стояла рядом, и разочарованно покачал головой, обвиняя её в недостатке воспитания детей. А Эва не понимала, что он хотел: чтобы дети были послушными роботами, которые выполняют заложенную в них программу? Так не бывает, как бы сильно ты этого ни хотел. — Тот мальчик, что был в палате Тибальта, был там, Габор. Он был там, пока нас не было. Он не бросил наших детей, Габор, наших. И да, я согласна, что за многим не уследила, ну а ты? Ты где был? Женская накопившаяся обида вырвалась наружу. Взгляд её осуждающий, голос холодный, обидчивый, а смотрела она так, будто бы перед ней стоял не любимый муж, а совершенно чужой и незнакомый человек. — Я зарабатывал. Зарабатывал на этот дом, зарабатывал на курорты и на дорогую одежду, Эва. И не смей обвинять меня в недостатке внимания к тебе и детям. Не смей, — голос будто бы и не его. Не было того любящего мужа и отца. Был уставший человек, который хочет покоя ото всех, и это казалось самым страшным, потому что ему хотелось сбежать из этого дома. И Габор ушёл, только в свой кабинет, где предпочитал проводить всё свободное время, будто бы в крепости, а Эва лишь тяжело опустилась за обеденный стол, пальцами аккуратно покручивая бокал мартини. Было ещё слишком рано, но она уже выпила. — Мне кажется, что тот мальчик хороший, Тибальт. Правда, — она улыбнулась, пытаясь приободрить больше себя, нежели сына. — Как его зовут? — Меркуцио, — ответил Тибальт, только потом ловя себя на мысли, что лучше бы молчал. — Меркуцио, — повторила Эва, смакуя его имя, пробуя на вкус. — Ему подходит, — она удовлетворённо кивнула. — Приводи его в гости. Юлия, что была немым наблюдателем скандала, покачала головой. Кажется, маме мартини на сегодня хватит, если она, после тирады отца, зовёт саму причину скандала в гости. — Габор успокоится. Он просто очень переживает. За что только именно отец беспокоится ни Юлия, ни Тибальт не поняли: за репутацию семьи, за свою работу или, что менее вероятно, за Тибальта? Воцарилась какая-то звенящая тишина, что после разразившейся ругани была неестественной. Тибальт постоял, помолчал, а потом вышел, поцеловав мать в щеку. Он и так опаздывал. Винс должен был отвезти его в парк аттракционов, где его уже ждал Меркуцио. Тибальт сам попросил Скалигера его не забирать из дома, переживая за их грядущую встречу. Погода обещала быть отличной: тёплый летний солнечный день и лёгкий освежающий ветер. Только это и придавало Тибальту сил, хотя нервозное состояние заставляло то и дело чесать руку. — Можешь меня не ждать. Тибальт прижал к груди свой рюкзачок, попрощался с Винсем и посмотрел на яркую вывеску над открытым парком аттракционов, где он не был с самого раннего детства.

***

Рыжая макушка виднелась на лавочке напротив детской карусели с лошадками, что крутились, имитируя бег, под глупую мелодию, что наверняка засядет в подкорке на ближайшие пару дней. В воздухе чувствовался сладковатый запах свежеприготовленного попкорна, что как магнит притягивал прохожих к ярким и красочным ларькам. Солнечные лучи пробивались сквозь листву деревьев, создавая играющие пятна света на асфальте. Вокруг слышался смех детей и радостные крики взрослых, которые с восторгом поднимались на стремительных горках. Аттракционы, раскрашенные в яркие цвета, сверкали на солнце, а звуки их механизмов смешивались с музыкой, доносящейся из динамиков. Погода и правда идеальная: тёплый ветерок нежно касался кожи, унося с собой запахи жареных каштанов и сладкой ваты. Люди, гуляя по аллеям парка, останавливались у стендов с игрушками и сувенирами, выбирая что-то на память. На фоне этого праздника жизни возвышались старинные здания Будапешта, их величественные фасады контрастировали яркими красками аттракционов. Гул машин и шум города оставались вдали. Тибальт взволнованно подошёл, окликнул Меркуцио и, когда Скалигер обернулся, улыбнулся ему и, поднявшись, пошёл навстречу. Тибальт кинулся его обнимать, едва не сбивая с ног, повисая на его шее, цепляясь за него, как утопающий за круг. — Прости, что не отвечал на сообщения и звонки! — выпалил он ему в шею, стискивая знакомую красную футболку. Им было о чём поговорить. И Меркуцио, довольно зажмурившись, уловив знакомый аромат, повёл их к ближайшему ларьку, чтобы купить Тибальту сладкую вату и вернуться на скамеечку перед каруселью для долгого разговора и нелепых объяснений. — Всё в порядке, правда, — Меркуцио улыбался, и волосы его почти что горели под лучами такого ласкового солнца. — Знаешь, я ведь прошёл курсы