Венгерская рапсодия

Солнечное утро наполняет комнату мягким светом, который пробивается сквозь занавешенные шторы, рисуя тёплые полосы на полу. Лучи, словно нежные руки, что ласкали ночью, касаются кожи, вызывая приятное ощущение лёгкого тепла. Тело, ещё не полностью пробудившееся от сна, ощущает приятную ломоту — последствия ночи любви. И это состояние неги и удовольствия окутывает, заставляя забыть о повседневной суете. За окном слышен щебет птиц, их мелодии проникают в сознание, лёгкая суета буднего дня, звуки редких машин. Свет постепенно усиливается, заполняя пространство золотистым сиянием, и кажется, что весь мир только начинает пробуждаться. Тибальт переворачивается на другой бок, подставляя лицо под ласковые солнечные лучи, довольно щурится, потягивается, вспоминая поцелуи и нежные прикосновения. Его окутывает его запах — кедр, что врезается в память и чувства. Всё им пропитано: подушки, одеяло, и, кажется, сам Тибальт. Он вытягивает руку на вторую половину кровати, но не находит ни горячего тела, ни сохранившегося тепла. Лишь холодная пустота. И Тибальта прошибает. Он распахивает свои чёрные глаза, обводит комнату растерянным взглядом и не находит Меркуцио. Садится резко, да так, что в глазах темнеет — последствия вчерашней голодовки. Поужинать всё же стоило. Натягивает одеяло до подбородка и заходится паникой, что его бросили. Подло бросили после первой ночи. На глаза выступают слезы, в сердцах он хватает подушку с соседней половины кровати и яростно кидает её куда-то вперёд в стенку. Та мягко падает на пол, а Тибальт закрывает лицо одеялом и кричит в него. — Тибальт? — чужой голос пугает, и Капулетти, как зашуганный кот, подскакивает на месте, с уже зарёванными глазами глядит на негодяя-подлеца. Сам же негодяй-подлец выглядит удивлённым. В руках поднос с завтраком, ноги и торс голые, только красные боксеры на бёдрах скрывают откровенную наготу и этот дурацкий платок на запястье, что Меркуцио не снял даже во время секса. Тибальт силится не отвести взгляд от столь соблазнительно-интимного прокола на соске, который он вчера в пылу неконтролируемой страсти целовал и ласкал, совсем забыв об отсутствии чувствительности у рыжего в этой зоне. — Ты чего делаешь у меня дома? — предъявляет Капулетти вместо этого, одеялом заворачиваясь в кокон с головой, будто бы стесняясь собственной наготы. Ночью ему не было дела до стеснений. — Вообще-то мы у меня, — а Меркуцио, этот рыжий демон, улыбается, смеётся, и Тибальту хочется чем-нибудь в него кинуть, как он и правда осматривается по сторонам. Интерьер не его спальни. Он и правда у Меркуцио. В голове всплывают все воспоминания, от которых бледная кожа на скулах заходится ярким румянцем. Ещё и следы Тибальтовых поцелуев на бледной веснушчатой коже, как метки. — Ты чего? Меркуцио опять непростительно добр. Присаживается на кровать, ставит поднос с завтраком: яичница с беконом и томатами и стакан апельсинового сока. Тибальт такое не любил, но сейчас страсть как хотелось жирного бекона, да побольше. Взгляд Скалигера нежнее облака, зрачки блестят какой-то хитринкой и уголки губ вздернуты в лукавой улыбке. Он тоже вспоминает ночь, их стоны и прикосновения, биение сердец, метания по простыне. Тибальт, выбившийся из сил, почти сразу заснул, когда Меркуцио ещё долгое время любовался им. Он тихо перебирал его чёрные, как вороное перо, волосы, запоминал точёные черты острого лица, этот благородный нос с небольшой горбинкой, гладил по поистине аристократическим плечам, каждый раз замирая, стоило только длинным ресницам Тибальта дрогнуть. Его не хотелось будить, и Меркуцио не мог его отпустить, не в силах перестать на него смотреть, впервые чувствуя с кем-то такое единение. Они как две падающие кометы из разных участков необъятного космоса, что никогда и ни за что не должны были пересечься. Но они встретились, врезались друг в друга, создавая уникальный рисунок, новую вселенную, что пестрила яркими красками. И Меркуцио надеялся, что ему удастся сохранить эту вселенную, их мир. Вот и сейчас он видит перед собой не Тибальта, а комету. Яркую и быструю комету, что способна взорвать Землю, если в неё врежется. — Я думал, ты со мной переспал и бросил, — а Тибальт всё хмурит соболиные брови. С утра пораньше уже успел обидеться и хотел продолжать дуться, но Меркуцио — ангел во плоти. Значит, Тибальт опять повёл себя как придурок, и злиться оставалось только на самого себя. Но улыбаться Меркуцио всё равно не будет, потому что в его красочных мыслях это рыжий определённо в чём-то да виноват. И он что, не мог дождаться его, Тибальта, пробуждения? А вот надо было обнять и дождаться! Хотя завтрак в постель получить очень и очень приятно… Видимо, дуться придётся исключительно на самого себя, потому что юноша уже начал таять от этой заботы и той любви, что источает этот рыжий «негодяй-подлец». Определённо колдун в прошлой жизни. Приворожил бедного Тибальта. — Глупый, как я могу тебя бросить, я ведь тебя люблю, забыл? Улыбка, что затмевает само солнце, и Тибальт растекается. Ощущает переполняющую его любовь и спокойствие. А ещё чувствует страшный голод, потому что яичница, приготовленная Скалигером, выглядит как произведение искусства, хоть и была самой обычной.

