Венгерская рапсодия

Валентин ёрзал на сидении последние 5 минут, и эти же последние 5 минут Меркуцио то и дело спрашивал, не хочет ли мальчик в туалет. Последний раз он выкрикнул раздражённое «нет», глазами цепляясь за два красивых букета ярких летних цветов, лежащих на соседнем сидении. Вечерний Будапешт, окутанный мягким светом заката, наполняется звуками и ароматами. Колёса Камелии тихо скользят по асфальту, создавая лёгкий шорох, который сливался с отдалёнными звуками людской болтовни из открытых окон кафе. Внутри автомобиля играет фоновая музыка, заполнявшая тишину и не мешавшая разговору. Окна слегка приоткрыты, позволяя свежему вечернему воздуху проникать внутрь, наполняя салон ароматами цветущих лип и свежескошенной травы. Уличные фонари начали загораться один за другим, их тёплый свет мягко освещает дорогу и придаёт городу особую магию сказочной страны, где рыцари спасают принцесс от драконов и злых колдунов. Машина проезжает мимо старинных зданий с красивыми фасадами, где окна украшены цветами. Каждый поворот открывал новые пейзажи: величественные здания парламента на берегу Дуная, уютные улочки старого города и живописные мосты, соединяющие берега реки. Проезжая мимо знаменитого Рыбацкого бастиона, Камелия замедлила ход, чтобы можно было полюбоваться особенно красивым небом — облака окрасились в розоватые и золотистые оттенки, как сладкая вата в парке аттракционов. — Смотри, как красиво, — говорит Меркуцио мальчику, но тот, кажется, не разделяет братского восторга. — Мы точно не можем поприсутствовать? — глаза Валентина похожи на отражение яркой луны в воде, такие же огромные и блестящие. Этим вечером Тибальт впервые должен выступать на публике. Ромео, что окунулся в ресторанный бизнес покойного отца, отнёсся к этому небольшому собственному проекту трепетно и ответственно, насколько вообще может быть ответственен молодой человек 18 лет. Тибальт, сдавленный переживаниями, подготовил программу, состоящую в основном из классических композиций, что знакомы практически каждому, лишь немного разбавив парой своих собственных сочинений, скорей ради эксперимента, нежели желая получить какой-то отклик. Ему было страшно. И в этом страхе его желудок скрутило в рвотном позыве, но с самого раннего утра он не съел и крошки, точно зная, что от страха его стошнит. Возможно, если бы сегодня рядом с ним был Меркуцио, ему было бы легче. — Неа, — вздыхает Скалигер, поворачивая на Холм Роз. Вечер живой музыки начинается слишком поздно, чтобы на него можно было прийти с ребенком. Валентин и без того засыпал, а оставить его одного дома Меркуцио не мог. Да и не хорошо это, в их с братом особые дни, разделяться, даже если это касалось личной жизни парня. Вечер пятницы всегда собирал в кафе и ресторанах больше всего людей, и Ромео надеялся, что гости, завороженные игрой готического красавца, задержатся чуть дольше обычного, скрашивая свои посиделки вкусным вином и закусками. В этом была логика, противостоять которой ни Меркуцио, ни Тибальт не могли. Да и глупо воротить нос от той щедрости, что юный Монтекки им оказывает, с трудом упросив госпожу Ализ не вмешиваться в это маленькое самостоятельное действие. Женщина всё ещё пребывала в расстроенных чувствах после варварского уничтожения её любимой гостиной на именинах сына. И даже всепоглощающая любовь к собственному ребенку не могла её смягчить. Крайним, конечно же, оказался Бенволио, что, оказывается, должен был проследить за молодым юношей. И хоть основной удар пришелся на несчастного козла отпущения, приходившегося им родственником, и Ромео не отвертелся от материнской ярости. Кажется, Ализ до сих пор с ним не разговаривала, отвечая лишь в случае крайней необходимости, и то односложно. Они подъехали к знакомому