Венгерская рапсодия

Юлия с раннего утра носилась по дому как бешеный сайгак в ожидании курьера с её особым дизайнерским платьем для бала, что было заказано ещё три месяца назад. По этому же поводу на ушах стоял весь дом. Тибальт то и дело слышал топот босых ног по коридору туда и обратно, а также редкие выкрики Юлии «Мама!», говорящих о том, что сестре что-то срочно требуется. Отец крайне предусмотрительно решил в этот день уехать по так называемым делам, чтобы просто не оказаться случайным крайним дочери-подростка, для которой этот чёртов школьный бал был самым главным событием в жизни. И Габор с ужасом представлял, как дочь будет себя вести во время подготовки к собственной свадьбе, которая рано или поздно случится. Пожалуй, будущему жениху, если такой когда-либо вообще появится, стоит пожелать удачи. До события оставалось ещё 5 часов, а Юлии казалось, что наступил конец света, потому что, Тибальт цитировал: «Этот идиот курьер опаздывает!». А день был по-настоящему летний. В середине июня Будапешт преображается в яркий и живописный уголок, где лето распускает свои краски с особой щедростью. Утренние часы наполняются мягким солнечным светом, который пробивается сквозь густую листву деревьев в городских парках и вдоль Дуная. Воздух насыщен ароматами цветущих лип и свежескошенной травы, а лёгкий ветерок приносит с собой прохладу, даря облегчение от зноя. На улицах города царит оживление: местные жители и туристы заполняют уютные кафе, наслаждаясь освежающими напитками и сладкими десертами. Звуки смеха и разговоров сливаются в гармоничную симфонию, а уличные музыканты, играющие на аккордеонах и гитарах, добавляют особую прелесть этому летнему дню. Дунай, словно зеркало, отражает голубое небо и величественные здания, такие как Парламент и Рыбацкий бастион, которые в лучах солнца сверкают как драгоценности. Вечером, когда солнце начинает опускаться за горизонт, город окутается мягким золотистым светом. Улицы наполнятся теплом заката, а огни фонарей начнут мерцать, создавая атмосферу для вечерних прогулок влюблённых. И Тибальт невольно начал завидовать Юлии, которая проведёт это день с Ромео, погружаясь в юношескую романтику и создавая свою собственную маленькую сказку, которой он сам был лишён. Нацепив на нос очки в серебристой оправе, юноша принялся канифолить смычок, готовясь репетировать весь день, раз других планов у него не предвиделось. Можно было бы встретиться с Меркуцио, но тот, к превеликому сожалению музыканта, оказался занят. Ещё и музыка не шла, вернее, шла, если бы его не отвлекали постоянно. Юлия каждые 10 минут врывалась в его комнату на одном и том же моменте, дальше которого Тибальт никак не мог зайти, из раза в раз начиная композицию заново. То Юлия никак не могла найти свою подвеску с розовым сапфиром, то ленту, то сумочку, и, по загадочной логике девушки, всё это должно было быть в комнате Тибальта. В конечном счёте, пришлось запульнуть в неё тем самым плюшевым медведем, что подарил Меркуцио. Собственно, почти сразу же Тибальту пришлось поднять мишку, ласково отряхивая от невидимой пыли и усаживая обратно на кровать. Теперь кто-то звонил в дверь, и Капулетти взвыл. Зато судя по радостным воплям Юлии, наконец пришёл тот самый курьер с несчастным платьем, что обошлось отцу в кругленькую сумму. Тибальт упал пластом на кровать. Ему не хотелось репетировать, ему, подвергшемуся любовному порыву первой влюблённости, хотелось гулять и нежничать с Меркуцио, а этого рыжего гада, как на зло, не было рядом. Впору было на него обидеться, как от трагизма и страдания его отвлёк сигнальный визг машины под окном. Ну вот уж это ни в какие ворота не лезет! Мало того, что репетировать не дают, так ещё и страдать запрещают! Юноша подорвался, чтобы выглянуть в окно и послать нерадивого водителя к чёрту, как засиял, увидев такую родную жёлтую Камелию, что припарковалась прямо под Тибальтовым окном. Из машины вышел Меркуцио в своих дурацких очках авиаторах и в какой-то очередной гавайской рубашке, помахал едва не вывалившемуся из окна Тибальту рукой, из-за спины показывая букет цветов, что явно предназначались для одного очаровательного музыканта. Теперь восторженно запищал уже Тибальт, подпрыгивая на месте, словно это ему, а не сестре, 16 лет. Показался и Ромео, кавалер Юлии на этот вечер. Красивый. В модном костюме, тоже с нежными цветами, но уже в горшке, как и нравится его зазнобе. Тибальт был уверен, что притащи Ромео срезанный букет, получил бы им по лицу. Юлия, как замечал юноша, всегда слезливо поджимала губы и отводила взгляды от букетов в вазах, не потому что они ей не нравились, а потому что ей было их жалко. Как только цветы срезали, начинался их отсчёт до момента смерти. Слишком трагичные мысли, как казалось Тибальту, но для Юлии это было важно. Пожалуй, столь внимательный жест Ромео определённо ему зачтётся. Тибальт вылетел из комнаты, на лестнице сталкиваясь с сестрой. Пихаясь и ворча, они пролетели мимо гостиной с мамой, желая первым добраться до двери, и Меркуцио с Ромео, что аккурат ждали их на веранде, могли слышать возню и ругать брата с сестрой, что едва не дрались за право открыть дверь. Предстали оба Капулетти