первой помощи. Тогда я растерялся, и мне до сих пор стыдно. И я рад, что всё обошлось и что всё в порядке. Меркуцио не находил себе места всё то время, позволив себе успокоиться только когда получил весточку от Юлии, что с её братом всё в порядке и тот пришёл в норму. Скалигер ещё несколько раз порывался навестить его, только вот дальше приёмного отделения не зашёл, долго переминаясь с ноги на ногу с букетом дельфиниумов и плюшевым медведем. Он, как и сам Тибальт, боялся, его ему не будут рады, что не захотят видеть. В критической ситуации он показал себя не лучшим образом, и зачем он такой глупый Тибальту, который наверняка ищет серьёзного партнёра? Оставалось лишь передать подарок женщине за регистрационной стойкой и позорно уйти. — Прошёл курсы? — вытаращился на него Капулетти, впервые слыша, чтобы кто-то ради него обучился первой помощи. Даже его родные благополучно пренебрегли этими навыками. Меркуцио закивал, и Тибальт смущённо залился краской, в сердцах ругая себя за то, что посмел усомниться в нём, в Меркуцио, который буквально сносит его капризы и терпит заносчивость. — Так что теперь я в себе уверен, и ты тоже можешь быть уверен, что рядом со мной ты в безопасности. Вообще, хорошо, что Бенволио знал, что делать, такая суета и паника была. Все за тебя переживали и передавали скорейшего выздоровления… ну, — Меркуцио захотелось стукнуть себя по лбу, ведь эпилепсия не лечится. — В смысле… — Я понял, понял, — видя эту лёгкую панику, Тибальт ухмыльнулся, но уже в следующую секунду переменился в лице, в удивлении его вытягивая. — Погоди… Бенволио знал? — он недоверчиво покосился, но Меркуцио уверяющее кивнул. Капулетти только и оставалось, что поражённо хмыкнуть. И он совершенно забыл про сладкую вату, что отошла на второй план; все мысли были заняты разговором и объяснениями. Зато сейчас, когда на душе стало легче, Тибальт изящно отщипнул кусочек и положил в рот, тут же чувствуя, как вата начала таять, оставляя после себя яркий вкус сахара и синего красителя, что определённо сделает своё дело, окрасив язык. Такой гадостью он перестал питаться в том же самом детстве, где, похоже, оставил все свои счастливые воспоминания, но с Меркуцио хотелось вновь погрузиться в то время, когда всё было намного проще. — Я просто хочу сказать, что это никак не повлияет на моё отношение к тебе, — Скалигер взял Капулетти за руку, так знакомо переплетая их пальцы, смотря в самые глаза, и Тибальт не мог не верить. — Ты мне очень и очень нравишься, честно. Ладони Меркуцио потели, и Тибальт увидел выступившую у него на лбу испарину. Рядом с любым другим человеком он постарался бы отодвинуться подальше и поскорей помыть руки, но к Меркуцио хотелось только пододвинуться поближе, соприкасаясь плечами. А внутри самого Скалигера бушевал ураган. Казалось, одно неверное слово и Тибальт встанет, развернётся и уйдёт, оставляя его одного с болью и чем-то похожим на любовь. Вместо этого страшного ожидания Тибальт вручил ему вату и освободившимися пальцами начал ковырять повязанный на левой руке Скалигера платок. Очередной яркий платок, что помимо бус на шее и браслетов стал неотъемлемой частью его образа. Меркуцио занервничал, но Тибальт лишь запихнул хвостики двух краев под ткань, придавая этому образу больше опрятности. Капулетти плыл. Не то от тёплого солнечного дня, не то от самой вкусной сладкой ваты, не то от слов Меркуцио. Юлия была права, он зря переживал, зря накручивал себя и опредёленно зря игнорировал Скалигера. Глупый, глупый Тибальт. — Я должен был рассказать о своей болезни, — он поднял свои чёрные глаза прямо на Меркуцио, а парень лишь отрицательно покачал головой, уверяя, что Тибальт никому ничего не должен, и уж тем более не ему. — Нет, должен был, — настаивал Капулетти. — Просто боялся, что тогда ты исчезнешь или будешь иначе ко мне относиться. И не отвечал я на твои сообщения, потому что боялся, что ты… ну… Не захочешь меня больше видеть? Или бросишь? Мы ведь встречаемся? — Тибальт начал путаться в собственных словах и чувствах, поэтому высвободил руку из замочка с Меркуцио и забрал свою вату, принимаясь хаотично отрывать от неё кусочки, запихивая их в рот. Мимо них прокатился полосатый мячик, а за ним — три ребёнка, что гнались наперегонки. Мальчик в жёлтых шортах добежал первый, пнул мячик, и вся толпа гурьбой кинулась в обратную сторону, что-то крича, смеясь и визжа. Тибальт забавно насупился, потому что эта суета сбила его с мысли. Чтобы вспомнить, что он хотел