Меркуцио дому и Валентин приободрился. Они могут сопроводить Тибальта на выступления, и это было той немногой поддержкой, что Скалигер действительно мог сейчас оказать. Он разрывался между стремлением оказаться рядом со своим музыкантом, безудержно ему аплодировать, улыбаться и показывать одобрительный жест большим пальцем, и желанием побыть с братом, почитать ему книжку, уложить спать и перед тем как выйти из спальни мальчика, трепетно погладить его по волосам. В этом и заключалась сложность построения отношений, о которой Меркуцио предупреждал: неизбежно настанет момент дилеммы, и Меркуцио всегда будет выбирать маленького брата. Всегда. Пока Валентин ребёнок, что так отчаянно нуждается во внимании и заботе, Меркуцио не может ослабить их связь, которая сейчас больше похожа не на братскую, а на родительскую. Это его долг. Это его ноша. Это его обязанность. И к этому он стремился так, как птица Турул стремится в небо, чтобы привести вождей в земли Паннонии, нынешней Венгрии. В отличие от Турул, Меркуцио Посланцем Неба не был, а потому сообщить Тибальту о том, что его не будет на таком важном для любого артиста шаге в построении карьеры, было страшно. И Меркуцио в который раз ненавидел себя за то решение, что он не смог бы изменить ни при каких возможностях. Зная капризную натуру Капулетти, парень был готов ко всему на свете: от безудержной истерики и слёз до глубочайшей обиды. На его удивление, Тибальт отреагировал спокойно. Слишком спокойно для такого ревнивца. Меркуцио был уверен, что такое безразличие и есть наказание, но ошибся. Тибальт взял его за руку, заглянул в глаза и улыбнулся, и в этих чёрных бездонных реках Дуная читалось понимание. Капулетти не собирался соперничать с ребёнком, что ещё в детстве потерял родителей, не стал ставить любимого человека перед эгоистичным выбором, потому что это было слишком омерзительно по отношению к тому, кому пришлось повзрослеть столь рано. Тибальту пришлось быть терпеливее и умение. Он знал, что ребёнок для Скалигера на первом месте, знал, и как бы внутри него ни грызлось это гадостное чувство собственничества, он ничего не мог поменять, а значит надо отпустить, ведь Меркуцио и так сделал для него много, слишком много, чем кто-либо другой, а потому надо научиться быть благодарным. — Мы тебя подвезём, — предложил тогда Меркуцио компромисс, улыбаясь кончиком губ. — Подвезём с Валентином до самого ресторана. Обратно я закажу тебе такси. Тибальт кокетливо сложил губы бантиком, выпрашивая поцелуй, чтобы потом кинуться Скалигеру на шею, обнимая его и радостно визжа. Его устраивало это решение. Очень даже. Он целовал светлое и солнечное лицо, а потом резко отстранился, будто бы его ударило током. Горделиво выпрямился, расправляя плечи, и Скалигер откровенно расхохотался от такой смены эмоций. То, как Тибальт строил из себя фифу, при этом время от времени забываясь и отдаваясь игривости чувств, очаровывало. — Но такси не надо, меня заберёт личный водитель. И, Мерк, я могу пригласить кого-нибудь? И он пригласил, поэтому сейчас Меркуцио, припарковавшись, забирал из машины два букета ароматных цветов, чтобы презентовать их. Валентин, по правилам хорошего тона, не без помощи брата, дотянулся до звонка, чтобы нажать всего один раз. Стоило терпеливо ждать, пока им откроют. Мальчик в это время любопытно озирался, находя дом и прилежавшую к нему территорию очень и очень красивой, особенно те розы, что так пышно цвели. Наконец дверь распахнулась, и Валентин, не удержавшись, восторженно открыл рот. — Ух ты! Перед ним стояла красивая женщина в облегающем красном платье. Корсетная верхняя часть подчёркивала изящные линии фигуры, акцентируя внимание на талии, создавая эффект «песочных часов», а глубокий V-образный вырез