растрепанными — видимо битва была кровопролитной и окончилась в ничью. Ромео, с его восторженным и влюбленным взглядом, сразу за руку утащили на второй этаж, где должна была наконец-то случится примерка, а Меркуцио так и стоял, весь солнечный и лучезарный на пороге, влюблено смотря на Тибальта в домашней одежде, что едва не походила на пижаму. — Привет. — Ты засранец! — взвизгнул Тибальт, почти сразу беря себя в руки и принимая букет из альстромерий. По-настоящему летний букет, яркий, сочный и ароматный. Наконец быстрой и цепкой хваткой и Меркуцио затащили в логово Капулетти, тут же стискивая в объятьях и вовлекая в сладостный поцелуй. — Ты специально сказал, что занят, чтобы сделать сюрприз? Тибальт кокетливо хлопал глазами, и так зная ответ, но желая услышать это из уст хитро улыбавшегося Меркуцио. — Решил, что это романтично. Романтично же? — руки его обвили Тибальтову талию, и юноша почувствовал, как вновь начинает таять. И Капулетти только и смог что выдавить из себя «угу», вновь припадая к чужим губам, прижимаясь к сильному телу, желая слиться с ним и стать единым целым. — Что за беготня? — голос Эвы заставил Тибальта отпрыгнуть от Меркуцио на расстояние пушечного выстрела. Женщина вышла в коридор в голубом шёлковом халатике с излишне пошлым пухом на рукавах, такого же цвета тапочках на каблуках с помпоном и бигудями на волосах. При виде незнакомца она прикрыла вырез на груди, вопросительно смотря на сына с очаровательным букетом цветов. — Это кто? Она знала, что у Юлии появился молодой человек, что непременно будет её кавалером на балу, но видеть своего замкнутого старшего ребёнка в компании симпатичного парня было непривычно, странно и интригующе. А судя по их жарким поцелуям парень этот был совершенно не незнакомым. Материнский инстинкт начал грызть её, желая узнать всё возможное, а сердце её пело от радости за Тибальта, чей характер пророчил ему пожизненное одиночество. Пожалуй, кто и мог оживить эту холодную глыбу, так только что разве этот парень, что был словно солнце, дарующее всему живому жизнь. — Ну…. Тибальт забыл родную речь, ещё никогда не имея возможности представлять своего парня перед родными. Собственно, как это грамотно делается, он также не знал. — Ах! — Эва просияла, вспоминая это лицо. — Вы Меркуцио? Я Вас видела у палаты сына. А Вы красавчик! У Тибальта отвисла челюсть. Мама гордо приосанилась, развела плечи, ставя руки на талию. — Если бы я знал, что у Тибальта есть ещё одна сестра, то и для Вас припас бы букетик, — светлые брови взыграли и губы его растянулись в улыбке. Эва засмеялась. Комплимент старый и, как показалось Тибальту, пошлый, но сама Эва едва не святилась от восторга. — Да что Вы! — она деланно отмахнулась, но кокетливо поправила волосы. Её женская натура ликовала. Она давно не слышала комплиментов, и ещё дольше комплиментов от симпатичный молодых людей. — Я ведь мама. Эва. Просто Эва. — Прошу прощения за вопрос, но во сколько Вы родили? В тринадцать? Вы великолепно выглядите! У Вас сегодня какое-то мероприятие? Меркуцио умел льстить, умел обольщать, и умел завоёвывать женское доверие. Сейчас Тибальт оказался живым свидетелем того, как это происходит. Неудивительно, что их вахтёрша, госпожа Немет, оказалась очарована этим рыжим лисом. — Ой, это же домашнее! Эва таяла как ванильное мороженное, и хорошо, что этого не видел сейчас отец. Впрочем, Тибальт тоже предпочёл бы этого не видеть. В груди грызлась глупая ревность. — Такой красавице всё к лицу, — Меркуцио подмигнул, взял Эву за руку и поцеловал в тыльную сторону ладони. Дело пустячное, но женщина расцвета в мгновение ока, краснея не от выпитого, а от лёгкого смущения. Давно она в браке не получала комплиментов, а слышать столь добрые слова от столь молодого человека было вдвойне приятно. Не зря Меркуцио понравился ей ещё в их первую встречу в больнице. Юноша красивый и добрый, обходительный и, судя по всему, терпеливый. Она одарила сына каким-то особым взглядом, выражая своё удовлетворение в выборе партнёра. Хороших мужчин мало. А мужчин, что заставляют сиять, как сияет её ребенок, ещё меньше. — Меркуцио мой парень, — Тибальт гордо выпрямил спину, цепляясь за руку Меркуцио и повисая на нём, всем своим видом заявляя права на это рыжее чудо. Женщина едва не рассмеялась. Очаровательная равность. — Вы уж моего Тибальта не обижайте, а то я не посмотрю, что вы красавчик, — улыбка Эвы никак не сходила, как и её игривый настрой. Но, всмотревшись в её глаза, Меркуцио видел сталь, которая бывает только у матерей, что готовы за своего ребёнка обидчику перегрызть горло. — Ни за что его не обижу и буду оберегать как зеницу ока, можете не сомневаться, — Меркуцио одарил музыканта влюблённым взглядом, полным нежности и трепета, и Тибальт вновь начал плавиться и светиться, как радий. — Ой, ну какие же сладкие! — едва сдерживая слёзы материнского счастья, Эва утёрла глаза и вернулась в гостиную, оставляя бокал мартини. Отчего-то ей перехотелось пить. Настроение поднялось без так называемого допинга в виде градуса в крови. Она растянулась на диване, припоминая в последнее время странное поведение сына. Она-то думала, что замкнутый мальчик