сказать, пришлось вновь посмотреть в эти хитрые зелёные глаза, что лучились какой-то нечеловеческой добротой. Он вспомнил, и вновь отвёл взгляд: — Ну, то есть, мы ведь целовались. Это был, кстати, мой первый поцелуй, поэтому я надеюсь, что мы встречаемся! — задрал он нос, расправляя плечи, и Меркуцио рассмеялся как-то звонко, как могло бы смеяться солнце, будь оно человеком. — Да, я бы хотел с тобой встречаться. Тибальт воодушевлённо заулыбался, отворачиваясь, чтобы посмотреть на солнце. День и правда отличный. — Это хорошо, — протянул юноша. — И ты меня не бросишь? Не переставая глупо улыбаться, Меркуцио замотал головой, что подразумевало под собой чёткое «нет», а затем вальяжно взял его ноги, закидывая их себе поперёк на колени, чтобы потом положить горячую ладонь на чужое бедро. Тибальт удивлённо захлопал чёрными ресницами, уже готовый начать возмущаться, как передумал. Ладонь Меркуцио лежала очень и очень правильно, поэтому юноша решил, что пусть лежит так и дальше. Свободной рукой Скалигер приобнял его, позволяя устроиться поудобней и облокотиться о своё плечо, что Тибальт и сделал, чувствуя какой-то особый покой и трепет, главное, чтобы пальцы рыжего не позволили себе лишнего, тогда уж Тибальт обязательно прилепит эту сладкую вату ему на волосы, но Меркуцио вёл себя прилично. А вот крохотная раздражительная язва внутри Капулетти так и не пропала, видимо, потому что где-то глубоко внутри ему хотелось этого «непозволительного лишнего», но признаться себе, а уж тем более Меркуцио, он не решится никогда. Где-то со стороны горок закричали люди, что поднимались на самую вершину, чтобы их вагончик резко ринулся по рельсам вниз. Эффект свободного падения Тибальт не любил, но на парочку других, более спокойных аттракционов, с удовольствием сходил бы. Остановилась и детская карусель с лошадками напротив их скамейки. — Только я тоже хотел бы кое в чём признаться… — В чём? — Тибальт отщипнул от сладкой ваты кусок и отправил себе в рот. Вкуснятина, которой он делиться, даже с Меркуцио, совершенно точно не намерен. Это его и только его, а Меркуцио пусть держит руки там, где положено: на его бедре и плече, там им самое место. А Скалигер всё мялся, смотрел тревожно, и Тибальт уже порывался повторить свой вопрос, как к ним подбежал мальчик. Симпатичный мальчик, опрятно и чисто одетый, лет 10. Капулетти резко слез с Меркуцио, отдвигаясь на другую сторону скамейки, стесняясь и вдруг резко осознавая, что они, оказывается, в общественном месте. Вот так неожиданность! И пока Тибальт оглядывался по сторонам в поиске его потенциальных родителей, которые не следят за чадом, что портит им свидание, как Меркуцио поймал ребёнка в свои объятья, целуя в макушку. Капулетти во все глаза таращился на них, разумом понимая, что мальчик слишком взрослый, чтобы быть его сыном. — Это мой брат Валентин, — представил он ребёнка Тибальту, и юноша вспомнил, как Юлия говорила что-то про младшего брата Меркуцио, вот только имени его она вспомнить не могла. Что ж, значит Валентин. И в этом ли Меркуцио хотел признать? Какая мелочь, решил Тибальт, у которого есть младшая сестра, что явно противнее, учитывая её переходный возраст, а мальчик казался очень даже милым и приятным. — Валентин, это очень близкий для меня человек, Тибальт. И он мне очень нравится. И мы встречаемся, — заискивающе шепнул он мальчику на ухо, улыбаясь, хитро подмигивая своему музыканту. — Здравствуйте! — мальчик важно протянул Тибальту руку, и Капулетти поразился этой осознанности ребёнка, что, по всем правилам приличия, знакомился как настоящий взрослый. Он ответил рукопожатием, а потом мальчик обернулся к брату, что на него совершенно не похож, подёргал его за футболку, призывая наклониться, чтобы сообщить о важном деле. Он хочет писать. А ещё он тоже хочет сладкую вату, как у Тибальта. — Идём, — кивнул Меркуцио, беря брата за руку, и Тибальт поспешил следом, чувствуя себя как-то неловко. Вот, вероятно, маленькая, но очень веская и славная причина, по которой Меркуцио по выходным занят, а он нарушил их планы, потому что оказался слишком трусливым, чтобы поговорить со Скалигером раньше. После того, как локации «туалет» и «ларёк с ватой», где каким-то чудом оказалось мятное мороженное с шоколадом, мимо которого Меркуцио не мог пройти, оказались пройдены, мальчик убежал на детскую площадку в виде корабля. И судя по раздавшемуся визгу, Валентин пошёл на абордаж и вот-вот должен был его захватить. Меркуцио вновь уселся на лавочку, кажется, уже