придавал сексуальности, не выходя за рамки приличия. Низ платья плавно облегал широкие бёдра, а длина миди до колен позволяла продемонстрировать стройные ноги, что так изящно смотрятся в бежевых туфлях-лодочках. Лёгкий естественный макияж с ровным тоном лица с акцентом на губы красного цвета в тон платья изящно гармонировал с золотыми украшениями. Блондинистые волосы уложены в элегантную причёску, уменьшают возраст женщины. — Какая же вы красивая! — восхищённо лопочет мальчик вместе приветствия, протягивая госпоже Эве букет цветов. — Валентин! Сначала нужно поздороваться и представиться! — пихнул старший брат младшего в бок. — Эва, простите, этой мой брат Валентин. — Очень рада знакомству, — губы её расплываются в улыбке. — Ах, как же приятно получить такую красоту от такого юного симпатичного джентльмена! — Эва наклоняется и аккуратно щиплет Валентина за щеку, на что мальчик смеётся. — Весь в брата. Она изящно выпрямляется, расправляя плечи и кокетливо поправляя волосы, едва только не подмигивает, но Меркуцио улавливает эти сигналы и обворожительно солнечно ей улыбается. — Эва, вы просто великолепно выглядите! И как я мог лишить такую роскошную миледи обещанных цветов? Понятно теперь, в кого Тибальт такой красавец. Они проходят в дом, и Скалигер целует Эве руку, на что та хихикает, распаляясь женской энергией. — Вы рано! — из-за угла показывается Тибальт, нервозно заламывающий себе пальцы. Эва хватает сына за предплечье и силой тянет к себе, заставляя встать рядом: — Ну разве не одно лицо? Блондинистые волосы Эвы и её светлые глаза против чёрной бездны Тибальта и его локонов цвета вороньего крыла. Меркуцио усмехается: — Похожи, как две капли воды. Пока Скалигер торжественно вручает второй букет Тибальту, обнимает его и целует, Валентин неловко дёргает женщину за край платья, и та в очаровании присаживается на корточки, смотря ребёнку прямо в его глаза. — Я хочу в туалет, — наконец выдаёт он, и Эва заботливо помогает снять ему туфли, за руку отводя вглубь дома в ванную комнату.

***

Зал ресторана подготовлен к выступлению виолончелиста с особым вниманием к деталям, как для гостей, так и для самого музыканта. Мягкое освещение, рассеянное через стильные абажуры, создавало тёплую ауру, подчёркивающую элегантность интерьера. Стены оформлены в глубоких, насыщенных тонах, а на столах лежат аккуратно сложенные белоснежные скатерти, на которых сверкают хрустальные бокалы и изящные, начищенные до блеска, столовые приборы. В самом конце зала, на небольшой возвышенности, установлена сцена, обрамлённая бархатной занавеской глубокого бордового цвета. На ней уже стоит виолончель, готовая к выступлению. Инструмент, выполненный из тёмного дерева с блестящими лакированными деталями, аккуратно размещён на специальной подставке. Рядом стоит маленькая стойка для нот, на которой разложены партитуры. Стулья и столики для гостей расставлены так, чтобы обеспечить хороший обзор сцены и не помешать гостям беседовать друг с другом. Каждый стул обит мягкой тканью в бордовых тонах, а на спинках лежат небольшие декоративные подушки для дополнительного комфорта. На столах горят свечи в элегантных подсвечниках, создавая романтическое освещение и мягкие тени, которые танцуют на стенах. Персонал ресторана, как и всегда, одет в классическую униформу: чёрные брюки и белые рубашки с чёрными галстуками. Они заботливо расставляют заказы гостей, неизменно напоминая, что скоро начнётся вечер живой музыки. Ромео отвёл попрощавшегося с Меркуцио Тибальта за сцену, где юноша мог ещё немного подготовиться, собраться с мыслями и успокоиться, пока его маму заботливо сажают за резервированный столик специально с лучшим видом на сцену. Женщина взволнованно вздохнула, оглядываясь по сторонам на парочки