наконец-то нашёл общий язык с ровесниками, а оказывается он влюбился. Так даже лучше, думала Эва, включая свой любимый фильм с обворожительным Ричардом Гиром. Джулия Робертс в этой картина блистала, и все женщины мира воодушевлённо вздыхали и завидовали судьбе её героини, мысленно понимая, что это лишь сказка, но сердце каждой желало верить в реальность такой истории любви. Тибальт выдохнул. Мама вновь стала той женщиной, что он знал до своих 16 лет. Весёлой и лёгкой, воздушной, порхающей как бабочка, нежно улыбающейся, их ангелом, что склеивал всю семью. Он поставил букет в вазу и, второй рукой схватив Меркуцио, потащил его за собой на второй этаж в комнату. Эва поймала их на лестнице, и её лицо приобрело какое-то странное выражение, будто бы она знала что-то такое, чего не знал Тибальт. Какой-то женский секрет, который не знал он, но знал Меркуцио. — У нас, если что, стены толстые. Тибальт густо покраснел, понимая намёк: — Мама! Хватка Тибальта стала сильной, выдавая его переживания от всей неловкости ситуации, на Скалигера было страшно смотреть. Его зелёные лисьи глаза всегда были с какой-то особой хитринкой, что сейчас наверняка блестели и сияли. Но Меркуцио накрыл второй рукой пальцы Тибальта, обдавая его теплом, даря чувство защищённости и безопасности. — Госпожа Эва, у меня к Вашему сыну самые чистые чувства, — Меркуцио источал особую энергию. И ту самую энергию Тибальт почувствовал тогда в консерватории, когда его увидел. Он мог бы кричать, скандалить, звать охрану, приняв это рыжее чудо за одного из возможных насильников, но стоило только его увидеть, как на душе стало спокойно. Спокойно и тепло, как и сейчас, как и всегда. А сам Меркуцио делал порядочные поступательные шаги, давая ровно столько времени, сколько требовалось, не давя, не принуждая, не намекая, бережно храня трогательную и хрупкую душу Тибальта, как драгоценный хрусталь, сдувая с него пылинки. — Да-да! Его отец говорил так же, и именно поэтому Тибальт и родился спустя всего 5 месяцев после брака, — Эва хитро улыбнулась, вспоминая страсть Габора в пору их юности, вспоминая их любовь, и безгранично скучая по тем временам. Она выходила замуж уже беременной Тибальтом, свадебное платье не скрывало проявившегося живота, рождая грязные слухи про их брак в кругу друзей и родственников. Мать Габора до последнего недолюбливала невестку. А сейчас, когда их семья раскалывалась, Эва всё чаще задумывалась, а женился бы на ней Габор, если бы не было ребёнка в её чреве? Вот только ответ узнать она не была готова. — Мама! — Тибальт взвизгнул, силой утаскивая Меркуцио наверх, пока Эва не наговорила ещё чего-то, о чём бы следовало молчать. — А ты молчи и ни слова не говори! Меркуцио совершенно точно молчал и даже не думал что-нибудь сказать. Пыхтя и фырча, Тибальт затолкал нарочно медлящего Скалигера в комнату, с грохотом захлопывая дверь. Отдышавшись, он поставил на столик вазу с цветами, наконец позволяя себе посмотреть на хитрую рожу рыжего, что сунул руки в карманы, с любопытством разглядывая спальню музыканта. Увидев знакомого плюшевого медведя, он улыбнулся — приятно знать, что твой небольшой подарок пришёлся по душе. — У тебя классная мама. — И ты с ней флиртовал, или мне показалось? — Тибальт снял очки, положил их около вазы и обидчиво сложил руки на груди. — Показалось, — Меркуцио таки взял в руки медвежонка. — Женщины любят слышать комплименты. Они от этого расцветают, твоей маме этого не хватает. Говорить о том, что он прав, Тибальт не стал, зато забрал своего медвежонка и аккуратно, с какой-то особой любовью, посадил его обратно, продолжая дуться, но уже скорей по привычке. — Она не всегда такая классная, как сегодня, — говорить о её пристрастии к алкоголю Тибальт не стал, но Меркуцио понял, о чём он. — У меня нет мамы, поэтому я был бы рад любой. Тибальт прикусил язык. Меркуцио прав, и ему должно быть стыдно, что он позволяет себе так о ней думать. Его мама потрясающая, волшебная и необыкновенная! Он любит её, и порой скучает даже когда она рядом, но другую он бы не хотел. — У тебя мило, вполне уютно, но как-то уныло. Не хватает красок, — Меркуцио переводит тему на нейтральную. Тибальт задумчиво осматривается. Серые спокойные тона ему нравились, действовали на него успокаивающе, но в сравнении с Меркуцио, что сейчас был ярким попугайским пятном, и правда казались мрачноватыми и несколько депрессивными. И он лишь фыркнул, театрально обижаясь, точно зная, что Меркуцио опять притянет его к себе, целуя. Жадно. Горячо. И Тибальту казалось, что он вот-вот расплавится. Огонь между ними распалялся, и в воздухе повисла сладостная томительная нота ожидания. Дрожь пробежала по всему телу. Тибальт не мог устоять перед притяжением, которое словно тянуло его в бездну. Меркуцио обнимал его крепко, будто бы боялся, что если чуть ослабит хватку, то Тибальт исчезнет, и сам Тибальт ему вторил, жался близко-близко, цеплялся за чужие сильные плечи, ощущая, как нарастает желание и собственное, и чужое, как Меркуцио отстранился. Резко и как-то, как показалось Тибальту, неправильно. И смотрел своими зелёными глазами пьяняще, жадно, страстно. — Сыграешь мне? — голос хрипит. Оторваться