Венгерская рапсодия

Школа распахнула свои двери для долгожданного школьного бала, и атмосфера наполнилась волнующим ожиданием. Всюду сновали ученики, учителя, бдящие за порядком, но столь понимающе, что закрывали глаза на мелкие шалости. Юлия нагнулась к переднему пассажирскому месту, комично залезла внутрь, обнимая брата: — Он у тебя очень и очень хороший, не теряй его, — напутствующе шепчет она Тибальту, игриво подмигивая, точно зная характер брата, что одной горделивой глупостью может сломать всё, что с таким трудом выстраивал. И не успел он ей ничего ответить, как Юлия быстро чмокнула его в щёку и, взяв Ромео под локоть, вприпрыжку пошла к украшенным шариками дверям школы. — Что ж, — Тибальт неловко хлопает себя по коленям, косясь на Меркуцио, надеясь, что тот ничего не слышал. И он не слышал, лишь активно жестикулировал Ромео, вероятно, будучи уверенным, что освоил жестовый язык, а Ромео его понимает. — Мы их потом заберём? Показав последний жест — одобрительный палец вверх — Меркуцио наконец взглянул на Тибальта. Это отец должен был давать Ромео напутствующие слова, одалживать свой галстук и подвозить к школе. Отец, а не он. Но жизнь распорядилась иначе. — Они вызовут такси, так что мы свободны. Как насчёт того, чтобы бросить машину где-нибудь и прогуляться вдоль Дуная? Погода хорошая, да и день, кажется, удался. Тибальт медлит, обеспокоенно смотря в сторону школы, где его младшая сестра будет с парнем, которого знает всего пару недель. — Не волнуйся. Ромео очень изменился со знакомства с Юлией. Он её не обидит. Его зелёные глаза не могли врать, и Тибальт успокаивается, зная, что с этой встречи поменялась и Юлия, всё больше напоминая себя прежнюю. — Тогда давай погуляем. Устроим себе свидание! И Меркуцио хохочет от того, насколько Тибальт всё-таки хитёр. А в школьном холле тем временем царила праздничная атмосфера. Стены украшены цветочными композициями, а на столах бокалы с безалкогольным пуншем и угощения, приготовленные лучшими кондитерами города. Музыка сочилась из углового динамика и приглашала всех на танцпол. Ученики, одетые в элегантные вечерние наряды, походили на настоящих звёзд. Девушки в платьях из лёгких тканей, украшенных стразами и кружевами, кружились в танце, а юноши в смокингах и классических костюмах стояли группами у стенки, обсуждая, кого именно они пригласят на медленный танец. В центре зала стояла сцена, украшенная яркими огнями и цветами. Вечер начинался с приветственного слова директора школы, который поздравил всех с окончанием учебного года и пожелал удачи в будущем. Юлия помахала подружкам, что в удивлении раскрыли рты, совсем не ожидая увидеть её в таком образе. — Мы думали, ты будешь в розовом! — едва не с упреком сказала одна с красным искусственным цветком в волосах. — И с Фабо! Её подружки смотрели на неё как на глупую девчонку, что посмела подойти к первым красавицам школы. Неужто и она сама так выглядит со стороны? Юлия оторопела, и Ромео увидел, как плечи её расстроено опускаются. Он поддерживающе накрывает её пальцы своей ладонью, едва ощутимо сжимая и уверенно ей кивая, стоило лишь поймать её растерянный взгляд. Юлия поджала губы, оглядывая всех, что будто бы на неё пялятся, как на диковинку. Внутри поднималась буря, что способна уничтожить всё вокруг. Она смотрит на Ромео, на свои туфли, видит в отражении стеклянной чаши пунша своё лицо, платье и… Гордо вскидывает голову, расправляет плечи, выразительно улыбается. Она больше не будет бояться, и не будет притворяться. Рядом с Ромео она хочет быть настоящей, быть такой, какой она была всегда! — Да, и я передумала! — воскликнула девушка. — Я ненавижу розовый. Он меня бесит. Я люблю цветы в горшках, люблю ими заниматься, возиться в земле. Я ненавижу Фабо и всех тех, кто обратил на