пятую за сегодняшний день. На те аттракционы, которые хотел мальчик, Меркуцио не пускали из-за роста, на те, которые подходили для взрослых, не пускали ребёнка. Парадокс, с которым приходилось мириться. — Ну вот, — что «вот» Тибальт не понял, а потому вопросительно уставился на Скалигера. — Мой брат живёт с моим дядей после смерти родителей, и мы с дядей судимся за право опекунства. Пока всё, чего я добился, это время с ним с четверга по воскресенье. Поэтому в эти дни я всегда занят. Однажды, я надеюсь, — он горько усмехнулся, — Валентин будет жить со мной, а я буду его законным опекуном на постоянке. Это моя мечта, и всё, чего я желаю. Меркуцио опасливо посмотрел на Тибальта, видя, что он не понимает сути этого откровения, а каждое слово давалось с трудом. — Я рассказываю это для того, чтобы ты понимал, что рано или поздно Валентин станет неотъемлемой частью моей жизни… Мало кто хотел бы в таком молодом возрасте воспитывать чужого, относительно взрослого, ребёнка. Это многих пугает, и я боюсь, что это тебя тоже может оттолкнуть. Меркуцио походил на брошенного под дождём щенка, что ждёт и надеется, пока хозяин за ним придёт, вот только никто не приходил. — Я встречался с некоторыми, и каждый раз партнёры понимали, что не готовы заводить семью с уже «готовым» ребёнком. Всё же мы действительно слишком молоды, а ребёнок рядом это значит: совместные выходные и вечера, никаких клубных тусовок, это обязанность, моя, конечно, кормить, лечить, учить. Но партнёр не сможет оказаться в стороне, и это будет выглядеть как… ну… семья. И это я, Тибальт, должен был рассказать о сложившейся ситуации, чтобы ты не был обманутым, и мне правда стыдно, что всё выясняется вот так, просто… Глаза защипало, он поднял голову вверх к солнцу и часто заморгал, сгоняя слезы. Просто он очень устал быть один. Он хочет любить и быть любимым, но говорить этого не стал. Меркуцио не рассчитывает на жалость или на помощь, нет, ему это не нужно, он и так был нечестен с Тибальтом с самого начала, и, что страшнее всего, с самим собой. — Так что вот, — зелёные глаза смотрели куда угодно, но не на Тибальта. Бенволио был прав, когда предупреждал, что будет больно и плохо, так и есть. — Вот так. Он помнил страх в глазах девушек и парней, которых любил, когда они узнавали о Валентине. Одно дело проводить редкие совместные выходные, и совсем другое принять неизбежность того факта, что ребёнок будет рядом постоянно, а это совершенно не то, чего хочется в свои 20-23 года. Тибальт сидел в ступоре, совсем забыв про сладкую вату, которую ветер медленно, но верно разносил по площадке, где-то вдали носился мальчик, размахивая сладостью, как шпагой. — Это типо сабля? — Скорее, световой меч. Валентин ещё не определился, кем хочет быть: пиратом или джедаем. Тибальт кивнул, хотя вообще не представлял, о чём идет речь. Ему надо было подумать и помолчать, хотя каждая секунда тишины будто бы убивала Меркуцио. Капулетти видел, как плечи его ссутуливаются и опускаются всё ниже и ниже. Наконец, Тибальт кашлянул, приосанился и взял Меркуцио за руку, уверенно заглядывая в его зелёные глаза: — Мы оба не идеальны и оба не выбирали для себя такие… — слово «изъян» в контексте ребёнка было недопустимо, в отличие от болезни, — изюминки. Но раз ты не собираешься бросать меня из-за моей болезни, то и я не вижу повода бросать тебя. Ты первый, кто меня поцеловал, и ты стал для меня очень важен, Меркуцио. Я тебе доверяю, и я только сейчас, повстречав тебя, начал жить. И если я как-то могу помочь тебе в твоей ситуации с опекой… Мой отец хороший адвокат, — говорить о том, что как раз таки из-за Меркуцио они и поругались, Тибальт не стал. — Может, я поговорю с ним… — Нет! Нет, не надо, — замотал Скалигер рыжей макушкой. — Это моё дело с дядей, не хочу ввязывать в эти дебри тебя и твою семью. Меркуцио не хотел, и ему было стыдно, что когда-то он вообще об этом задумывался. И как это было странно: первые свидания ему пришлось едва ли не вытерпливать невыносимого Тибальта, каждое мгновение напоминая себе, ради кого эта крохотная жертва, но теперь… Теперь Меркуцио приносил в жертву самого себя, делая самый сложный выбор в своей жизни: выбор между братом и человеком, которого любил. А это была любовь. Настоящая, яркая и чувственная, безумная и всепоглощающая, любовь, о которой пишут романы и сочиняют поэмы, которая воскрешает и убивает. Ради такой любви стоит страдать, изводить себя и терзать. И Меркуцио готов, даже осознавая тот