***

Идея провести совместные выходные показалась хоть и пугающей, но заманчивой. Вспоминая детство с маленькой сестрой Тибальту казалось, что с детьми он ладит неплохо. Оставалось лишь вспомнить эти навыки и применить их не к девочке, а к мальчику, потому что Валентин, в отличие от маленькой Юлии, определённо не являлся фанатом кукол и мультиков про принцесс, как и сам Тибальт не смыслил ни в чём из того, чем интересовался юный Скалигер. Тем не менее, настроен Капулетти был решительно и позитивно, что не скажешь про перепуганный взгляд рыжего, чьи зелёные луга метались от довольного вида Валентина, что и кинул эту осколочную бомбу, сидя на заднем сидении Камелии, улыбаясь хитро, как сущий дьяволёнок, до воодушевлённого Тибальта. Вот он, взгляд загнанного охотничьими собаками лиса. Отказаться не было варианта. Либо маленький Валентин, либо капризный и обидчивый Тибальт — кто-то из них, а может сразу оба — решат, что им не доверяют, или они мешают, или раздражают, или всё сразу и в двойном объёме. Как итог, Меркуцио мог предвидеть слёзы брата и его виноватый вид, а также смертельно обидевшегося Тибальта, что отвернётся к окну и не будет разговаривать с ним, Меркуцио, попавшего между двух огней, неделю, а то и две. И как объяснить этим двоим наивным созданиям, что дело обстоит не в них по отдельности, а в сложности ситуации в целом, Скалигер не знал. Есть огромная разница между проведением совместного дня и целых чёртовых выходных, за которые, по теории вероятности, можно разругаться 43 раза, возненавидеть всех и вся, расстаться навсегда, и при этом никто не исключает убийство. У двух братьев, связанных особой нитью любви и понимания, ни одно утро пятницы не проходило без скандалов только потому, что Валентин не хотел просыпаться вовремя, а в вечер четверга до самой ночи отказывался ложиться спать, в то время как Меркуцио приходилось включать режим «ответственного взрослого». Поэтому он в полной мере мог представить, как возможно сложатся отношения педантичного Тибальта и непоседливого Валентина. Сложность еще заключалась и в ревнивости Капулетти, которому придётся делиться им, Меркуцио, с ребёнком, что, собственно говоря, этим умением не обладает по своей природе. Говорить про «время наедине» вообще бесполезно. К моменту, когда они смогут уединиться, оба ухайдокаются как новоиспечённые родители. Вот только Меркуцио шёл на это осознанно, добровольно и желая, в то время как Тибальт станет невольным заложником ситуации, в которой никого нельзя обвинить, ведь его «предупреждали». У Меркуцио уже рушились отношения таким образом. Это был логичный итог, когда пассия хочет сходить вечером субботы на концерт, романтический ужин и провести вместе страстную ночь, не думая, что фраза «все выходные с ребёнком» будет на деле настолько прямой в действительности. Меркуцио не мог пропустить с братом свои законные дни, оставив мальчика у дяди, как какого-то щенка, не мог сказать ему «сиди дома и жди нас», потому что эти чёртовы дни — их братские дни. Валентин не понимал всей сложности в силу возраста, а причина, по которой это же не понимал Тибальт, понять Меркуцио не в состоянии. Но молчание его затянулось, две пары глаз выжидающе на него смотрели, а затем они оба, и мальчик, и Тибальт, начали заверять, что всё будет хорошо и идея эта просто потрясающая. Меркуцио казалось, что затея эта столь же потрясая, как и идея всей семьёй сыграть в Монополию. Итог во втором случае был один — «развод и девичья фамилия», и это бы разбило Меркуцио сердце. У них с Тибальтом так всё хорошо и сладко, что расставание его окончательно добьёт. Он просто не может уже быть один, ему нужен человек, любимый человек рядом. Ему нужен был Тибальт. Но решение принято путём голосований: двое против одного, и, так как Меркуцио оказался в меньшинстве, пришлось принять факт возможной бури, что снесёт с его дома крышу. Выходные с ребёнком это не доброе спокойное утро, где ты пьёшь кофе, смотря на восход солнца — это атомная война. Вечер четверга прошёл относительно тихо и спокойно. Дома, пока паприкаш тушился в сковороде, соблазняя всех присутствующих своим ароматом, Тибальт едва не воевал с Валентином: мальчик не хотел делать уроки, он хотел показать Тибальту игрушки в своей комнате, собирать лего Звезды Смерти и строить шалаш из подушек и одеял. Это льстило, но суровый взгляд Меркуцио дал понять, что пока не будет сделана математика, никакого веселья, поэтому этим двоим всё же пришлось приткнуть пятую точку к стулу на кухне, раскрыть перед носом учебники и тетради и старательно выводить решения задачки. В своём детстве Тибальт с сестрой не делал уроки, эта битва всегда предоставлялась терпеливой Эве, которая, возможно, именно из-за такой ежедневной нервотрёпки с двумя детьми сейчас и начала пить. — Я не понимаю всё равно! — активный Валентин откинулся на спинку стула, дуя губы и раздражённо складывая руки на груди. Тибальт замер, хлопая глазами. Эта поза была ему слишком хорошо знакома, потому что была им же и изобретена. Вот только тот факт, что между ними разница в возрасте была аж 11 лет, наводила на мысль, что Тибальтово поведение было и впрямь слишком детским. Впрочем, немного подумав, Тибальт решил, что это Валентин чрезмерно взрослый для своего возраста, поэтому как он раньше дулся, так и дальше будет дуться в любой непонятной ситуации. — Ме-е-е-ерк! — Тибальт обернулся на парня, что в фартуке «поцелуй повара» заливал сметанный соус в тушёное мясо. Целовать этого повара хотелось