от музыканта было почти что невозможно. Меркуцио хотелось подхватить его, уложить на кровать и накрыть собственным телом, вжимаясь в него, продолжая ласку, заходя намного дальше положенного. Но он остановился, потому что чувствовал, что так будет правильно. Тибальт смотрит дико, вспоминает родную речь, как до него наконец доходит смысл сказанного. Он откашливается от неловкости, отводит взгляд. Куда угодно, лишь бы не смотреть на эту яркую нежную улыбку, в эти задиристые веселые глаза и на эти сильные руки, что способны так обнимать. — Ты как-то обещал, что сыграешь мне, — Меркуцио улыбается, и Тибальт думает, насколько же этот рыжий человек бессовестный, раз одновременно может быть и столь милым и желанным. — На контрабасе. С Тибальта все схлынуло. Он закатывает глаза, но не поправляет Меркуцио, зная, что это игра. Их особая игра, в которой рыжий засранец называет любимый музыкальный инструмент как угодно, но только не виолончелью. Но все же садится за игру, разрешает Меркуцио занять место на кровати. Он никогда не играл для кого-то. Думал, что будет тревожно переживать за качество исполнения, но, на удивление, ему впервые было легко. Так легко, будто бы он живет музыкой, будто бы она течет по его венам, словно он ею дышит. Не было тревоги, не было неуверенности и смущения, он точно знал, что делает и для кого. И Тибальт играл и играл, проживал эту музыку, что создана им из-за Меркуцио. Того самого Меркуцио, который не понимает классику, того самого, что сейчас смиренно слушает, смотрит восторженно своими светлыми глазами, в которых читалось неожиданное откровение ко всему миру. И он действительно ощущал некое прозрение, спокойствие души и тела. Оказывается, что музыка способна исцелять, вдохновлять и питать. И Меркуцио не знал в чем дело: не то в живой игре, не то в том, что исполняет Тибальт. Но он слушал и слушал, облокотившись локтями о колени, сцепив руки в кулак, чувствуя, как внутри распускаются цветы. — Это очень красиво, Тибальт. Правда. Это очень красиво, — зашептал Скалигер, когда Капулетти закончил. — Не знал, что классическая музыка может быть настолько красивой… Чьё это произведение? — ни автор, ни название ровным счётом ничего ему не дадут, но отчего-то этот вопрос казался важным. — Это моё, — смущенно ответил юноша, откладывая в сторону смычок. — Ну, я сочинил. Тебе правда понравилось, или это из вежливости? Он хлопает ресницами, кокетливо опускает глаза, и Меркуцио млеет, обуревая желанием сделать всё, чтобы его игру услышал весь свет. — Я ничего не понимаю в музыке, особенно в классической, но это… это словами не передать, как красиво. Может, запишешь мне парочку композиций на плеер? Я бы хотел слушать твою игру чаще, и особенно ту музыку, что сочиняешь именно ты. Тибальт закивал так рьяно, что в какой-то момент могло показаться, что она сейчас отлетит отдельно от шеи. Меркуцио хотелось играть, потому что он слушал. Действительно слушал. — Ты говорил, что у тебя будет отчётный концерт, — Скалигер неловко почесал затылок, боясь навязываться. — Там могут быть приглашённые? Я бы правда хотел прийти и посмотреть на тебя. — Но там буду не только я, и концерт предполагает, что мы играем все вместе, как оркестр. — А я всё равно буду смотреть только на тебя, — он улыбается. Улыбается, как могло бы улыбаться солнце, будь оно человеком. И Тибальт обещает оставить ему место, прислать пригласительный и занять лучшее место. А Меркуцио благодарно кивает, откидывается на кровати, опираясь о локти, более внимательно осматривает комнату, подмечая детали. Стены окрашены в мягкие серые тона, создавая успокаивающую обстановку, которая необходима Тибальту для занятий. У стенки с окном стул с мягкой обивкой, в котором удобно долгими вечерами репетировать. На полу расстелен теплый ковер, пожалуй, единственное уютное пятно в этой спальне. На одной из стен висят нотные листы и черно-белые фотографии известных композиторов, а также несколько рамок с наградами. В углу комнаты стоит книжный шкаф, заполненный музыкальной литературой и классическими произведениями, которые Тибальт любил время от времени перечитывать, учась проживать жизнь вымышленных героев, учась переживать их боль, их любовь, их страдания и их счастье, надеясь, что это поможет ему прочувствовать музыку. На столе в углу — ваза со свежими цветами и записи, разбросанные среди ручек и тетрадей. Здесь же можно найти чашку с чаем или кофе. Меркуцио не сразу заметил, как среди книг на полке притаилась фарфоровая куколка в белом платье. Меркуцио восторженно охнул, подрываясь с места, чтобы повнимательней разглядеть ее. Её лицо нежно оформлено, с аккуратно прорисованными чертами: большие, выразительные глаза, слегка приоткрытые губы и румяные щечки, создающие ощущение живости. Куколка одета в белое платье, почти жемчужного цвета, струящееся до самых мят. Платье украшено белыми кружевами по краям и маленькими цветочками. Ткань легкая и воздушная. На талии завязан широкий белый пояс. На голове у куколки — аккуратная прическа: светлые распущенные локоны. Её маленькие ручки изящно согнуты, одна из них чуть приподнята, будто она собирается сделать шаг или поздороваться. Куколка