факт, что без Габора ещё года на три он может забыть о постоянной опеке над братом. Ровно столько нужно времени, чтобы суд начал учитывать пожелания ребёнка. Еще три года ада… Но может, если рядом с ним будет Тибальт, ад его сможет стать землёй, если не раем? И хоть Тибальт совсем не походил на ангела, он давал ему успокоение и благодать, на которые способны только небесные создания. — Почему твой дядя вообще не откажется в твою пользу? Тибальт не понимал. Меркуцио имел хороший заработок, свободный график и дом. Он ни от кого не зависел и, судя по всему, очень любил Валентина, так почему бы не дать двум братьям, что лишились родителей, воссоединиться? — Родители оставили нам наследство, которым в силу нашего юного возраста мы не могли распоряжаться. Дядя же получил такое право как наш опекун. Когда я стал старше, своим обманом и моей глупостью вся доля моего наследства перешла к Эскалу. Вероятно, он её уже промотал, потому что бизнес под руководством Эскала идёт плохо, но остаётся ещё доля моего брата. Пока Эскал является его опекуном, он может распоряжаться деньгами наших родителей. И пока Валентин не достиг 16 лет, Эскал не может так же обманом забрать его долю себе навсегда. Мой брат просто денежная ячейка, в которой хранятся миллионы. Я так и не выяснил, каково было наше наследство, но оно было огромным. Тибальт слушал, пребывая в ужасе. — Так по достижению совершеннолетия ты остался… ни с чем? Я думал, это что-то типо наследства там… — Так многие думают, но по правде говоря, мне просто повезло. Меркуцио улыбался, но глаза едва не плакали, Тибальт это видел. Эти зелёные луга не могли врать. Меркуцио помнил то время, то ужасное время, когда он понял, что остался без всего. Что всё то, что родители наживали десятилетиями, кануло для него, старшего сына, в лету былых времён. Ему было всего 16, всего 16, а Эскал успел обрасти крепостью в виде юристов и адвокатов, что не позволяли сироте оспорить произвол. И в собственном доме Меркуцио стал чужаком, нежелательным гостем, которому пора уходить. И сам Эскал, и его сын Парис постоянно на это намекали, пытаясь выжить законного владельца как ненужного пса. Меркуцио не закончил старшую школу, его исключили за поведение, у него не было денег на университет, и юноша, от которого отвернулся весь мир, остался один на один с жестокостью, о которой и не подозревал. Он начал браться за любую работу, не щадя себя, лишь бы заработать хоть форинт. Надо было думать о будущем самостоятельно, ни на кого не надеясь, потому что помощи ждать неоткуда. Его выживали из дома, где он провёл детство, и идти оказалось некуда и не к кому. Он часто ночевал в доме Ромео, часто оставался у них на ужин и завтрак, и, наверное, поэтому Ализ его начала недолюбливать, потому что в доме появился ещё один голодный рот, которому сказать «нет» будет как-то не по человечески. Скопив хоть сколько-то, он пошёл на курсы ювелирного мастерства, параллельно с этим работая и снося ярую ненависть дяди. Меркуцио до сих пор помнил, как тот упрекал его за каждый потраченный на него, нерадивого племянника, форинт. Заимев достаток, хороший дом и бизнес, Эскал принялся жить так, как ранее не мог себе позволить. Роскошные фотосессии, машины, костюмы, часы, запонки, светские вечера, что предполагали присутствие всей семьи, стали его обыденными буднями, и он, Меркуцио, чтобы появиться на общем снимке с членами семьи, должен был выглядеть соответствующе, вот только купленные Эскалом костюмы потом превозносились как небывалая щедрость доброго дядюшки, и Меркуцио стал отказываться от таких подачек. На зарплату официанта костюм от Tom Ford не купишь, и Меркуцио перестал появляться на общих снимках, престал выходить в свет, полностью отделившись от семьи, становясь чужим даже в глазах других. В его гардеробе всё чаще стали появляться поддержанные вещи: разношенные кеды и потёртые рубашки. Теперь же он никак не мог вылезти их них, сделав эту маленькую особенность своим стилем. Ему правда повезло. Меркуцио это знал. Ему повезло, что ещё во время учебы он участвовал в ювелирных конкурсах и выставках, повезло, что его заметили и заключили с ним, ещё студентом, маленький договор для маленького показа, и ему правда повезло, что на том показе его и его работы произвели впечатление, и ему повезло, что у него осталось имя его родителей, что даже после их кончины имело вес. Меркуцио никогда не приписывал свой достаток мастерству или уникальности своих изделий, хотя каждое украшение было