больше, чем делать математику, и сейчас Капулетти начал осознавать изначальное беспокойство рыжего касательно как выходных, так и в целом их отношений, в которых неизменно будет ребёнок. Первоначальная уверенность в себе сменилась лёгким страхом, но, смотря в глаза этого золотого ребёнка, весь ужас улетучивался, уступая место второму дыханию и терпению. Раз Меркуцио терпит его, Тибальта, ну или терпел первое время, в конце концов, юноша не мог в полной мере признать своей избалованной натуры, надо немного потерпеть и эти неудобства с математикой, потому что в остальное время Валентин казался просто чудесным ребёнком. Особенно когда спит, как казалось и самому Меркуцио, и Тибальту, и всем родителям своих детей. — Разбирайтесь сами! — рыжий наглец даже не посмотрел на них, оставляя этот бой исключительно на Капулетти, что уже готов был повесить белый флаг поражения. И стыдно Меркуцио за это не было, приятно переложить на кого-то часть ответственности. А Тибальту только и оставалось, что тяжело вздохнуть, возвращаясь к задачкам на деление. — Читай внимательнее. Тибальт не понимал, в чём проблема. До задачки мальчик быстро справлялся с примерами, решая быстрее, чем Тибальт сам мог вспомнить таблицу, но стоило им перейти к задачам, как Валентин начинал бунтовать и капризничать. — В каждой бочке 9 огурцов, — уже едва не кричал Валентин, зачитывая свой ответ, записанный в тетради. — А вопрос в задаче? — у Тибальта начал дёргаться глаз. — Сколько грибов в каждой бочке, — Меркуцио слышал это уже раз в пятый и благодарил бога, что мог в этом не участвовать, а готовить ужин. Медленно, ооочень медленно и неспешно его готовить. — Читай ответ. — В каждой бочке 9 огурцов! Всё верно! Их 9! — Валентин упрямился и опять откинулся на спинку стула, дрыгая ногами. Его ничего не смущало, в отличие от Тибальта, что, почему-то, всё никак не мог от него отстать. Мальчик даже начал жалеть своего бедного брата, который зачем-то полюбил этого Тибальта, который в очках с серебристой оправе выглядел как занудная училка. У самого Тибальта же едва не открылся рот. Мальчик быстро решил задачу, вот только из-за его невнимательности закончить они ее не могли уже добрый полчаса. И Валентин не понимал, в чём проблема, и почему это парень Меркуцио до него докапывается. Уж лучше бы они целовались, думал мальчик, не переносящий таких телячьих нежностей. Не выдержав, Тибальт в конечном итоге едва не психанул: — Тут сказано, что надо найти грибы, а ты нашёл огурцы! Голос стал неестественно высокий, что привлекло внимание и Меркуцию, и Валентина, и даже кошечки Биты, в чьей шерсти оказались все Тибальтовы вещи. И кто сказал, что воспитание дело лёгкое? Никто. Меркуцио предупреждал, и он сам согласился, поэтому нечего тут ныть и фырчать, уговаривал себя Тибальт. — Ладно, ладно! — Валентин улыбнулся как-то по-особенному, как улыбался Меркуцио, и теперь Тибальт видел сходство между двумя братьями. В целом, по сравнению с утром пятницы, вечер четверга действительно был тихим и спокойным: вкусный ужин, семейный фильм перед сном. Они разместились на просторном диване, где Тибальт уютно привалился к груди Меркуцио, наслаждаясь его теплом и спокойствием. Валентин, непоседливый ребёнок, то и дело перелезал с пола на диван и обратно, не в силах оторвать взгляд от экрана, где Капитан Джек Воробей под действием проклятия Ацтеков сражается с Барбоссой. Тибальт видел это фильм впервые, в то время как оба Скалигера, кажется, раз уже в сотый, потому что мальчик то и дело цитировал реплики героев, а Меркуцио время от времени дремал. Обстановка до безумия непривычная. Тибальт не мог припомнить, когда они всей семьёй смотрели кино. Кажется, это было очень и очень давно. Точно! Юлии было 6 лет, и они смотрели мультфильм от Диснея «Геркулес», 10 лет назад. Накатила страшная тоска, и, смотря на двух братьев, Тибальту стало завидно. Он плотнее прижался к боку Меркуцио, с удовольствием отмечая, что тот его крепко обнял сильными руками. Поднял голову, улыбаясь, когда столкнулся взглядом с зелёными смеющимися глазами. Меркуцио не спал, смотрел прямо на него и улыбался, а затем подался вперёд, целуя в чёрную макушку, вдыхая терпкий аромат шиповника, переплетаясь ногами. И вечер этого четверга действительно прошёл неплохо хотя бы потому, что Валентин, уморенный эмоциями от гостившего на этих выходных с ними Тибальта, уснул быстрее обычного, почти не капризничая. Они не изменили традиции чтению главы «Острова сокровищ» перед сном, и хоть Валентин был очень встревожен из-за пиратов, что должны атаковать форт Джима Хокинса, доктора Ливси и других героев, что наконец добрались до того самого острова, сон сморил мальчика почти сразу, предоставляя Меркуцио распорядиться остатком этого дня по-своему. Он застал Тибальта, лазающего по шкафу в чёрной шёлковой пижаме. Кажется, юноша выяснял, сколько своих вещей сможет туда запихнуть. Вообще Меркуцио казалось, что вопреки регулярно закатывающимся в возмущении глазам ему здесь нравилось. По крайней мере, Тибальт не стеснялся, занимая максимум пространства так, как посчитает нужным. Осталось только найти место под его виолончель и переезд Капулетти можно считать завершённым. И от этой глупой и наивной мысли на сердце Меркуцио потеплело. — У тебя всего две пары штанов, — констатировал музыкант факт, будто бы сам владелец шкафа этого не знал. — Всего пара футболок, несколько более-менее приличных рубашек, и целая гора цветного «вырви глаз» в гавайском стиле. Но ты же не на Гавайях! В