меня внимание, стоило мне в их угоду отказаться от того, что я люблю и что мне важно. Я буду сама собой. Да, — она взмахивает волосами, специально демонстрируя свои серьги. Ловит восторженные возгласы, как только подружки узнают стилистику мастерской Скалигера. — И платье у меня, между прочим, эксклюзив! От самих Скалигеров Лосло и Ребеки, которые создали коллекцию прямо перед своей гибелью, — и только она собиралась развернуть и уйти, как вспомнила последнее, но самое важное. — И брат у меня самый лучший! Ромео видит, как это вызывает фурор. Ему кажется странным, что здесь всё измеряется дороговизной шмоток, но благоразумно не лезет в девчачьи разборки. — Но откуда?! — подружки, вернее те, кто ошибочно ими назывались, едва не хватают Юлию за руку, но та отмахивается, не желая, чтобы к ней прикасались такие стервы. — Мой Ромео дружит с их сыном Меркуцио. На этой фразе Монтекки прошибает током. Ещё никогда ему не доставляли удовольствия эти сказанные девушкой слова. Ни от одной из пассий. Но Юлия… Юлия будоражила, пронзала и оживляла, и Ромео готов был восстать из пепла, лишь бы еще раз услышать это. Зазвучала романтичная музыка. — Позволь пригласить? — он улыбается, и Юлия млеет, трепетно подаёт ему руку, и юноша выводит её на середину зала, желая, чтобы их видели все. Они тихо покачиваются в такт, изредка Ромео прокручивает её у себя под рукой, чтобы потом поймать и услышать её звенящий как колокольчик смех. Она кладёт ладони ему на плечи и позволяет обнять себя за талию. — Ромео, спасибо тебе, — кротко говорит Юлия, улыбаясь, не в силах подобрать те слова, что в полной мере способны описать её чувства. Таких слов просто не существует. — За что? — юноша улыбается, смотрит с особой нежностью. — Что показал мне, что я могу нравиться кому-то такой, какая я есть. Это так важно для меня, — её взгляд теплеет, становясь ласковым. — Мы знакомы недолго, но мне кажется, что я знаю тебя всю жизнь. С тобой комфортно и спокойно. Я верю тебе, Ромео. И я люблю тебя, — последние слова сказаны столь тихо, что они едва не растворяются в музыке. Свет мягко мигает, переключаясь с синего на фиолетовый и розовый. Юлия взволнованна. От переизбытка чувств сжимает чужие плечи, боясь показаться глупой и инфантильной. Она никогда не влюблялась, никогда и никому не говорила этих слов, но Ромео не признаться не могла. И дело не в подарке. Дело не в его друзьях. Дело в том, как он на неё смотрит, какой он её видит — настоящей, живой. Он смог разглядеть что-то хорошее под мерзкой шуршащей обёрткой дорогого и эгоистичного. Сердце её трепетало. И она вложила его в руки Ромео, доверяя безоговорочно, как доверяла она раньше всем, пока её нежное сердце не истоптали в пыли грубости и жестокости. — Не так сильно, как люблю тебя я, — слова вырываются сами, прежде чем он их обдумывает, потому что рядом с Юлией он не может врать и увиливать. Он бы ни за что не сказал этого Розе, как бы ею ни восхищался в былую пору, и ни за что не признавался ни одной из тех девушек, что у него были до этой поразительной Капулетти, потому ничего общего с любовью к ним не испытывал. И он будет бережно хранить её сердце, оберегая и защищая от всех бед. — И скольким девушкам ты это говорил? Недоверчиво покосилась Юлия на Ромео, вызывая у того хитрую улыбку: — Нууу… ах! Была одна дама… — мечтательно произнёс юноша. — Знаешь, она ведь старше меня чуть ли не в два раза! Но это не уменьшает её красоты и только добавляет ей больше ума. И это моя мать. — Ну ты и гад! — за этот короткий монолог Юлия пережила всевозможные эмоции, и сейчас с превеликим удовольствием, не сдерживая смеха, ударила Ромео в плечо, выдохнув. Их взгляды столкнулись, как сталкивается пламя и лед, и губы слились в едином поцелуе, как сливаются два сердца влюблённых.