символом его боли, его страха и его радости, Меркуцио всегда знал, что ему повезло. И отчего-то ему казалось, что удача его должна рано или поздно закончиться. А, может, дело было в том, что он до сих пор винил себя во всех бедах, считая, что не достоин того, что имеет. Поэтому ему повезло, просто повезло. — Тебе нелегко пришлось, мне очень жаль, Меркуцио. Но это не везение, а твоё упорство, твоя сила воли и твоё мужество. В семье Тибальта было далеко не всё просто и радужно: вечно работающий властный отец, мать, которая почти дошла до грани алкоголизма, сестра, долгое время страдающая в школе от травли и создавшая новую личность в угоду другим, и он, Тибальт, что заперся в стеклянный шар, никого туда не пуская. Проблем столько, что не оберёшься, но слушать рассказ Меркуцио не было сил. Сердце болело и разрывалось на части. Так это было ужасно и несправедливо. И он даже не представлял, как Меркуцио важно было услышать те сказанные им слова. Ему нужно было это признание. — Ничего, всё хорошо, — Меркуцио улыбается, но Тибальт чувствует его боль. Звёзды, которые вот-вот да погаснут, сияют ярче всех. И Тибальт боялся, что однажды Меркуцио может затухнуть навсегда. И если он, такой яркий и живой, замрёт, то что же остаётся Тибальту, изначально мёртвому и холодному? — И спасибо, правда спасибо. За всё. — Я буду рядом, — берёт Тибальт Скалигера за руку и быстро, смущённо чмокает его в щеку. Меркуцио хитро щурится и быстро находит его губы, целует, прикусывает, за что Капулетти толкает его в плечо, шутливо дуясь, а Меркуцио хохочет, и Тибальт точно знает, что у них всё будет хорошо, потому что иначе и быть не могло. Тибальт уже и забыл о ссоре с домашними, забыл о всех проблемах в семье, что казались пустыми на фоне трагедии Меркуцио. Его мама и папа живы, сестра в соседней с ним комнате, а значит всё решаемо, всё поправимо, всё можно изменить. Всё, кроме смерти. А Меркуцио наконец почувствовал облегчение, ощутил веру, что он может быть счастлив и любим. И даже если однажды Тибальт передумает и оставит его, сейчас он дал Меркуцио самое ценное — надежду и поддержку, потому что ни одна награда, ни одна статья в журнале не даёт такого ценного значения, как слова человека, что дорог твоему сердцу, и если Тибальт верит в него, значит он, пожалуй, хоть чего-то да стоит. — А вот ещё загадка, — Валентин, устроившийся на заднем сиденьи Камелии, всю дорогу из парка ломал им мозг. Меркуцио уже давно перестал отвечать, бросая Тибальта в этой неравной войне с логикой десятилетки. — Накорми меня, и я буду жить. Напои меня — и я умру. Что я? Меркуцио, только не подсказывай! Предупредил мальчик, точно помня, что загадывал это брату. Помнил и Меркуцио, такое забыть сложно, потому что Бенволио и Ромео, что были тогда рядом, едва не подрались, уверяя и споря, предлагая разные ответы и приводя логические доводы, совсем забыв, что загадка детская, а потому и рассуждать надо проще. Впрочем, по задумчивому взгляду Тибальта, Скалигер понял, что это проблема всех, старше 14 лет. — Телефон? — Тибальт обернулся на Валентина, а тот залился хохотом. — Не-е-е-ет! Думай ещё! Удивительно, как мальчик всё еще был полон сил и энергии после целого дня в парке аттракционов, где должен был умяться до тихого сопения на заднем сиденьи. — Хм, — Капулетти посмотрел на Меркуцио, ожидая подсказки. — Бенволио ответил, что печень, а Ромео, что сахарная вата. И вот подсказка: ни один из этих вариантов правильным не оказался. Меркуцио никак не мог перестать улыбаться. Кажется, Тибальт нашёл с Валентином общий язык, потому что объяснить то, как этот готический герой викторианской новеллы несколько часов кряду носился с ребёнком от одного аттракциона к другому, Скалигер не мог. В конечном итоге им даже удалось найти подходящий для всех троих аттракцион, где они катались несколько раз — чёртово колесо. Валентин занял в кабинке своё законное место посередине, то и дело хитро косясь на взрослых, что не сводили друг с друга влюблённых взглядов. И в этот момент мальчик гордо ощущал себя настоящим Капитаном Джеком Воробьём, потому что точно знал, что никогда не влюбится, а посвятит свою жизнь борозжению в космосе на космическом корабле. Вдохновился он на этот жизненный путь после просмотра мультика «Планета сокровищ», где так поразительно сумели объединить тему пиратства и космоса. Валентин остался в восторге ещё и потому, что открыл для себя такую книжку как «Остров сокровищ», на основе которой и был снят мультик. Теперь