понимании Капулетти гардероб Меркуцио был преступлением против моды. — Будешь делать вид, что мы не знакомы, — пошутил рыжий, садясь на кровать и вытягивая ноги, чтобы колени не оказались на уровне головы. Постель и правда очень низкая, но в этом было своё особое очарование. Тибальт обернулся и уставился на парня своими чёрными как река глазами, серьёзно что-то обдумывая. А Меркуцио не мог поверить, что Капулетти Тибальт сидит в своих чёрных шёлковых пижамных штанах от Диор на полу, как енот копаясь в вещах. Впрочем, зрелище до невозможности уютное, и отвести от него взгляд было почти невозможно. Капризы уже не воспринимались раздражающе, большую их часть Меркуцио научился пропускать мимо ушей, чем, как правило, раздражал Тибальта, что непременно наигранно закатывал глаза. Вот и сейчас Скалигер ждал этого театрального действия, которого не последовало. Тибальт удивил. Он невозмутимо подполз к парню, оказываясь у него между колен, смотря прямо в глаза снизу вверх столь интимно, что Меркуцио сглотнул, путаясь в умилении и возбуждении. — Я хочу, чтобы все знали, что мы вместе. И я тебя не стесняюсь, — он замотал головой. Слова трогательные и нежные, и Меркуцио начал по-дебильному улыбаться, сам растекаясь, как мороженное в тридцатиградусную жару. — Ты конечно как яркая клякса. Вообще везде. Да, где бы ты ни оказался, ты как яркая клякса. Но тебе это правда идёт. Очень идёт и ты мне таким нравишься. Это было приятно услышать. Очень приятно и очень важно, хотя по тону Тибальта Меркуцио и понимал, что ради приличия и собственного удовлетворения ворчать музыкант всё равно будет, но ворчать любя. И этого Меркуцио было достаточно. — Спасибо. Трогательные переглядки затянулись, и только Тибальт собрался вернуться к увлекательному изучению содержимого шкафа, как зелёные хитрые глаза опасливо блеснули. Меркуцио резко потянул Тибальта на себя, валясь с ним на кровать и оказываясь снизу, чтобы в тот же миг утонуть в его чёрных глазах. Шиповник и кедр вновь смешались единой симфонией запахов, как сталкиваются две кометы, и так шёлковая пижама Тибальта оказалась совсем лишней в их созданной вселенной. Утро пятницы началось для Тибальта с грохота, который словно разорвал ленивую тишину. Он проснулся от резкого звука, будто кто-то уронил целую кучу кастрюль. Перевернувшись на бок, он опять наткнулся на пустоту соседней половины кровати — Меркуцио вновь исчез в утренней суете и это уже становилось само собой разумеющимся. Тибальт приоткрыл глаза и прислушался: по коридору раздавался топот, явно свидетельствующий о том, что день уже начался. Он взглянул на часы — слишком рано, чтобы вставать. Внутренний протест против раннего пробуждения заставил его сунуть голову под подушку, но сон уже безвозвратно утерян. — Пора вставать! — орал Меркуцио в коридоре. — Ещё 5 минут! — кричал детский голос ему в ответ. Послышался новый грохот и визг двух братьев. Судя по всему, старшей стащил младшего с кровати и за ногу волок его в ванную комнату. Тёплое одеяло обнимало его обнажённый стан, словно нежные руки, придавливало к постели, как горячее тело, создавая уютный кокон. Тибальт закрыл глаза, пытаясь вернуть хотя бы частичку сладкого сна, но шум за стенами лишь усиливал ощущение, что мир вокруг него уже проснулся и не собирается никого ждать. С Меркуцио ему спалось спокойно. Ночь окутывала их мягким мраком, а жар, исходящий от Скалигера, защищал от холода и одиночества. В такие моменты мир вокруг исчезал — оставались лишь они вдвоём, укрытые темнотой ночи. Тибальт мог слышать ровное дыхание Меркуцио, которое успокаивало его, как нежная мелодия. Он любил, когда Меркуцио обнимал его, прижимая к себе. Напряжение уходило в один миг, уступая место спокойствию, и он ластился к нему, как ручная кошка, отдавая всю нежность, на которую был способен, в ответ, не жалея ни капли. И такая спокойная, страстная и тихая ночь сменилась беспокойным и безумным утром. Тибальт резко сел, вспоминая, что Валентина, видимо, надо отвезти в школу. И хоть это забота рыжего, он решил, что оставаться в стороне будет нехорошо. Пришлось проснуться окончательно. Теперь Тибальт окончательно понимал, о чём говорил Меркуцио, когда знакомил с братом: вот эта суета, беготня — она и правда могла подойти не каждому. Тибальту она не подходила точно. Было странно и непривычно, но сейчас, завтракая все вместе, он признавался, что ему нравится. Просто нравится. Было в этом что-то особенное, что-то домашнее, семейное, живое и настоящее. Он не испытывал отторжения или желания сбежать и исчезнуть. Хотелось поучаствовать, даже если он будет смотреться глупо. Они срабатывались как команда: Меркуцио готовил, а Тибальт накрывал на стол. Валентин вежливо подсказывал, где лежат столовые приборы и тарелки. Это было чем-то новым, таким, что он никогда не делал. Наверное, так и происходит в обычных и нормальных семьях. Тибальт уже вполне освоился. Он деловито расставил на выделенной ему в ванной полочке свои шампуни и крема, кондиционеры, лосьоны, масла, гели, скрабы, щётку, пасту, бальзам, сыворотку и много чего ещё, что никак не уместилось на одной полочке, поэтому Тибальт без зазрения совести «отжал» добрую половину пространства, потому что «ему нужнее». Часть вещей тоже пришлось перевезти и разложить в шкафу. А ещё фен, духи, резинки для волос, тетрадки с нотами, любимую кружку и новые тапочки. Меркуцио не понял, как это произошло, но возражать не стал, потому что Тибальта, который расставляет свои вещи по его дому, лучше