аккуратно сидит на полочке, потрясающе гармонируя с общим стилем спальни. — Красивая, — Меркуцио не берет в руки, только внимательно рассматривает, как перед ним вырастает Тибальт, едва не оттесняя от его детского сокровища. Он стесняется, мнется, а Меркуцио все понимает, добродушно улыбается и отходит. Он не расспрашивает и не ждет пояснений, просто смотрит с какой-то особенной нежностью, видя в Тибальте ребенка, которому не хватило детства. А Тибальт хочет что-то сказать, но весь сбившейся поток мыслей прерывает громкий плач из комнаты сестры. Юноша срывается с места, распахивает дверь так, что она бьётся об стенку, оставляя вмятину, в считанные секунды оказывается в спальне Юлии, готовясь нанести обидчику смертельный удар. Пожалуй, Ромео действительно стоит опасаться Тибальта со смычком в руке, который он готов применить не по назначению. — Это ужасно! Просто катастрофа! — плач сестры не даёт Тибальту сориентироваться. Девушка стоит перед зеркалом в розовом платье, которое велико ей на один размер: талия теряется, грудь проваливается, и выглядит она в нем крайне нелепо, будто бы ее обернули в розовую обертку. Бедный Ромео пытается ее успокоить, но выходит это у него на редкость плохо. — Господи боже, что случилось? — Подоспели и госпожа Эва, и Меркуцио. Оба стоят в дверях, растерянно оценивая ситуацию. — Оно велико! Оно велико мне! Это самый маленький размер, и оно мне велико! Глаза девушки уже покраснели и опухли, голос срывался и она едва не задыхалась от подкатившей истерики. — А платье нельзя подшить? До бала ещё 3 часа, думаю, если доплатить за срочность, то мы успеем, — предлагает Ромео вариант, от которого у всех Капулетти останавливается сердце. Эва хватается за грудь, Юлия смотрит на спутника так, будто бы готова убить, а Тибальт закрывает лицо руками. — Что? Что? Ромео растерянно смотрит на Меркуцио, что подходит к Юлии, осматривая проблему взглядом эксперта, аккуратно заглядывает ей за спину, рассматривая бирку. И вот только сейчас в глазах Тибальта он выглядит как настоящий дизайнер. — Это Valentino. Платье выполнено из легкого шифона нежного розового оттенка, который мягко переливается на свету, создавая романтичный и воздушный образ. Верхняя часть платья украшена изящной кружевной отделкой, что придает ему утонченность и шарм. Лиф платья должен был обнимать фигуру, подчеркивать талию. Юбка расклешенная, с несколькими слоями легкой ткани. Она достигает середины икр, чтобы его обладательница могла похвастаться не менее волшебными и изящными туфлями на высоком каблуке от Christian Louboutin, что должны идеально дополнить образ. Она была бы настоящей куколкой в этом образе, но неправильный размер портил весь шарм и очарование. — И что? — имя фирмы Ромео не говорил ни о чем. — Это платье носила какая-то Валентина? Меркуцио деланно закатывает глаза, пока Юлия едва не падает в обморок. Эва салфетку за салфеткой подает дочери, чтобы промокнуть слезы, пока Тибальт обнимает ее за хрупкие плечи. — Господи! Я ювелир, и то понимаю, о чем речь. Платье такой фирмы не подшивают под размер. Меркуцио говорил об известных брендах, имя которых знают во всех уголках мира. Об одежде таких дизайнеров мечтают и грезят, копят деньги, чтобы потом трепетно хранить в шкафу, боясь надеть и испортить. — Это фигуру подгоняют под платье! А я слишком миниатюрная для него! — девушка разразилась новым плачем. Это был настоящий конец света для нее. Все кончено. Все разрушено, как и ее жизнь в стенах школы. Она должна быть в этом платье сегодня. Именно в этом! — Дорогая, у тебя столько красивых платьев, может выберешь одно их тех, что висит в шкафу? — Эва, впервые за долгое время будучи трезвой в середине дня, активно участвует в жизни детей. Она раскрывает шкаф дочери, демонстрируя весь ее богатый и модный гардероб, где точно должно быть что-то подходящее. — Нет, нет, нет! Я ведь уже сказала всем подружкам, в чем буду! Они меня засмеют! — она закрывает лицо руками и трагически плюхается на кровать. Для нее это катастрофа. Она так долго и упорно выстраивала свой имидж не для того, чтобы появиться на школьном балу в старьевщине. Ромео тем временем растерянно переглядывался с другом, не понимая, как настоящие подруги могут засмеять да и еще в такой важный день. Даже они, парни, что без зазрения совести подшучивают друг на другом, чувствуют эту особенную грань, переходить которую нельзя. Меркуцио стоит задумчиво, рассматривает Юлию взглядом профессионала, и от того кажется Тибальту еще более желанным. — А-ну встань? Встань, встань! Юлия нехотя слушается. Меркуцио крутит ее, руками сжимает талию, оценивает ее габариты. — Могу предложить тебе кое-то интересное… но не розовое. Тебе подойдут цвета натуральные. Я говорю не о искусственно созданных красок человеком, а о природных: об оттенках зеленого, коричневого. С твоими волосами и цветом лица отлично будут сочетаться. Меркуцио видел, как искажается лицо Юлии в новой приближающейся волне слез. Она то хотела розовое платье. И уже сказался подружкам. — Мои родители перед смертью как раз разрабатывали коллекцию, что-то типа единства человека и природы. После их смерти Эскал решил, что коллекция скучная