***

Вечерний Будапешт окутан мягким светом заката, что нежно обнимает город, отражаясь в спокойных водах Дуная. Летний воздух наполнен ароматами цветущих деревьев и свежей выпечки из близлежащих кофеен. Оставив красавицу Камелию на парковке у парка, Тибальт и Меркуцио прогуливаются по набережной. Они останавливаются, чтобы полюбоваться панорамой города — величественные купола и башни освещены золотистым светом, и, смотря в отражение реки, видят другой мир, будто бы попали в зазеркалье. Вокруг слышны звуки живой музыки — уличные музыканты исполняют мелодии заводного чардаша, и сердце просится в пляс. Меркуцио не сдерживается, хватает Тибальта за руки и вовлекает в безумные пляски, не имеющие ничего общего с эстетикой, но Тибальт с его негнущимися коленями неловко поддаётся, завидуя свободе Скалигера, который двигается, извивается, словно плющ, свободно, с особой толикой изящества, переходя в бешеный танец. Музыканты подыгрывают им, с каждой секундой ускоряя темп, пока пара не замирает в объятьях друг друга. Им хлопают, и Меркуцио театрально кланяется до самой земли, не сгибая колени. Он король мира. Он свободен. И пышет жизнью и любовью. Запыхавшийся и раскрасневшийся, он кажется Тибальту особенно красивым. Они оба хлопают музыкантам, случайным зрителям и идут дальше. Делают небольшую остановку на скамейке, чтобы перевести дух, насладиться видом на мосты, соединяющие две части города: Буду и Пешт. Ветер развивает Тибальтовы волосы, и Меркуцио смотрит на него с восхищением. — Очень красивые серьги ты сделал для сестры. Она мечтала об изделии твоей мастерской. Тибальт понимает, что никогда не сможет в полной мере отблагодарить Скалигера за то, что он сделал для Юлии. Этот день был для неё важен, очень важен, а Меркуцио не только спас её бал, но и помог ей вернуться, вернуть себя, ту настоящую Юлию. И это стоило дорогого. — Приятно знать, что работами восхищаются. Ромео очень хотел сделать ей подарок, а мне нужна была от него кое-какая услуга, — он смотрит на Тибальта со смешинкой, ждёт, пока Тибальт поинтересуется характером услуги, но он молчит. — У семьи Ромео ресторанный бизнес. Довольно престижный. Ромео только начинает входить в курс дела, но занимается этим активно. Я попросил его устроить для тебя вечер живой музыки. Живая игра на виолончели с тем репертуаром, который ты предпочтешь. Предварительно через пару недель, нюансы сейчас обсуждаются, но заплатят хорошо. Стоило это с тобой обсудить, но мне хотелось сделать сюрприз. Если ты конечно не против! Ты говорил, что мечтаешь играть, и мне показалось, что для первого опыта это будет неплохим… Меркуцио не успел договорить, как Тибальт взвизгнул и кинулся Меркуцио на шею. Это была его мечта, в которую никто не верил. Тибальт бы ни за что на свете не попросил бы отца о помощи, и вряд ли когда-либо смог организовать нечто такое самостоятельно. Ему не важно, сколько он получит денег, заплатят ли ему вообще, ему было важно сыграть живой публике, и Меркуцио, как по волшебству, даёт эту возможность, предоставляет шанс, что выпадает не каждому. Габор был прав касаемо своих суждений: как и актёры, так и музыканты, что каждый год выпускаются с дипломами, лишь малой доли везёт пойти работать по профессии, остальные вынуждены либо скитаться, либо переучиваться, и Тибальт страх как боялся, что не попадёт в эту долю везунчиков. Потому что везением в этом деле определённо надо обладать. К сожалению, мастерство и упорство далеко не всегда являются прямой дорогой к успеху. Юноша прекрасно знал, что многие поэты, композиторы и художники получили свою известность лишь посмертно, прожив всю жизнь в тени и бедности. И хоть второе ему не грозит благодаря отцу, оставаться невидимым в его понимании было хуже смерти. — Никто не делал для меня чего-то более ценного, чем это, Меркуцио. Спасибо. Ты даже не представляешь, как это важно для меня. Но Меркуцио знал, потому что в своё время