не отвлекать от такого важного занятия. Благо хоть перестановкой мебели не занялся, вот только судя по его чёрным глазам порыв всё же был. Это всё казалось странным, но забавным, чем-то противоестественным и одновременно с тем само собой разумеющимся. Тестр-драйв семейной жизни, и ему нравилось. Нравилась суета и беготня, даже время от времени раздражённый взгляд Тибальта, который больше пытается привлечь к себе внимание, нежели действительно чем-то обижен. Меркуцио впервые с момента смерти родителей ощутил семейную теплоту и уют. У него в детстве было точно так же. Точно такие же события, такие же суетные будни и размеренные выходные. Они точно так же, как и сейчас с братом и Тибальтом, ходили на субботние рынки в районе Ференцварош, недалеко от Моста Свободы и улицы Ваци. Утреннее солнце, пробиваясь сквозь листву деревьев, освещало ряды прилавков, заставленных свежими овощами, фруктами и местными деликатесами. Ароматы спелых персиков и дынь смешивались с запахом домашнего хлеба и копчёностей. Люди, заполнившие улицу, оживлённо переговаривались, обсуждая последние новости и делясь рецептами. Продавцы с улыбками на лицах охотно предлагали свои товары, щедро угощая покупателей пробниками своих изделий. Яркие ткани, handmade-изделия и местные сувениры привлекали внимание туристов и местных жителей, создавая уникальное сочетание традиций и современности. Тибальт всегда был приверженцем привычного: он считал, что только магазины могут гарантировать качество и безопасность продуктов. Поэтому, когда Меркуцио с братом предложили ему прогуляться по местному рынку, он отнёсся к этой идее с недоверием, но Меркуцио, как и прежде, открывал для него новый мир такого привычного и родного дома. Дети, смеясь и играя, бегали между рядами, а пожилые пары неспешно выбирали лучшие продукты, вспоминая о том, как когда-то сами торговали на этих же улицах. Музыка уличных музыкантов добавляла особую атмосферу — мелодии венгерских народных песен звучали в унисон с шумом базара. На прилавках рынка царило разнообразие цветов и форм. Яркие, спелые помидоры переливались красным и оранжевым, их сладкий аромат поднимался в воздух, маня прохожих. Продавцы с охотой предлагали попробовать, отрезая щедрые дольки. Рядом лежали огурцы — хрустящие и зелёные, с тонкой кожурой, которая при укусе издавала характерный хруст. «Попробуйте, попробуйте!» — восклицали возрастные мужи, нарезая ломтики и подавая их с каплей оливкового масла и щепоткой соли. Меркуцио благодарит, даёт Валентину и Тибальту попробовать. Второй хмурит чёрные брови, кривит лицом, брезгуя есть овощи прямо с прилавков, но Меркуцио настаивает. Тибальт поддёется, кажется, едва не произнося молитву, чтобы не отравиться, и пробует. Глаза становятся как две луны. — Вкусно! — он сам поражён. Вкус свежий и бодрящий, словно утренний бриз. Свежесть плода, смешанная с лёгкой кислинкой оливкового масла, взорвалась во рту, словно летний дождь освежил его сознание. На другом прилавке красовались перцы всех оттенков — от ярко-красного до глубокого зелёного. Их сладкий, слегка острый аромат заставлял остановиться и вдохнуть глубже. Продавец с улыбкой предлагал кусочек свежего болгарского перца, который хрустит при укусе, оставляя после себя сладковатый привкус с лёгкой горчинкой. Тибальт больше не кривится, на ухо шепчет Меркуцио, чтобы тот попросил у продавцов сам, потому что он стесняется, а Меркуцио хохочет, даёт своим на пробу, пока сам щедро набирает спелые плоды и расплачивается с добрым мужичком с белыми пушистыми усами. Недалеко от овощей стояли прилавки с мясными деликатесами. Копчёности — колбасы и бекон — свисали с полок, их запах насыщенный и манящий. Продавцы охотно угощали кусочками домашней колбасы, которая таяла во рту, раскрывая богатый вкус специй и дымка. «Это из нашего местного производства!» — гордо заявляли они, а Тибальт с удовольствием слушал и соглашался, после чего непременно упрашивал Меркуцио купить что-нибудь и в этой лавке. Фрукты также радовали глаз: сочные персики с бархатистой кожицей, которые были настолько сладкими, что сок стекал по подбородку. «Попробуйте этот!» — уговаривал продавец, протягивая плод Валентину. Вкус насыщенней с нотами мёда и лёгкой кислинкой. На другом конце рынка стояли прилавки с ягодами — клубника и малина со сладким и притягательным запахом. Тибальт был в восторге от ягод — клубники и малины, которые оказались такими сладкими и сочными, что сок стекал по его руке. Он чувствовал себя как ребёнок в сладком магазине, не в силах устоять перед искушением попробовать ещё и ещё. С каждым угощением его скептицизм уступал место восторгу. Продавцы с радостью делились рецептами и историями о том, как они вырастили свои продукты. И Тибальт, что в прежние времена закатывал глаза, удаляясь от занудной истории какого-то старца, слушал как малыш, внимающий сказке. Он кивал, спрашивал, смеялся и улыбался, только теперь понимая прелесть субботних рынков. Это не простой поход за продуктами, это часть культуры, часть истории и жизни любимой Венгрии, это люди. Он, будто бы становясь подростком, хватал Валентина за руку и вместе с ним бежал от одного прилавка к другому, даже не догадываясь, с какой любовью в глазах за ними наблюдает Меркуцио, что отважно тащит все покупки в одиночку. Меркуцио всегда относился к субботним рынкам с особым трепетом и ностальгией. В его детских воспоминаниях ярко всплывали образы, когда он вместе с родителями отправлялся на Központi Vásárcsarnok, где жизнь бурлила, как