и семьи, на друзей и подруг, кажется, из всех столов в зале, она единственная, кто сидел в полном одиночестве. Давно они с Габором вдвоём никуда не выбирались… Давно она с кем-то куда-то не выходила. Официант, молоденький для неё мальчик, подал два меню: основное и винное. Женщина облизнула пересохшие губы, не в силах подавить соблазн, как свет слегка приглушился, а искусственная музыка затихла, внимание всех присутствующих сосредоточилось на виолончелисте. Тибальт медленно поднялся на сцену, поздоровался, ища глазами лицо Эвы. Успокоительные, что он принял перед выступлением в двойной дозе, кажется, совсем не помогали, потому что руки его тряслись, и от того пришлось сцепить их в замок перед собой. — Добрый вечер, дамы и господа! — обратился он со сцены. Лицо матери сияло и улыбалось ему, и одними губами она ему что-то шептала, поддерживая, успокаивая, ведь она рядом. И Тибальт сосредоточился на ней одной. Для него не существовало ни всех этих гостей, ни персонала, ни Ромео, что тихонечко стоит в сторонке в этом дорогом и элегантном синем костюме, была только Эва. — Меня зовут Капулетти Тибальт, и я очень рад видеть вас здесь, в этом замечательном ресторане. Это мой первый публичный концерт, и, честно говоря, я немного нервничаю, — по залу пробежался добрый смешок и аплодисменты. — Спасибо. Сегодня я исполню несколько произведений известных композиторов, таких как Иоганн Бах, Фредерик Шопен, Людвиг ван Бетховен и конечно же Чайковский. Именно они вдохновляют меня своим талантом и мастерством. Их музыка полна эмоций и глубины, и я постараюсь передать вам все те чувства, которые они вложили в свои произведения. Кроме того, я сыграю несколько своих собственных сочинений. Надеюсь, что этот вечер вам понравится. Тибальт сел за инструмент и музыка наполнила пространство. Красавчик-официант, чья задница в этих брюках смотрела до безобразия сексуально, принёс Эве выбранное вино в бутылке, демонстрирует ей запечатанную пробку, чтобы, как полагается, вскрыть при гостье. — Мальчик, извини, я передумала, — сладким голосом обратилась она к нему, улыбаясь едва прищуренными глазами, как умела только Мэрлин Монро и она. — Принеси мне что-нибудь безалкогольное. Удиви меня! Её заказ молодой официант знал, а потому выбрать подходящий напиток предстояло, опираясь на заметки в крошечном блокнотике. Он вежливо кивнул и ушёл, а Эва тяжело вздохнула, будто бы не веря, что отказалась от вкусного вина в хорошем ресторане. Но на сцене выступал её сын. Её ребенок. Её первенец, о котором она так трепетно заботилась, и который давно перестал в ней нуждаться. Он пригласил её, свою маму, значит, он испытывал в ней потребность, в её поддержке, в её присутствии. А потому Эва почти неотрывно смотрела на него, улыбалась, одобрительно кивала, растворяясь в его игре. Как же он чудесно играл. Её ребенок, что рос в её чреве. И не будь у него ни слуха, не образования, она всё равно с восхищением его слушала бы, потому что именно так матери и поступают — они восхищаются всем, что их чадо делает. В тёмно-синем деловом костюме с вырезом, украшенным бисером ручной вышивки, к Ромео подошла Ализ, несколько придирчиво рассматривая зал. Юноша, стоило только заметить мать, подобрался и отлип от стенки. Женщина несколько минут молчала, но наконец, сказала: — Молодец. Хорошо всё организовал, и парень играет красиво, гостям нравится, — она улыбается нежно, по-матерински, гордо взирает на наследника его отца и одобрительно хлопает по плечу. — Горжусь тобой. Прости, что сначала не верила и придиралась, и всё пыталась контролировать. Ты уже не нуждаешься в моей опеке. Ромео кладёт свою ладонь поверх её, едва сжимая, и только этим жестом говоря, что всё в порядке. Ализ отходит от сына, тихо выхаживает