ему пришлось пройти через то же самое, только за его спиной не было родителей, которые могли подстраховать в случае неудач. Они продолжили прогулку. Проходя мимо одного из уютных кафе, решают зайти туда, чтобы взять кофе и съесть по порции традиционного венгерского десерта — штрудель с яблоками. Они болтают обо всём и ни о чём одновременно. Делятся глупостями, какими-то забавными историями, и Тибальт, что в основном слушал, так как не мог похвастаться ничем столь безумным, что успел пережить Меркуцио, слушал, смеялся и спрашивал. Тибальт заказывает стакан воды, чтобы запить таблетку. Он больше не стесняется, но ловит взволнованный взгляд Скалигера. Улыбается хитро, внутри всё играет от осознания того, что за него переживают. Но долго Меркуцио не мучает, уверяет, что всё в порядке. После десерта они возвращаются к набережной, где начинают медленно идти вдоль Дуная, наслаждаясь каждой минутой. Вдали слышен звук воды, а над ними, на вечернем небе, начинают появляться звёзды. Они останавливаются у одного из мостов, просят прохожих сделать несколько фотографий на память — их улыбки искрятся, как огоньки на фоне полуночного города. Они смотрят фотографии в телефоне, Меркуцио хохочет от этой размытости, от тёмного фона, а Тибальт обидчиво дуется. Оказывается, его крутая Нокиа 8800 не такая уж и крутая. На всех фотографиях они тёмные, как и призраки. Вечерний Будапешт с его магией и красотой поражает. Город из сказок, в котором витает магия. — Ну это катастрофа! Мне обещали лучшее качество! Эта модель обошлась мне в очень и очень дорого! Ну ты видел? — Тибальт тычет развеселившемуся Меркуцио в лицо экраном телефона, на котором изображены не то два опоссума, не то фантомы, настолько качество было ужасно. — Ну чего ты ржёшь, а? Позитив рыжего и его жизнерадостность начинали злить, и Тибальт сопел, хмурил свои соболиные брови и сверкал чёрными глазами. — Чего смеёшься?! — пихает парня в бок. — Я люблю тебя. Правда. Очень люблю. Выпалил Меркуцио, смотря на Капулетти как ни в чём не бывало, будто бы то было не признание, а вопрос о погоде. Но Тибальт замирает в ступоре. Смотрит растерянно, хлопает ресницами, не до конца уверенный, что ему это не послышалось. А взгляд Меркуцио особенный, и юноша понимает, что ему не послышалось. — Я тебя люблю, — повторяет Скалигер, не играя и не подшучивая. Эти слова уже несколько дней как вертелись в его голове, чувствовались в сердце и отзывались теплотой в душе. И Тибальт был достоин того, чтобы их услышать, достоин быть любимым. — Я тебя тоже люблю, Меркуцио, — он говорит тихо, боясь собственных слов, боясь, что это всё шутка и ему рассмеются в лицо, как это однажды уже было. Но Скалигер не смеётся, лишь целует. И поцелуй особенный, глубокий, наполненный единением. Они гуляют до глубокой ночи, пока воздух не становится совсем холодный. Тогда они греются в машине. За окном мелькают огни старинного Будапешта. — Отвезти тебя домой? Тибальт не хочет домой. Он хочет к Меркуцио. — У тебя есть дома какао? Мне страсть как его хочется, — капризно надувает Капулетти губы. Спрашивать про наличие какао в доме, где то и дело живёт маленький ребёнок, глупо. Какао там есть по умолчанию. Кошка Бита встречает их как гостей в своём доме. И Тибальт, и Меркуцио аккуратно обходят её, чтобы не потревожить. — Она теперь твоя кошка? — интересуется Тибальт. — Не знаю. Она просто… есть и всё, — Меркуцио так и не определился, пожимает плечами. Ну живёт она у него, никому не мешает. Корм покупать, лечить в случае чего и гладить, когда она этого захочет, он вполне сможет. — Валентин был в восторге. Он давно мечтал о питомце. В идеале о собаке, но был согласен и на морскую свинку, но Эскал не соглашается даже на рыбок. В те выходные Бита даже спала в его комнате в кровати. Так Валя так боялся её потревожить, что она уйдёт, что не шевелился всю ночь. Не выспался совершенно, но как же он был доволен, словами не