река. Каждый раз, проходя под арками, он ощущал, как воздух наполняется множеством ароматов — свежих фруктов, пряных трав и только что испечённого хлеба. Эти запахи были для него словно магия, способная перенести в мир, полный чудес. Он любил пробовать еду, которую предлагали продавцы. Это ощущалось маленьким приключением. Общение с людьми на рынке также приносило ему радость. Они делились своими историями, смеялись и добродушно шутливо поддразнивали рыжего веснушчатого мальчишку. Меркуцио любил наблюдать за тем, как разные люди приходят и уходят, как они выбирают продукты и обмениваются добрыми словами и искренними улыбками. Для него рынок был местом, где царила особая красота. Здесь смешивались краски — яркие плоды на прилавках контрастировали с зеленью трав и коричневыми хлебами. Он видел жизнь во всех её проявлениях: радость покупателей, заботливые руки продавцов и даже шумный смех детей. Эта атмосфера была для него источником вдохновения и счастья. И сейчас, когда Меркуцио оказался здесь с братом и Тибальтом, его сердце наполнилось давно забытым теплом. Ему хотелось запомнить это чувство, ему хотелось, чтобы оно никогда его не покидало. Как и в детстве, субботний вечер — вечер мультиков, что ознаменовался новой баталией Тибальта и Валентина. Каждый выдвигал своё предложение, приводя доводы и активно споря. В конечное итоге вопрос пришлось решать по-взрослому, то есть игрой в «камень, ножницы, бумага». С разгромом 2:1 победил Тибальт, как и его право на «Бременских музыкантов». Пищащий и дувшийся поначалу Валентин начал с интересом внимать старому мультику уже через 10 минут, особую любовь отдавая Атаманше, что вызвала у него нескончаемый поток смеха на своей арии. — Это мой любимый мультик, — тихий шёпот Тибальта под боком инстинктивно заставил Меркуцио прижать его ближе и улыбнуться. — Значит, ты моя Принцесса? — прижался Скалигер губами к его макушке, на что Тибальт стеснительно зашипел, призывая к тишине — Трубадур пел Принцессе, и песню эту Тибальт мог слушать часами напролёт. Он и правда хотел быть Принцессой, принцессой Меркуцио, который, если присмотреться, так похож на Трубадура. А Меркуцио пожалел, что в своё время бросил игру на гитаре. В подростковом возрасте он даже пытался сочинять песни, точно зная, что это нравится девчонкам, вот только после смерти родителей не осталось ничего, что вдохновляло и приносило радость. А без радости и музыка не способна жить. Утро воскресенья ощущалось трауром. Тибальт видел это в печальных грустных детских глазах, в напряжённых плечах Меркуцио, что сам не свой, какой-то несвойственно рассеянный и напряжённый, отчего его хотелось обнять, прижать буйную рыжую голову к своей груди, целовать золотую макушку, гладить дрожащие плечи, шептать ласковые успокаивающие слова. Но Меркуцио словно бы колючий плющ, не дающий к себе прикоснуться. Тибальт таким видел его впервые. Скалигер походил на загнанного в угол зверя, который не может защищаться и нападать, лишь принимать те удары, что ему наносят. — Я не помешаю? Меркуцио должен был отвезти брата обратно к дяде, и Тибальт чувствовал себя лишним, особенно сейчас, когда ничем не мог помочь, не мог успокоить и не знал, как поддержать. — Нет, останься пожалуйста… просто останься. Зелёные глаз источали страх. Настоящий страх. Он знал, что ситуацию ничего не изменит, как бы он ни желал. Он не успокоится, не сможет отнестись проще, но Меркуцио просто не хотел остаться в машине один, когда проводит Валентина. Он боялся этого звенящего одиночества. Тибальт понял это по его глазам, молча кивнул, впервые ощущая себя настолько нужным в чьей-то жизни. В нём никто и никогда не нуждался, никто не просил его быть рядом или поддерживать, помогать, и Тибальт не знал, как себя вести, пока наконец не понял: ему надо просто быть рядом. Не обязательно что-то делать, чтобы оказать поддержку, порой достаточно лишь присутствия, молчаливого слушателя и понимающих глаз, которые смотрят только на тебя. Это Тибальт мог, наверняка мог. Перед выходом из дома Меркуцио приводит Валентина в порядок, расправляя все складки на одежде, приглаживая ему волосы, а мальчик молча стоит, как манекен, вероятно уже не впервые проходя через такие манипуляции. — Чёрт, забыл… — Меркуцио растерянно оборачивается в сторону лестницы. — Иди, я всё сделаю, — Тибальт оказался рядом, сам того не осознавая. И пока Меркуцио носился по дому, собирая вещи, Капулетти начистил мальчику обувь, почистил липкой лентой от кошачьей шерсти пиджак Валентина, поправил ему воротник белой, почти накрахмаленной рубашки. Создавалось впечатление, что они отправляют ребёнка не к родному дяде, а на какие-то международные переговоры. Даже сам Меркуцио будто бы приличней вырядился, сменив штаны клёш с заплаткой на обычные джинсы, а яркую рубашку на простую красную футболку. Тибальт, взяв ключи от Камелии, уже усадил назад Валентина, удостоверившись, что мальчик пристегнулся, проверил наличие всех его вещей, как обычно делают мамы, отправляя ребёнка на выходные к бабушке, и в пятый раз поправил его воротник, отчего Валентин деланно закатил глаза. Мало того, что брат возится с ним как с писанной торбой, так теперь еще и Тибальт перенял эту привычку. — Мне понравились выходные втроём, — заулыбался ребенок, демонстрируя дырку вместо переднего зуба. Судя по жалобе самого Эскала, как пересказывал Меркуцио, Валентин, желая избежать визита к стоматологу, где ему должны были удалить больной зуб, просто выдернул его сам, даже не