и блеклая. Его новая тенденция отличается от изначальной задумки родителей. Поэтому ту коллекцию, что свет так и не увидел, он хотел выкинуть, я же забрал ее к себе. Все же наследство мамы и папы… там есть платье, на очень миниатюрную модель. Думаю, оно подойдет, — Меркуцио расплывается в горделивой самоуверенной улыбке. Он точно знал, что предлагает. — Только представь, как ты появляешься в настоящем эксклюзиве, единственном в своем роде, в винтаже. Это будет фурор! Тибальт с удивлением отметил, как плечи сестры наконец перестали дрожать, и она правд призадумалась, покусывая губы. Меркуцио умел убалтывать, умел уговаривать и умел представить все в красивом свете. Настоящий демон, что предлагает заключить с ним сделку. — У меня нет подходящих туфель… Вся обувь Юлии состояла из тех же оттенков, что и её гардероб: от белого до розового. — Новые искать — это на целый день. Одна проблема сменялась другой, представляя собой огромный ком спутавшихся наушников, где еще затесалась связка ключей. — Сейчас! — Эва со своими бигудями по всей голове выскочила из спальни дочери, комично стуча своим каблуками на тапочках, и унеслась куда-то в сторону хозяйской спальни. Там, в глубоком и богатом гардеробе, она упала на пол, залезая куда-то вглубь нижней полки, где хранились вышедшие из моды вещи, что рука не поднималась выкинуть из-за потраченных на них когда-то денег. Из самой глубины Эва извлекла обувную коробку, где золотыми буквами выгравировано Manolo Blahnik. Эва провела рукой по запыленной крышке, снимая ее и извлекая из шуршащей бумаги туфли. Изысканные винтажные туфли, выпущенные примерно в 1997 году. Коричневые туфли выполнены из мягкой замши глубокого шоколадного цвета. Их классическая форма с острым носком и элегантным каблуком высотой около 10 см придает особую утонченность. На каблуке присутствует изящная отделка в виде золотистого узора. Внутренняя отделка туфель выполнена из натуральной кожи, обеспечивая нежным женским ступням должный уход. Эва всего несколько раз надевала их, после чего с горечью заметила, что они вышли из моды. Сейчас же в ее груди трепетало нежное материнское сердце от осознания того, что она сможет передать это дочери, дочери, которую она собирает на школьный бал. Пустив слезу, Эва принесла находку Юлии, что восторженно впилась в туфли взглядом, изучая каждую деталь. Да, это то, что было нужно, и то, что нравилось Юлии, хоть она и пыталась это отрицать. Благо у матери и дочери один размер. — Это бархат? — Меркуцио удовлетворённо кивнул, прикидывая, что они подойдут. — Это замша! — хором воскликнули Эва и Юлия, смотря на их великого дизайнера огромными от удивления глазами, словно он совершил ужасное преступление. — Как это можно перепутать? — Так я ювелир, а не дизайнер одежды! Почему все думают, что если мои родители были дизайнерами, то я тоже должен разбираться в тканях и прочей мишуре? Меркуцио защищается, понимая, что вот-вот потеряет доверие Капулетти. Тибальт кажется вообще делал вид, что не знаком с ним и впервые в жизни видит этого рыжего парня. — Ну так ты же гей! — Юлия смотрела на него с возмущённо поднятой бровью, будто бы его ориентация должна на что-то влиять. — Ну спасибо. Скалигер лишь всплеснул руками. Благо, тема не получила дальнейшего развития. За неимением другого варианта было принято решение срочно ехать к Меркуцио. Срочно подразумевало, что и Юлия, и Тибальт ещё должны были собраться. И сборы эти совсем не подходили под пометку «срочно». Тибальт, кажется, вновь выгреб весь свой гардероб, вытолкав парня из комнаты и настрого запретив входить. Эва как-то по-особенному посмотрел на ухожора сына, и взгляд этот был понятен лишь ей одной. Вырядился Тибальт так, словно сам собирался на бал, ни в коем случае не забыв нацепить на себя подарок Скалигера — любимый браслет. И хоть Эва всячески упрашивалась поехать с детьми, оба ее ребенка всячески были против, вероятно стесняясь нежности со своими кавалерами при маме. Госпоже Эве пришлось сдаться. Дома у Меркуцио их встретила кошечка Бита, что важно прошлась мимо гостей, понюхала каждого и, трубой подняв хвост, ушла на облюбованный диван. Меркуцио не приручал ее, не присваивал своим питомцем и уж том более не тащил с улицы, Бита просто… завелась в его доме сама. Просто однажды в очередной раз зашла через входную дверь и решила не уходить, а Меркуцио не стал ее прогонять. С ней было как-то уютнее, как-то особо по-домашнему, на что способна только кошка. Валентин же был в восторге от питомца брата. И хоть сама Бита не питала особой любви к маленькому человеку, она стоически снесла все тисканья и поцелуи. Если Меркуцио увидит объявление, что кто-то потерял кошку, разыскивает её и всем сердцем мечтает, чтобы она вернулась обратно, он самолично отнесет ее хозяевам, извинившись за неосознанное «воровство». Но Биту пока никто не искал, и Скалигер сомневался, что искать ее вообще станут, потому что она уже довольно давно проводила ночи на его желтой Шевроле, а потому Бита поселилась здесь. Дом Меркуцио, по сравнению с особняком Капулетти показался и брату, и сестре крайне простеньким, но не лишенный особого шарма. Уютный. Именно уютный. Так его могли