они с Меркуцио каждую ночь читают по одной главе, и даже когда братья порознь, они созваниваются, чтобы узнать, что же ждёт юного Джима дальше, и как он спасётся от пиратов. А Тибальт тем временем всё раздумывал над непосильной взрослому уму детской загадкой. Наконец, пришло озарение, а потому он сощурил глаза и сомкнул губы, с важным видом обернулся к мальчику и выдал: — Огонь? — Да-а-а! — Валентин заулыбался и захлопал в ладоши. — Со второй попытки ещё никто не догадывался! А ты умный! Меркуцио-о-о-о, Тибальт о-о-о-очень умный, он мне нравится! Мы определённо возьмём его в команду! Капулетти вопросительно покосился на рыжего, требуя разъяснений, что это значит. — Это хорошо, просто хорошо, — подмигнул Меркуцио, трактуя слова брата как принятия Тибальта в их состав. — Ромео он долгое время не хотел брать в команду. Бенволио его уговорил, потому что убедил, что кому-то надо драить палубу. — А я что в команде буду делать? Валентин всерьёз задумался и принялся считать по пальцам: — Я — Капитан, Меркуцио мой главный помощник, — в этом не было никаких сомнений, — Ромео — юнга, Бенволио — оружейный старшина, — загибает Валентин пальцы, — а ты… — мальчик задумчиво скривил лицо, и Тибальт запереживал. Оказаться каким-нибудь плотником не хотелось. — А ты — квартирмейстер! Точно! Это тот, кто поддерживает дисциплину на борту и делит добычу, о! А еще он может заменять первого помощника! Тибальта такое устроило, и он удовлетворённо кивнул. «Годится!» — решил он. — Я знаю ещё загадку! Скалигер почти слышал, как Капулетти, что сейчас едва не раздулся от важности, закатывает глаза. Теперь ему от ребёнка не отвертеться, и Тибальт подыгрывал с такой сосредоточенностью и важностью, будто бы сдавал экзамен в консерватории, от которого зависела его дальнейшая жизнь. Спасло юношу только то, что они подъехали к знакомому перекрёстку. — А подъедь к самой двери, будь добр, — голос невозмутимый, спина прямая, Меркуцио вопросительно поднимает бровь, но просьбу исполняет. Кажется, таким образом Тибальт окончательно поставит статус Меркуцио как своего парня. И, вероятно, спасибо стоило сказать Валентину, который принял Тибальта в их маленькую команду, отчего Тибальт чувствовал, что должен сделать что-то милое взамен. И, прежде чем выйти, Капулетти быстро чмокает Скалигера в щеку, всё ещё стесняясь мальчика, прощается с самим Валентином и юрко выбегает из машины, чтобы почти сразу спрятаться в доме. Меркуцио ещё какое-то время не уезжает, и, удостоверившись, что Тибальт ничего не забыл, медленно стал выезжать с Холма Роз. — Меркуцио, — тихо протянул мальчик, переставая махать рукой новому другу в окно. — Мне правда понравился Тибальт. Он очень хороший. — Мне тоже он нравится, Валентин. Мне тоже. Меркуцио улыбнулся и подмигнул ему в зеркало заднего вида, почти тут же становясь новой жертвой брата по разгадыванию загадок, гадая, насколько громко Валентин начнёт восторженно кричать, когда в гостях у Меркуцио обнаружит очаровательную кошечку Биту.

***

Дома всё оставалось так, как было, словно время замерло. Мама всё так же сидела в гостиной, а отец, вероятно, в своём кабинете. Разве что уровень алкоголя в бутылке значительно уменьшился. Тибальт лениво скинул обувь и прошёл через кухню в просторный зал. По телевизору шла какая-то глупая комедия, и только юноша решил, что мама заснула, как она пошевелилась, приподнялась и посмотрел на сына. — А, милый, ты вернулся? Как прошла репетиция? Тибальт подавил желание закатить глаза и картинно обидеться, воскликнув, что она вновь напилась и забыла, куда он ходил. Но сейчас это казалось ерундой. Вот она, его мама, мама, что заботилась о нём и охраняла как зеницу ока, потакая всем его прихотям. Она жива. Она здесь. И Тибальт вдруг задумался о том, что с ним будет, если мамы однажды не станет. Вот так просто в одночасье она просто не вернётся домой. И это было так страшно представлять, что он едва не разрыдался, просто не представляя себе свою жизнь без неё, вопреки всем её недостаткам. Мама — весь мир для любого ребёнка, какой бы мама ни была, и раньше Тибальт о таком не задумывался. Возможно, ему стоит быть с ней более терпеливым и добрым, возможно, стоит приоткрыть ей дверь в свой хрупкий стеклянный мир, из которого он её выгнал много лет назад? Он подошёл к женщине, присел перед ней, целуя в горячую разгорячённую щеку, вновь улавливая запах хризантем. — Я ходит на свидание с Меркуцио, мама, помнишь? — он тихонько забрал у неё бокал с