пискнув. Эскал в негодовании задавался вопросом, где мальчик понабрался таких методов, списывая всё на влияние старшего брата. Меркуцио же тогда решил промолчать о том, что виной всему Бенволио, который рассказывал Валентину о своих способах лечения зубов в его детстве. И, видимо, ребёнок прислушался. — Меркуцио обычно грустный, всё время суетится и постоянно переживает, а в этот раз он был более… не знаю, — Валентин пожимает плечами, — расслабленный. Это хорошо. Думаю, это потому, что ты был рядом. И с тобой весело делать домашку! Тибальт растроганно замер. Он переживал, что плохо справится, что будет не к месту и что его не примут в полной мере, но все страхи были лишними. Он показывал Валентину свою игру на виолончели, что почти прижилась в багажнике жёлтой Шевроле, с участием рассматривал его игрушки, слушал про его любимые мультики, серьеёно пытаясь вникнуть в сюжет, что скомкано пересказывал Валентин, даже сам вызвался делать с ним уроки. Пожалуй, Тибальт никогда в своей жизни не забудет задание нарисовать мир глазами кузнечика. «И что с этим делать?» — Тибальт тогда растерянно перечитывал предложение, надеясь, что просто не так понял. Но Валентин флегматично пожал плечами, объясняя, что подобную, как говорит Меркуцио «хрень», им задают часто. В таких случаях они зовут дядю Бенволио, который и ответственен за эту «хрень». В этот раз они справились без Бена, изобразив зелёную траву и листву, а так же подошву ботинка, что заносит человек, желая вольно или невольно наступить на несчастного кузнечика. Жизненно, но довольно депрессивно. — Спасибо большое. Мне тоже очень и очень понравились эти выходные. Ты не будешь против моей компании иногда? Я бы хотел чаще проводить время с Меркуцио и тобой. Валентин опять беззубо заулыбался: — Знаешь, Меркуцио говорит, что однажды я буду жить здесь. Я об этом мечтаю! У дяди мне не нравится, — на этих словах мальчик нахмурился, но тут же, отбросив плохие мысли, вновь посветлел, — и я не буду против, если ты станешь жить с нами. Но только чур не выпивать весь какао! — Договорились, — такие слова из уст ребёнка дорогого стоили. И Тибальт видел в этом порыве желание Валентина обрести настоящую семью, где его старший брат со своим партнёром выполнят функцию настоящих родителей. Насколько же Валентин был одинок внутри, насколько сильно сломлен и как отчаянно он держался, довольствуясь тем малым, что ему давали: ни любящий брат, ни дядя, ни кто-либо ещё ни за что не заменят любовь и заботу родителей. Они сцепились мизинцами в клятве быть друзьями, помогать друг другу, уважать и не выпивать последнюю порцию какао. Последнее условие относилось исключительно к Тибальту. Валентин же свято пообещал не ревновать к брату и не врываться ночью в их комнату, даже если на него нападёт монстр из-под кровати. На прошлый день рождения ему подарили световой меч и пиратскую саблю, и Валентин каждый день тренировался ими махать, поэтому точно знал, что никакой монстр ему не страшен. Даже Дейви Джонс! Тибальт закрыл дверь машины, поглядывая в сторону дома, где пропадал Скалигер, как тот вышел с коробками, что бережно запихал в багажник. Как туда вмещается столько вещей Капулетти не понимал, а Меркуцио же всегда шутил, что багажник его Камелии, как вещевой шкаф из фильма «Хроники Нарнии: Лев, колдунья и волшебный шкаф», таили в себе волшебный мир. — Это что? — Тибальту очень хотелось заглянуть внутрь коробок. — Это те вещи из модной коллекции, что не успели презентовать родители. Юлии ведь платье очень понравилось. И ты с интересом рассматривал… я решил, пусть они будут у вас, — сказав это, он шумно выдохнул, будто бы скидывая с плеч непосильный груз. Почти так и было. Он уже решил. Определился ещё тогда, и, наконец, действительно решился. Сердце разрывалось от фантомной боли. — Меркуцио, это… слишком щедро. — Нет, нет. Я не хочу, чтобы их труды пылились и тлели. Пусть их носят. Мне хочется, чтобы ты их носил. И Юлия. А если вам они не подойдут или не понравятся, то… ну не знаю, — он пожимает плечами, — просто выкиньте. Он просто не мог больше хранить то, что напоминает ему о боли. — Мы будем их носить и очень бережно, Меркуцио. Спасибо за такое доверие, — Тибальт обнял его, прижимаясь к чужой груди, где бьётся горячее сердце. Это была высшая степень откровения, что значила для Меркуцио гораздо больше, нежели он мог высказать словами. Это был переломный момент, важный для Меркуцио шаг вперёд, от которого ему стало легче идти дальше. А двигаться вперед ему надо, просто необходимо. Потому что так отчаянно цепляясь за прошлое будущего не будет ни с Валентином, ни с Тибальтом, ни с самим собой. Тибальт отстранился и ласково провёл рукой по солнечным волосам, желая забрать всю его боль: — Золотой ты мой. Глаза Меркуцио заблестели от слез. Он шумно и прерывисто выдохнул. — Что, что? — Тибальт испуганно округлил глаза. — «Золотой мой» — меня так мама всегда звала. Последний раз я слышал это накануне аварии. — Прости… — Тибальт растерянно замахал головой, ругая себя за раны, что бередит, но вид Меркуцио не говорил о боли. Он благодарил, что ему позволили окунуться в ностальгию его детства, что позволили вновь услышать эти слова, которые порой отголоском прошлого приходили ему во сне. — Называй так меня иногда, пожалуйста, — так по-детски просил Меркуцио, и Тибальт быстро закивал, смеясь и вновь проводя рукой по золотистым волосам, в следующую минуту прижимая к своему плечу в ласковых объятьях, которых порой так не хватает каждому человеку.