между столиков, интересуясь у гостей, как у них обстоят дела и всё ли им нравится. Посетители улыбались и благодарили, а Ализ удовлетворённо кивала и желала приятного вечера. В центре зала одиноко сидит женщина в изумительном красном платье и роскошными волосами, Ализ подходит к ней: — Госпожа, у Вас всё в порядке? Как Вам вечер? Эва оборачивается и растерянно ахает, она заслушалась музыку и не заметила, что ей уже принесли её блюдо и напиток. Кажется, она пропустила, как красавчик-официант презентовал что-то, похожее на лимонад. — Да, всё отлично! У Вас очень уютно и красиво. А ещё это мой сын выступает, — она не смогла удержаться и не похвастаться. Хотелось, чтобы все знали, что вот он, её Тибальт, так замечательно играет, её сын. Скулы Ализ вспыхивают в красном смущении от неосведомлённости, она и не знала, что мать Тибальта, брата Юлии, девушки, с которой её мальчик встречается, сегодня будет. О таком следовало предупредить. Ализ судорожно расправила невидимые и несуществующие складки на брюках и пиджаке, боясь, что выглядит не достаточно презентабельно. — Вы Эва? Прошу прощения, я Ализ, мать Ромео, — указала она на своего сына, прежде чем обменяться с блондинкой рукопожатиями, — кажется, наши дети встречаются. Эва развернулась к ней уже не боком, а лицом, восторженно смотря на новую знакомую: — Да, да, мне дочка рассказывала, что у неё появился мальчик. Я видела его мельком, когда он водил Юлию на школьный бал. Очень милый и вежливый молодой человек. — Позволите присесть? Ализ располагается на соседнем стуле. — Знаете, мой Ромео так изменился после встречи с Вашей дочкой. В самом хорошем смысле слова! Стал такой ответственный, взялся, наконец, за дело отца, что тот ему перед смертью оставил. У Ромео, конечно, были отношения, но мне те девочки не нравились, — скривила Ализ лицо, выражая крайнее недовольство бывшими пассиями сына. — Они не пробуждали в нём серьёзных намерений. Должно быть, Ваша Юлия особенная! Эва почти растаяла от таких милый и тёплых слов, которые желают услышать все матери мира, у которых есть дочки. Вероятно, именно мать научила Ромео манерам, потому что доброта Ализ была безмерной. Такая красивая женщина с деловой хваткой смогла воспитать чудесного молодого человека, с которым не надо беспокоиться о дочери. — Ваш Ромео единственный, кто растопил сердце Юлии. В средней школе ей было очень тяжело, она не вписывалась в нормы сверстников, и в последние годы сильно изменилась. Я совершенно перестала её узнавать! Но теперь она прежняя, — с облегчением выдохнула Эва, вспоминая в дочери перемены. Положительные перемены. — Она вновь занялась ботаникой. Наконец наши розы в саду пышно зацвели. А ещё она избавилась от всего розового в комнате. Никогда не любила этот цвет, даже в детстве. Стала сама собой. Ализ, и я очень благодарна Вам за Вашего сына, что он вернул мне мою девочку. Она стала такой счастливой и свободной! Эва в растроганных чувствах взяла Ализ за руку, чувствуя то успокоение, которое способна испытать лишь мать, зная, что с её ребенком всё хорошо. Они обе благодарно смотрели друг на друга, и материнские сердца обеих наконец сбросили ношу тревоги за детей, что они несли своим крестом. Ализ заулыбалась, искренне радуясь этому внезапному знакомству, которое, судя по серьёзности отношений их детей, в скором времени стоило планировать. Госпожа Монтекки подозвала официанта и заказала то же самое, что пила Эва, чтобы можно было отметить эту встречу. Безалкогольный лимонад по типу Мохито идеально согнал первоначальный жар от неловкости, уступая место женской непосредственности. Тем временем со сцены объявили новую композицию, и Эва приосанилась, вновь возвращая свой взор к сыну. — Тибальт тоже расцвёл. С таким хорошим мальчиком