бы охарактеризовать Тибальт и Юлия, оба любопытно оглядываясь по сторонам, жадно цепляясь за все, что могло показаться им интересным и дорогим. — Ты живёшь здесь один? — поднимаясь по скрипучим ступенькам Юлия заметила, как за ними пристально следит серая кошечка. — С братом, когда он ко мне приезжает, — Меркуцио не предлагает ни кофе, ни что-либо еще, понимая, что времени у них в обрез. В других обстоятельствах он бы с радостью провел обоим Капулетти экскурсию. На втором этаже, почти сразу у лестнице, комната Скалигера. Тибальт хмыкнул, примечая, что и спальня рыжего не пестрит красками, тоже довольно спокойные и простые оттенки, но кровать, что была очень низкой, поразила и не в положительном значении. — С таким же успехом можно было и на полу спать, — фыркает Капулетти, задирая нос. Меркуцио улыбается: — Я ворочаюсь во сне и часто оказываюсь на полу, так падать хоть не больно. Тибальт прикусил язык, опять неразумно сказанув грубость и осознавая это только после вылетевших из его уст слов. Но Меркуцио не обижался, привык уже, не принимая такую мелочь близко к сердцу. Скалигер залез в шкаф, с верхней полки доставая старые запечатанные картонные коробки. Аккуртано. Очень аккуратно, вкладывая в это какую-то особую любовь. Оно и понятно, то небольшое наследство, что у него осталось от родителей. Ставит на кровать и бережно срывает скотч. Внутри лежит что-то красивое: и Юлия, и Тибальт с любопытством заглядывают внутрь, как Меркуцио извлекает содержимое, выискивая то самое, что в своих мыслях представлял на Юлии. Находит и отдает девушке. Платье выполнено из мягкого коричневого атласа, имеет классический силуэт с облегающим верхом и расклешенной юбкой, что обязательно подчеркнет талию. В области груди платье украшено изысканным зеленым кружевом, контрастирующем с основным коричневым фоном, создавая эффектный акцент. Кружево обрамляет вырез в форме сердца, добавляя нотку нежности и романтичности, что так присущ Юлии. Юбка платья состоит из нескольких слоев легкого тюля, придающий объем и легкость. На нижнем слое тюля также присутствуют мелкие зеленые вышивки в виде листьев, что вдохновленено весенним садом. Платье дополнено тонким коричневым поясом, украшенным маленькой зелёной брошью в форме цветка. На спине платье застегивается на скрытую молнию, а небольшие зеленые пуговицы добавляют винтажного шарма. — Вау! — не сдержала своего восторга Юлия, влюбленная в это платье. Оно то, о чем бы она мечтала, не перекроив свои желания и вкусы под тенденции других ожиданий. Даже Тибальт, что отнесся ко всему мероприятию довольно скептично, восторженно уставился на платье, тут же интригующе закладывая в коробку, в надежде отыскать что-то и для себя. Но Меркуцио ему ничего не предложил, поэтому и просить юноша не стал, объясняя себя это особым отношением как памяти о родителях. Меркуцио был тяжело. Отчего-то тяжело доставать коробку, снимать скотч, будто бы он самолично открывает давно зажившую рану. Это казалось ему глупым. Вещи — ничто. Настоящая память о родителях была в его сердце и душе, настоящие воспоминания крылись в улыбке брата и в его глазах, в коих он видел ожившие лица мамы и папы. Он скучал по ним каждый день, каждый час, минуту и миг. А вещи… вещи будто бы хранили воспоминания тех времен, когда они были живы, когда семья была едина и счастлива. И все же это глупо. Вещи не должны тлеть, так и не представ в этом свете. Это эгоистично. Последнее творение родителей должно блистать и запомниться. Будет больно. Меркуцио знал, очень больно, но правильно. Парни вышли в коридор, ожидая, когда принцесса сегодняшнего бала нарядится. Дверь тихо приоткрылась, и Ромео обернулся, раскрыв от изумления рот. Юлия прекрасна. Просто поразительно прекрасна. Она светилась, она, как лесная нимфа, была самой природой. Такой живой, характерной, уникальной в каждом ее проявлении. В груди Меркуцио что-то упало и стало как-то поразительно легко. Непривычно легко. На глаза навернулись слезы, но он их быстро прогнал. Значит, вот как последняя работа родителей может выглядеть на человеке. Неистовое великолепие, на которое не способен его дядя. И это не должно таиться в глубине шкафа, вещи, уникальные в своем роде, должны украшать людей, служить им, создавать их личные чудесные сказки. — Ты прекрасна, — выдохнул Ромео, и Юлия захихикала, взмахнув юбкой, как настоящая принцесса. Нет. Фея. Лесная фея. Именно такой Тибальт ее и знал. Именно такой Юлия и была. Он отдал сестре туфли, что бережно держал в руках. Они идеально завершали образ. Да, она готова к школьному балу. — Мне очень и очень нравится, Меркуцио. Твои родители были гениями! Твой дядя никогда не сможет дотянуться до их уровня и мастерства. Меркуцио тихо поблагодарил, чувствуя, как его распирает гордость и удовольствие. — Оставь его себе. Думаю, оно было создано для тебя. И это не оно тебя украшает, а ты его. Ты раскрыла задумку образа и оживила его. Тибальт любовался Скалигером, чувствуя, какая буря в нем сейчас бушует, а потому взял его за руку, сцепив пальцы в замок. Он рядом, на него можно положиться, и Меркуцио благодарно на него посмотрел, одними губами говоря спасибо. Оказывается и яркое