***

Тибальт сидел в машине, ждал, наблюдал за этой странной передачей ребёнка, которая со стороны выглядела крайне унизительно. Со стороны Эскал казался человеком интеллигентным, одетым со вкусом настоящего аристократа. Цепким взором Капулетти узнал дорогой бренд жилетки и брюк, рубашки, даже обуви, прикинул в голове их стоимость и невольно присвистнул. Сумма внушительная, как и сам дом. Дом Меркуцио. Красивый особняк, что для самого парня стал чужим, местом бередение ран и душевных страданий. Оба Скалигера, судя по всему, словесно сцепились. Эскал посмеивался, держался совсем расхлёбано, как деревенщина. Никакой он не аристократ, решил Тибальт, переводя взгляд на Меркуцио: плечи опущены и немного ссутулены, но спина ровная, ноги твёрдо стоят на земле. Вот она, «порода», вот тот человек, чье место занял этот великовозрастный невежа. А ситуация тем временем накалялась, до Тибальта долетали отрывки ругани, какие-то крики, и юноша увидел, как ладони Меркуцио опасно сжимаются в кулаки, руки напрягаются, а Эскал всё что-то говорил и говорил, будто бы провоцируя. Лицо его омерзительно перекошено. Он выводил Меркуцио, выводил на драку, будто бы желая получить удар по лицу. Не успев хорошенько обдумать, Тибальт как полоумный начинает давить на руль, сигналить, привлекать внимание. Это подействовало. Меркуцио опомнился, обернулся, сталкиваясь с Тибальтом взглядами и будто бы трезвея, бросил что-то Эскалу и широким шагом подошел к машине, чтобы поскорее в неё съесть и уехать подальше от этого дома. — Что это было? — едва не взвизгнул Капулетти, вскидывая бровь. — У нас должен быть новый суд в конце лета, и теперь он меня выводит, чтобы потом указать на мою невменяемость и агрессивность, — рычал сквозь стиснутые зубы Меркуцио. — Он назвал меня педиком. В прошлом году за это я ему дал в рожу. Собственно… на это потом и сделали на заседании акцент. Меркуцио всё ещё трясло. Руки до побеления сжимали руль. Каждая встреча с дядей заканчивается для него либо подавленным состоянием, либо перевозбуждённым. В первом случае появляется желание сброситься с моста, во втором — набить кому-нибудь лицо. Тибальт не знал, что сказать. — Спасибо, что засигналил, меня будто бы водой окатили, — подействовало и правда отравляюще, потому что Меркуцио точно знал, что не сдержится и набьёт этому мудаку рожу. — Давай я с отцом поговорю? Может, он хоть подскажет. — Нет, прошу, не надо, Тибальт. Вождение немного агрессивное, и музыкант вцепился в ремень безопасности. Меркуцио пришлось взять себя в руки и успокоиться. — Ну это глупо отказываться, господи боже! — перешёл Капулетти на высокие ноты, смотря на своего парня как на последнего идиота. Меркуцио взглянул на него иначе, как-то по-особенному, объясняя всё одними глазами. Он намеревался разобраться в этом самостоятельно, потому что это его война с дядей. Это их битва, которая не должна зацепить других, близких ему людей. Особенно Тибальта. А Капулетти лишь фыркнул, больше наигранно-капризно, складывая руки на груди и надувая губы: — Ну как знаешь! Хотя я и считаю, что ты просто осёл упрямый, но ладно. Если надумаешь, то скажи. — Думаю, что я Трубадур, а вот ты осёл. Это же осёл играл на контрабасе. Тибальт взвизгнул, ударяя хохочущего Меркуцио в плечо несколько раз, ведясь на эту ничем не прикрытую провокацию рыжего черта, которого не спасёт ни маленький брат, ни тот факт, что он за рулём, потому что Тибальт его задушит прям на месте. И боги, будто бы услышав проклятья Капулетти, послали им светофор с красным светом, что позволило Тибальту ещё раз треснуть парня по его золотой головёшке. Мало того, что любимую виолончель обозвали контрабасом, так ещё и с ослом сравнили, когда в этой любимой Тибальтом сказке юноша романтично сравнивал себя с Принцессой. — Ты гад! Просто гад! Невежа! Грубиян! Тирада Тибальта прервалась мгновенно, когда сильные руки Меркуцио притянули его к себе в глубокий поцелуй, лишая музыканта возможности сопротивляться. Оказавшись почти на чужих коленях, Тибальт лишь сожалел о том, что они не дома, где до кровати было бы всего несколько шагов, а вместо этого застряли в этой чёртовой машине. Сзади кто-то раздражённо сигналил, видимо, на светофоре так не кстати загорелся зелёный.