познакомился. Ваш Ромео с ним дружит, Меркуцио зовут. Ализ знающе кивнула, а лицо её несколько омрачилось. — Как мать я бы начала беспокоиться, — заметив удивлённый вид Эвы, Монтекки пришлось пояснить: — Я дружила с его мамой. Вообще семья была очень и очень хорошая, приличная, но как только его родители погибли в автомобильной аварии, мальчик отбился от рук. Его опекуном стал его дядя по отцовской линии, и мальчишка его не признавал ни в какую. Пьянство, драки, дебош вплоть до привода в полицию, — вспоминала она это беспокойное соседство. — Мой племянник Бенволио его близкий друг, но как сейчас помню, как он вернулся домой с фингалом на пол лица, потому что они с Меркуцио подрались. Родители, Ласло и Ребека, оставили им с братом наследство в равных долях, но Меркуцио, насколько мне известно, в права не то не вступил, не то на момент восемнадцати лет остался без гроша в кармане. Думаю, он всё спустил бог весь на что. Ализ не пыталась запугать, а хотела только предупредить. Все те слухи, что в скором времени разнеслись по Рожадомбу, их прекрасному Холму Роз, где оказалась концентрация всех престижных семей, в кой список входили Капулетти, Монтекки и Скалигеры, были основной темой обсуждения многие месяцы. Вот только никто не знал, что творится в самом доме Скалигеров, видя лишь наружную картинку скандалов рыжего подростка, его ночные возвращения домой, кареты скорой помощи, что однажды разбудили весь район глубокой тихой ночью. Соседи толпились, желая разглядеть причину такой суеты и паники, и видели только, как шестнадцатилетнего подростка в опьянении усаживают внутрь белой машины. Тогда муж Ализ был ещё жив, а Ромео было около 10-11 лет, и женщина помнила, как разочарованно смотрела вслед этой машине скорой помощи, боясь, как такое соседство может отразиться на её сыне и племяннике. Она долго и упорно объясняла Бенволио, что с Меркуцио дружить нельзя, но мальчишка лишь грубо отмахивался от её слов, однажды прямо выкрикнув ей в самое лицо, что она не его мать, чтобы командовать. И ничего не могло пошатнуть их дружбу, даже тот самый синяк на пол лица. Бенволио тогда лишь отмахнулся, даже не поморщившись от боли, и вновь и вновь продолжил приходить дурному дружку на помощь. Тогда в отношении родственника Ализ отступила, ссылаясь на то, что у мальчишки есть родители, которые сами о нём позаботятся. Только вот в конечном итоге отвадить от такого знакомства Ромео не смогла. Эва слушала, не перебивая, то и дело поглядывая на сына, что, казалось, уже и забыл, где он. Тибальт погрузился в музыку, в звучание нот, отдаваясь без остатка. И тогда Эва поняла, что он, вопреки опасениям Габора, со всем справится. Он всё вытянет и пробьётся туда, куда так стремится. По-другому и быть не может. Теперь Эва была в этом уверена, потому что Тибальт не один. — Я не знала Меркуцио в ту пору, но знаю сейчас. Может я не самая проницательная, — лицо Эвы приобрело какую-то романтическую хитринку, — но я вижу заботливого старшего брата, хорошего друга и любящего партнёра. Меркуцио помог моей дочери, и, насколько я знаю, сопроводил Ромео на тот бал, он просил за Тибальта, чтобы организовать ему этот вечер, и он так старается… Тибальт рассказывал, что он поднялся с нуля, а значит, он много работал. А юноша, не боящийся работы, это редкость, Ализ. У моих детей есть я и их отец. Вы есть у вашего прекрасного сына. А у Меркуцио? Опекун ни за что не заменит родителей. Я не знаю их отношений, честное слово, не знаю, но потерять родителей в подростковом возрасте… — Эва покачала головой, и в приглушённом свете Ализ заметила блеснувшие на её глазах слезы, свидетельствующие о собственной боли. — Я рано лишилась матери. И помню это чувств, когда ты не знаешь, как жить дальше. Просто не