теплое солнце способно на миг ослабить лучи тепла. И он, Тибальт, не позволит ему затухнуть. Он станет тем, ради кого яркая звезда вспыхнет вновь и с новой силой. Они спустились вниз, где есть зеркало в полный рост, чтобы Юлия могла посмотреться. Она все кружилась, вставая то одним боком, то другим, но не переставая улыбаться. Так ей нравилось намного больше, намного больше того розового платья, что было совсем не в ее вкусе. Жаль только что кулон и сережки с розовым сапфиром сюда не подходят. Она сняла их, отдавая Тибальту на хранение, но даже так на губах ее все еще сияла улыбка. Лиф платья не требовался в дополнительных украшениях. — Грудь и ключицы хорошо смотрятся. Сюда не нужен кулон, — уверял Меркуцио, пробуждая в себе потомственного дизайнера одежды, что наверняка сидел в нём глубоко внутри. Юлия верящее кивнула, хоть и жалея, что окажется без сережек. Она смотрелась в зеркало и впервые за долгое время видела себя. Ту себя, что Ромео сумел запечатлеть на своей фотографии, сделанной на именинах. И она по такой себе скучала. Она скучала по розам, по саженцам, то теплым вечерам в саду, по запаху влажное земле. Кажется пора вернуться назад. — Мой галстук сюда не подходит, — внезапно выпаливает Ромео, в упор глазея на свое отражение рядом с Юлией. Его розовый галстук, что был куплен специально под платье девушки для их гармоничного сочетания, сейчас смотрелся глупо и безвкусно. Новая проблема, что вытекала из предыдущей. — Пойдём. У меня кое-что есть, — Меркуцио сегодня был их спасителем. Вот только они все втроем как-то недоверчиво покосились на рыжего, пытаясь сопоставить какой же галстук может быть у этого парня, что то и дело напяливает на себя гавайские рубашки. Тибальту казалось, что тот его образ на именины Ромео был самым приличным даже с учетом того ужасного пиджака. — Мне уже становится обидно от того, что вы меня считаете таким диким. Вы думаете, я совсем из мусорки выполз? У меня есть пара костюмов и галстуков к ним. Вот теперь в пору можно было и обидеться. То его считают чуть ли не дурнеем из-за того, что он путает бархат и замшу, потому что «он же дизайнер», а теперь с сомнениям относятся к его же гардеробу. Логикой ни Тибальт, ни Юлия, ни Ромео не блистали. — Я тебя никогда не видел в костюме и уж тем более галстуке, — Ромео дружил с Меркуцио вот уже как четыре года, и за всё это время ни разу не половил друга в чем-то приличном, поэтому слышать сейчас из его уст такое откровение было странным. — Я же хожу по судам, там надо выглядеть прилично, — Меркуцио лишь пожимает плечами, но только Тибальт улавливает в этом звенящем весельем голосе печаль. То были суды по опекунству, суды, которые Скалигер проигрывал из раза в раз. Брат с сестрой остались внизу, пользуясь моментом, что пока хозяина дома нет поблизости, они могут аккуратно полазить по ящикам и заглянуть во все шкафчики. В спальне Меркуцио нашел подходящий галстук шоколадного цвета, что нейтрально подойдет и к черному костюму Ромео и к платью его спутницы, а затем воровато выглянул в коридор, проверяя, чтобы двоих любопытных Капулетти не было рядом, быстро вернулся в комнату, где Ромео умело завязывал галстук, вытащил из тумбочки деревянную лакированную коробочку и отдал другу. Монтекки непонимающе открыл её, восторженно ахая, видя внутри пару золотых сережек с небольшими изумрудами. Изготовленные из благородного желтого золота, серьги имеют утонченный дизайн, который напоминает о волшебстве леса и его растительного мира. Каждая серьга представляет собой изящную композицию, где основным элементом служит стилизованное дерево с изогнутыми ветвями, плавно переходящими в формы лиан. Ветви серёжек обвиваются вокруг ярких изумрудов. Изумруды, огранённые в форме капли, сверкают на свету. Листья, выполненные в технике филигрань, изящно обрамляют камни, создавая ощущение легкости и воздушности. — Это именно то, что я просил! — Ромео аккуратно берёт одну сережку в пальцы, рассматривая свой заказ. — И идеально ей сейчас подойдут. — Я твой должник! — Ромео, заплативший за драгоценные материалы, готов был заключить с этим рыжим дьяволом сделку на свой пожизненный долг, но Меркуцио лишь машет головой. — Ты уже сделал достаточно, — подмигивает и хлопает его по плечу, намекая, что его очаровательная спутница уже заждалась своего Ромео. Визг, как два друга и предполагали, был слышен и на другой стороне Дуная. Юлия жадно разглядывала маркировку мастерской Скалигера, дотошно внимательно изучала детали и, наконец вдев серьги в уши, не могла отвести от них взгляд. Она едва не расплакалась, слезно благодаря и Меркуцио и Ромео, и Тибальта, вероятно потому что благодаря брату ей повезло познакомиться с этими двумя, что превратили сегодняшний день в сказку. А сам Тибальт тихонечко отвёл Меркуцио в сторонку и прошептал на его ухо слова благодарности, трепетно целуя в щеку с родинками. Этот день действительно был для Юлии особенно важным, и мог разбиться на тысячу мелких осколков реальности, если бы не он. И Меркуцио гордо раздулся, светясь ярче солнца. Тибальт подарил ему сейчас это важное и жизненно необходимое чувство нужности. Признание. Признание от дорогого тебе человека.