мартини. — Ох, точно, — кажется, она растерялась, вероятно, пытаясь вспомнить весь этот день. — И как всё прошло? — Эва пьяно улыбалась, никак не в силах сфокусировать взгляд. — Всё хорошо, он познакомил меня с братом. С младшим братом. Ему 10 лет и он очень… энергичный, но славный. Мам? — М? Женщина улыбается и хлопает глазами, всеми силами пытаясь быть сейчас здесь, а не где-то в своём мире. — Я очень сильно тебя люблю, — как же давно он ей этого не говорил. — И я тебя милый, что-то случилось? — она обеспокоено кладёт ладонь ему на щеку, даже трезвеет, вглядывается, пытается уловить беду, что вынудила её сына на такое нежное признание. И Тибальт понимает, что действительно очень и очень редко он и Юлия говорят родителям, как сильно они их любят, настолько редко, что это воспринимается как начало признания в беде, в просьбе, в деньгах: «Папа, я тебя очень сильно люблю, дай денег» или «Мамочка, я тебя так сильно люблю! Я случайно разбила твою любимую вазу». И ему вновь стало стыдно за собственную эгоистичность, за то, что так долго он воспринимал родителей как функцию, а не как близких людей. Меркуцио открыл ему глаза. — Нет, всё чудесно. Просто… Спасибо, что ты всегда рядом. Ты ведь рядом? Кажется, Эва вот-вот разрыдается. А нет, не кажется, она и правда плачет, обнимает Тибальта и шепчет такое важное и ценное «да», которое необходимо услышать каждому ребёнку во все времена и эпохи. Поднявшись на второй этаж, он косится на кабинет отца, долго мнётся и, сжимая в руке лямку рюкзачка, стучится и заходит, получив разрешение. Габор и не смотрит на него, чем-то очень увлечён, перебирает бумаги. Тибальт думает, что он сейчас будет делать всё, лишь бы не смотреть на него, собственного сына. Наверное, потому что ему стыдно за собственную грубость. Зато теперь Тибальт понимает, в кого он пошёл этой чертой, точно не в мягкую мать. — Пап, — он садится на стул перед его рабочим столом, ждёт, пока Габор поднимет свой тяжёлый взгляд. — Папа. Наконец смотрит, и на миг Тибальт забывает всё, что хотел сказать. Всего на миг. — Пап, — он собирается с силами. Этот разговор важный, тяжёлый и очень-очень нужный. — Я очень тебе благодарен за всё, что ты делаешь для нас с Юлией. Правда. Нам очень и очень с тобой повезло, — говорить тяжело, и отчего-то наворачиваются слезы. — И мне жаль, что иногда мы тебя разочаровываем и не оправдываем твоих ожиданий. Мы стараемся быть лучше, стараемся делать всё, чтобы ты нами гордился. И да, тебя нам не перепрыгнуть, ты задал большую планку. Очень большую. И я верю, что ты нам желаешь только лучшего, просто… порой нам тяжело. Нам тоже тяжело, ведь мы видим, как тебя разочаровываем, и нам от этого больно. Вы с мамой наши самые близкие и родные люди, и так и должно оставаться всегда и вопреки всему. Мы с Юлией гордимся тобой. Бесконечно гордимся, — эти слова важно слышать всем. И почему-то именно эти слова и даются тяжелее всего. — И мы хотим, чтобы ты нами тоже гордился… Рюкзак, что всё это время покоился на его коленях, смят, до ужасных полос на натуральной коже. Вещь безвозвратно испорчена, но Тибальт об этом не думает, он думает об отце, по которому невозможно понять эмоции. Да, наверное, это они, его дети, сделали его таким: грубым и холодным. Они с Юлией, избалованные до глубины души с самого детства, видели в людях функцию, только теперь обращая внимания на имена тех, кто рядом, их чувства и эмоции. — Спасибо, Тибальт, — кажется, плечи отца опускаются, будто бы с них свалился огромный валун, что прижимал к земле. — Утром я был очень груб. Мне жаль. Я не должен был говорить всего того, что сказал. И я горжусь вами, правда горжусь. И очень люблю, Тибальт. Вас с Юлией, и вашу маму. Тибальт кивает. За эти 10 минут друг другу было сказано больше теплоты, чем за весь прошлый год, но больше слов не осталось, это чувствуют оба, а потому Тибальт встаёт, чтобы уйти, как Габор добавляет: — Я не могу и не буду запрещать тебе выбирать партнёров, Тибальт. И я всегда буду рядом, что бы я ни говорил и ни делал. Но выбор твой всё равно не одобряю. И Тибальт просиял улыбкой, вздёрнул чёрной бровью. Да, вот сейчас всё по-настоящему, так, как и должно быть. И Габор тоже усмехается, вновь выпрямляет осанку и, не убирая с лица эту гримасу, возвращается к бумагам. А Тибальт спешит к Юлии, чтобы рассказать ей про встречу с Меркуцио, про его брата и поделиться всеми сплетнями и новостями, как они делала раньше, в пору их братско-сестринской любви, что вновь вспыхнула в их сердцах.