знаешь. Твой мир разрушен и ты не видишь будущего. С отцом у нас были сложные отношения. Я рано вышла замуж, возможно потому что сделала всё, чтобы сбежать из дома. Нет, я люблю своего мужа, просто будь у меня в семье всё несколько иначе, я бы так не торопилась. Эва промокнула горячие слёзы белой салфеткой, придирчиво смотря, не отпечаталась ли тушь. — Вы ведь заботитесь о своём сыне, о Ромео. Ализ поджала губы, понимая, о чём говорит Эва. После смерти мужа она стала более рьяно опекать ребёнка, который вот-вот должен был стать мужчиной. — Представьте, что у Ромео нет вас. Никого нет. Приём жестокий, и Ализ подняла глаза вверх, стоически сдерживая следы, а сама только и могла что произнести: — Бедный мой мальчик. Даже не могу такое представить. — Именно, бедный мальчик. Бедный рыжеволосый мальчик, которому и не надо ничего представлять. Он наверняка насовершал много ошибок, но то, каким я его вижу сейчас, вызывает во мне материнские гордость и тепло. Наверное, такие же, что я испытываю, глядя на Тибальта, — Эва рьяно зааплодировала, когда композиция закончилась и объявили десятиминутный перерыв. А Ализ всё молчала, обдумывая мысль, сказанную этой женщиной, которую она видела впервые, и с которой разоткровенничалась так, как не выговаривалась с университетских годов, когда у неё ещё были подружки. Она не могла не согласиться с её словами и сравнениями, а потому не без труда была вынуждена признаться в своём несправедливом отношении к бедному мальчику, который столь рано лишился самого ценного, что даётся ребёнку при рождении — родителей, матери. Она обязательно должна извиниться перед ним, потому что сейчас её гложет ужасное чувств вины: она, взрослая и самодостаточная женщина, объявила войну мальчишке, всё ещё мальчишке. — Вы умная женщина, — сказала Ализ, ногтями ритмично стуча по столу. — И у Вас изысканный стиль. Не хотите как-нибудь сходить со мной повеселиться? Ну так, по женски: салон, шопинг, посидеть в ресторане? На самом деле я открываю ещё одну точку ресторана, и понятия не имею, какой дизайн выбрать. Хочется чего-то нового и яркого, сочного, чтобы выглядело утончённо. К сожалению, я подобными дизайнерскими идеями не обладаю, больше разбираюсь в бессмертной классике, а то, что мне предлагают так называемые профессионалы, — на этом слове женщина делано закатила глаза, — мне не нравится. Не согласитесь ли Вы мне помочь? Выберете день, когда Вам будет удобно, а с меня ужин, — в детстве заводить дружбу было гораздо проще. — Наш повар сейчас разрабатывает новое десертное меню, и будет дегустация. Такие вкусности Вы нигде не ели! Я гарантирую, — Ализ деловито взыграла бровями, точно зная, что предложить человеку, чтобы ей не отказали. И это сработало, потому что Эва незамедлительно согласилась, честно признавшись, что приняла бы предложение и без чего-то взамен. У неё давно не было подруг, и она соскучилась по этому чувству. Чувству полноценности. Она не просто мать и жена, она подруга, и может болтать о женских глупостях, вспоминать милые моменты про детей, когда они ещё были нежными крошками, бесстыдно заглядываться на задницы симпатичных молодых парней и строить им глазки, точно зная, что дальше лёгкого игривого флирта ничего не зайдёт, потому что она всё ещё любит своего мужа-ханжу. И ей совершенно не хотелось пить. Она была пьяна весельем и новым знакомством, она была пьяна музыкой сына, его талантом, его работой. Человеку мало семьи. Не хватает жизни вне дома, где ты не думаешь об ужине и уборке, о глажке и простых хлопотах. Порой хочется сменить картинку, порой хочется просто перемыть кости мужу, детям, соседям — всё то, что обычно и делают с подругами. Домой Эва ехала будто бы помолодев душой лет на 15. — Мама, всё в порядке? Тибальт, получивший