описать! Меркуцио светился. Просто сиял, говоря о брате. И Тибальт влюблялся в него ещё больше. — Он с тобой здесь живёт в выходные дни? — С вечера четверга по утро воскресенья, — поправляет Меркуцио, готовя горячий напиток с зефирками, и Тибальт понимает, как это для него важно. Не выходные. Не суббота и воскресенье, а четверг, пятница, суббота и совсем немного воскресенья. Казалось, каждый дополнительно проведённый час с Валентином был для него на вес золота. Нет. Не казалось. Так оно и было в действительности. — Хочешь чего-нибудь? Мы загуляли и пропустили ужин. Считать яблочный штрудель полноценным приёмом пищи нельзя. Но Тибальт не голоден. Его питала эта энергия, что исходит от Скалигера. Казалось, что эта же энергия способна питать и весь город. — Покажи мне комнату Валентина, — просит Капулетти, и Меркуцио с удовольствием проводит ему небольшую экскурсию. Дом красивый, уютный, хоть и лишён того богатства, что так и сочится из особняка четы Капулетти. На втором этаже всего одна ванная комната. Тибальт забавно морщит нос, не представляя, как можно так уживаться. А затем вспоминает, что Меркуцио живёт один, иногда с братом, и им двоим многого не надо. Они с Юлией до переезда в нынешний дом то и дело ругались за право первым оказаться в ванной комнате, и это не беря в счёт родителей, у которых тоже есть свои нужды. Спальня Валентина — предел мальчишечьих мечтаний, выполнена с особой любовью и вниманием. Меркуцио стоит гордый, выпячивает грудь, улыбается так, что лицо вот-вот да треснет. — Это я всё делал, — так и хочется похвастаться, чтобы похвалили. — Чего? — Тибальт таращит глаза. — Ремонт в доме делался мной. Бенволио очень помогал, но большая часть сделана моими руками. Тибальт оторопел. Он оглядывается ещё раз, выглядывает в коридор, смотрит придирчиво, щурит глаза, вот-вот достанет из рюкзачка очки, чтобы рассмотреть все детали, но не делает этого. Он поражён. За всю свою жизнь Капулетти Тибальт ни разу посуду-то за собой не помыл, не то чтобы что-то починить или сделать. Меркуцио в его глазах какой-то поразительный, особенный. Они оба родились в одинаковых условиях: любящие обеспеченные родители, что гарантированно устроят твою жизнь. Вот только у Меркуцио потом это всё забрали, и он поднимался вверх один, самостоятельно, ни от кого не ожидая помощи. Он не сдался. Не бросил всё на волю судьбы. Он выгрызал себе ту жизнь, которую сейчас имеет, которой достоин. Тибальт бы опустил руки. Он точно знал, что в истерике забился бы под одеяло и рыдал до тех пор, пока жизнь не отмотает время вспять, и не вернёт всё так, как было. Руки Меркуцио — руки рабочего человека, руки ювелира, что не боятся грязной работы. После покупки дома было много дел: вычистить всё старое, занести новое, починить, что не работает, и заменить, что обречено. Меркуцио принялся с комнаты брата, сам ночуя на голом матрасе на полу. Днями работал в мастерской, ночами в доме. И если бы не преданная помощь Бенволио, Меркуцио закончил бы лишь в этом году. Монтекки занимался водопроводом и электричеством, помогал шпаклевать и красить, тягать мебель. Меркуцио до сих пор считал, что обязан ему, а Бен ничего не просил взамен. Тогда Скалигер и понял, что такое настоящая дружба. — Валентину очень повезло с таким братом, как ты. Меркуцио поцеловал его. Поцеловал как в последний раз, стискивая его талию в своих руках, распаляясь жаром солнца, что вот-вот да обратит всё в прах. Но Тибальт, как луна, лишь отражает его сияние, не боится его, сливается с ним воедино, позволяя заразиться этим горячим огнём. Скалигер отстраняется, смотрит дико, машет головой, за что-то извиняется, но Тибальт затыкает его новым поцелуем. Они бьются об углы и дверные косяки, теряются в коридоре, где не так много комнат и дверей, как им сейчас кажется. Они не замечают ничего, кроме друг друга: горячих губ и влажной кожи, трепещущих ресниц, глухих сорванных стонов, что звучат