лёгкую волну звёздности, которая накрывает артиста с головой в море аплодисментов, тревожно взирал на Эву, которая была такой радостной, обычно, от нужной дозы алкоголя в крови. Только к удивлению юноши мама не выпила ни капли. — Да, милый, — она ласково положила ладонь на его щеку, смотря в такие родные чёрные глаза мужа. — Ты сыграл просто великолепно, и твоя композиция «Плач Дуная» была потрясающая! Я очень и очень тобой горжусь! Ты так переживал из-за скорого отчётного концерта в консерватории, но скажу тебе вот что, и говорю не как мать, а как простой слушатель — тебе не о чём переживать! Ты сегодня отлично справился, а значит, справишься и там не хуже! Ты ведь будешь ещё здесь выступать? Я бы хотела приходить. Она отняла свою руку от Тибальтовой щеки, но юноша ещё долго чувствовал её тепло, что наполняло сердце. — Буду. Ромео сказал, что вечер удался. — Вот и славно! — Эва хлопнула сына по коленке и улыбнулась. Дома их ждал Габор, что с поразительным рвением интересовался прошедшим вечером. Мужчина ещё не успел снять пиджак и галстук, а на столе лежал его портфель с документами. Кажется, он вернулся всего пару минут назад, с удивлением отметив, что дома только Юлия. — Наш сын блистал! — сняла Эва туфли, легко удерживая их в одной руке. — Жаль, что ты не видел, — она сощурила глаза так, как обычно делала, когда была чем-то или кем-то недовольна. Эва прошла мимо него, совсем рядом, прям перед его носом махнув блондинистыми волосами, чтобы Габор почувствовал запах её духов, и, оказавшись уже на лестнице, обернулась, невинно, как в пору их молодости, хлопая глазками. — И оставь Винса завтра мне. Он мне нужен, довезти меня кое-куда. Тибальт смотрел на эту нехитрую, но очень хорошо скрытую для отца манипуляцию, раскрыв рот. Давно он не видел такой ловкой маминой игры. — Куда ты завтра поедешь? — Габор терялся. В носу до сих пор стояли её духи, запах её волос, покачивающиеся бёдра в этом облегающем красном платье, что она так давно не надевала. Глаза Эвы блестели, но не от выпитого, он не почувствовал от неё такого привычного запаха мартини, вина или другого спиртного. Нет, это был блеск озорства, удовольствия и наслаждения. И как же чертовски ей шёл этот блеск. — Встречусь с подругой! — она вскидывает голову и стреляет подведёнными глазами. — С подругой? — едва не хором спрашивают Габор и Тибальт. — С подругой. Я познакомилась с мамой Ромео, ну, того самого мальчика, с которым встречается наша дочь. Хотя откуда же тебе это знать, — небрежно взмахивает она рукой, будто бы это не важно, но Габор понимает, что это принципиально важно. — Думаю, мы с ней можем подружиться. А что вы такие удивлённые? Мальчики, моя жизнь не ограничивается вами, — хмыкает она, и уголки губ её трогает усмешка, а Габору в этот момент кажется, что она самая восхитительная женщина в мире. — Думаете, что сможете удержать меня в этом доме? Раз вы можете веселиться, то почему я не могу? Вопрос, на который не требовалось ответа. Она взыграла бровями, подмигнула мужу и походкой от бедра поднялась по лестнице, соблазнительно поправив причёску как бы невзначай, а Габор так и остался стоять на месте, восхищённый Эвой, как в первый год их знакомства. — Я сейчас вернусь! — мужчина суетливо начал впихивать ноги в снятые ранее туфли, озираясь в поисках ключей и кошелька. — Ты куда? — Тибальт привалил к стене виолончель, не понимая уже ничего. — За букетом цветов для твоей мамы, — с этими словами Габор вылетел из дома, не удосужившись завязать на туфлях шнурки, а Тибальт, усмехаясь, не стал его останавливать и говорить о том, что цветы ей сегодня уже дарили. В конце концов, этот красивый летний букет, что стоит на кухне, мог быть и для Юлии, а об обратном отцу знать необязательно.