песней. Падают на кровать, и Тибальт ощущает себя звездой, что сорвалась с неба и летит на землю, сверкая, вот-вот совершая чьи-то желания, своё собственное. Плоть к плоти, сердце к сердцу, и души сливаются воедино. Комната наполняется жаром влюблённых. Ласковые касания и поцелуи, рыжая макушка где-то в области бёдер, горячее дыхание, стоны, сильные пальцы, что исследуют каждую веснушку. Дрожь всего тела в немом экстазе. Время теряет своё значение, будто оно растворилось в воздухе, оставив лишь ощущение бесконечности. Каждый вздох — это мелодия, каждый взгляд — искра, зажигающая огонь, который пылает между ними. Тибальт чувствует, как мир вокруг расплывается, и остаются только они двое, погружённые в этот сладкий хаос. Свет холодной луны касается их обнажённых тел, и тени играют, танцуют на стенах, повторяя всё то, что происходит на влажных смятых простынях. Меркуцио тянется к Тибальту, его пальцы скользят по его коже, оставляя за собой трепетные мурашки. И музыкант отвечает ему лёгким шёпотом, в котором слышится просьба продолжать и не останавливаться. Нет ни страхов, ни сомнений, только чистая нежная страсть, и горький шафран смешался с запахом кедра. Они исследуют друг друга, словно неизведанные земли — каждый изгиб, каждую неровность, каждую родинку. Тибальт чувствует, как его сердце бьётся в унисон с ритмом Меркуцио, что как Колумб, открывающий Америку, первый оказался на этом материке. У Тибальта кружится голова, он откидывается на подушки, содрогаясь от ласки и нежности, возвращая её в двойном объёме, потому что эти ощущения становятся единственным ориентиром в вихре эмоций, что накрывают обоих в громком блаженстве. Внезапно Меркуцио останавливается, переставая сладостно терзать разгорячённую плоть, взгляды их встречаются — в них читается куда большее, чем просто физическое влечение. Это понимание, это связь, которая не поддаётся объяснению словами. Он наклоняется к Тибальту ближе, и губы их вновь соприкасаются — теперь с ещё большей страстью, с жадностью, словно они пытаются запечатлеть этот момент навсегда. Это любовь. И время замирает, они растворяются друг в друге, забывая о том, что когда-то существовало вне этих стен. Тибальт протяжно стонет, вновь затевая их безумный чардаш. Меркуцио чувствует, как дыхание Капулетти и его собственное становятся всё более учащённым, словно их обоих накрывает океан эмоций, где каждая новая волна отображается мурашками на коже. Всего миг, и оба замирают, жадно ловя воздух от сладостного триумфа. Меркуцио обнимает его крепче, стараясь запомнить тепло его тела, каждый изгиб и каждое движение. Тибальтовы волосы, распущенные, струятся по его рукам, как шелковистая река Дунай, и он не может удержаться от желания погрузить в них пальцы, пропуская их сквозь, как песок. Губы Тибальта — это сладкий нектар, который манит всё глубже. И он отвечает лениво, трётся носом и томно выдыхает куда-то в светлую шею, усыпанную веснушками. Меркуцио осторожно проводит рукой по его спине, ощущая лёгкую дрожь. И Скалигер улыбается, радуясь тому, что может вызывать такие эмоции. Тибальт поддаётся ему лёгким смехом и смущённым взглядом. Внезапно музыкант отстраняется, но лишь на мгновение, чтобы взглянуть в зелёные глаза, цвет которых даже в тёмной комнате наполнен свежескошенной травой бескрайнего луга. И Меркуцио понимает, что между ними возникла невидимая нить, связывающая их на более глубоком уровне. Он наклоняется ближе, их лбы соприкасаются, и он шепчет Тибальту что-то на ухо — слова, которые никогда не смогут выразить всю полноту его чувств. Это была встреча двух миров. Тибальт вновь тянется, опьянённый любовью и новыми эмоциями, вновь наклоняется за поцелуем. Они погружаются в этот танец страсти вновь, забывая о времени и пространстве. Вокруг них всё исчезает — остаются только они и этот волшебный миг, который они хотят сохранить навсегда. Какао на кухне уже давно остыло, а зефир расплавился.