Венгерская рапсодия

Венгерская музыкальная академия имени Ференца Листа дышала, кипела жизнью. Главный зал, украшенный элегантными люстрами и бархатными занавесками, заполнен гостями: родственниками и близкими друзьями, что пришли поддержать, поаплодировать и восхититься искусством музыки учеников, что так трепетно и ответственно готовились к этому отчётному концерту. Гости рассаживаются на приготовленные им места, где на спинке каждого стула висит именная бумажка, с нетерпением рассматривают потолки зала и сцену, где юные музыканты подготавливали свои инструменты, махали им, в надежде, что их заметят и кивнут, улыбнутся или помашут в ответ. А затем свет приглушили, и гости, обуреваемые трепетным ожиданием, замолчали, сосредотачивая всё своё внимание на выступающих. Открытие концерта состоялось с яркой и энергичной «Увертюрой» к опере «Волшебная флейта» Вольфганга Амадея Моцарта. И звуки классической музыки заполнили пространство, создавая уникальную атмосферу сказки, погружая гостей в удивительный дивный мир. Студенты, что вот-вот станут профессионалами своего дела, подавляя толику страха и тревожности, оживляли ноты, вдыхая в них жизнь. И это было сродни чуду божественного сотворения. Между номерами звучали короткие комментарии преподавателей, которые делились интересными фактами о произведениях и их композиторах, а также подчёркивали достижения студентов, что мимолётно переводили дух, искали глазами знакомые лица, чтобы улыбнуться и почувствовать их поддержку. Тибальту не надо было искать знакомых и родных глаза, потому что рыжая макушка в нелепой рубашке выделялись на фоне остальных приглашённых. И сердце его пело вместе с виолончелью. Не было страха и тревоги, всё это он уже успел пережить раньше, в ресторане, где посетители оценивают тебя не как студента, не как родственника или друга, а как профессионала, чья работа скрасит их ужин. Но Меркуцио смотрел на него неотрывно, будто бы не моргая, неизменно улыбаясь столь ласково и нежно, что Капулетти стоило труда не растечься в лужицу прямо там. И невозможно было поверить, что это рыжее солнце неделю назад потухло столь же стремительно, как свеча, которую задул беспощадный ветер. Нет. Это будто бы не он. Не он столь отчаянно плакал у него на груди, ища спасения. Не он… Голос виолончели, глубокий и насыщенный, напоминал отголоски древних лесов и тихих водоёмов. Каждое движение смычка словно танец — плавное и уверенное, оно вызывало трепетание струн, что безропотно поддаются искусству музыканта, отзывались на каждую ноту. Струны вибрировали, излучая богатые обертоны, переплетающиеся в гармоничную палитру звуков. То нежные и мелодичные, как шёпот ветра, то мощные и драматичные, как гром среди ясного неба, они напоминали о забытых чувствах и переживаниях, заставляя зрителей погружаться в мир, существующий только здесь и сейчас, в это время, и в этом зале. Каждое движение смычка вызывало волны звуков, что обнимали слушателей, погружая их в атмосферу глубокого переживания, те самые тревоги, которые переживал Тибальт. Следующим утром после той ночи Меркуцио не хотел вспоминать о произошедшем, будто бы ему было стыдно, и как бы Тибальт ни пытался сказать ему, что всё хорошо, что всё в порядке, Меркуцио отмахивался, в то время как зелёные глаза его молили забыть всё, что Капулетти видел. Но забыть такое невозможно, потому что отпечаток оказался слишком глубоким для них обоих. И кто бы мог подумать, что у людей бывают более серьёзные проблемы, нежели закончившиеся любимые духи, вышедшая из моды кофточка и пятно на любимых брюках. Даже диагноз, что был для Капулетти смертным приговором, казался не таким уж и страшным по сравнению с хрупкостью человеческой жизни и столь реальной смертью. Как только это рыжее солнце продолжало сиять для всех, кроме самого себя? Кто согреет его самого? И виолончель будто бы заплакала вместе со своим хозяином. Концерт завершился грандиозным финальным номером — «Вальсом цветов» из балета «Щелкунчик» Петра Ильича Чайковского, и зал наполнился восторженными аплодисментами зрителей. Студенты встали со своих мест на поклоны, приглашая своих учителей, благодаря их, а гости, мамы и папы, друзья, родные люди, несли поздравительные букеты. — Ты великолепен! — Меркуцио помог Тибальту спуститься со сцены, вручая ему цветы, которые не успевали вянуть, чтобы увлечь в объятья и глубокий поцелуй. — Я думал, ты уже и не придёшь. Я звонил, но ты был «не абонент», — повис юноша на плечах Скалигера, вдыхая его запах кедра и наслаждаясь его жаром солнца. — В небольшую пробку на подъезде попал, а телефон на последнем издыхании, кажется, пришло время его менять, — смеётся Меркуцио Тибальту куда-то в шею, сильнее стискивая его в объятьях до писка и треска в рёбрах. Даже бессмертная нокиа способна испустить последний вздох, если будет «летать» с такой завидной регулярностью, как у Скалигера. Где-то в стороне однокурсники удивлённо раскрыли рты, не веря, что Капулетти Тибальт, эгоистичная язва, которого все держались как чумы, действительно тискается и обжимается с парнем. С настоящим, живым и довольно симпатичным парнем. А Тибальт лишь гордо вздёрнул нос, беря Меркуцио за руку, пока Скалигер взваливает на себя виолончель, чтобы пройти мимо так называемых коллег с высоко поднятой головой. Пусть сплетничают. Пусть. Тибальт на это надеялся, желая снять с себя ярлык больного прокажённого. — Нет, ну ты видел? Видел?! — восторженно верещал Капулетти в машине, ехидно улыбаясь. — Ты видел их лица? Ха-ха-ха! Вот так вот! Вот пусть знают! Эти восклицания не прекращались уже добрые 15 минут, и как бы у Меркуцио ни начала заболевать голова, он лишь смиренно улыбался, позволяя своей принцесске выплеснуть всю желчь на тех, кто игнорировал его все эти года обучения, даже если сам понятия не имел, что они все именно должны были знать. — Пусть завидуют, какого красавца я урвал! — чёрные Тибальтовы глаза смотрят заигрывающее, и Скалигер смеётся, хохочет почти до слёз от этой попытки флирта. — Я помню твоё отношение ко мне на первых встречах. Сомневаюсь, что я казался тебе красавцем. Тибальт возмущённо засопел, надув губы и складывая руки на груди, пока за окном Камелии мелькали старинные сказочные здания. — Если бы ты не показался мне красавчиком, я бы с тобой даже не заговорил. А потом и вовсе благородно дал тебе шанс! Меркуцио рассмеялся вновь, решив оставить Капулетти в этих его диких фантазиях, потому что спорить и переубеждать — гиблое дело. Благо Тибальт не рассказывает сказки о том, что якобы наше его, Меркуцио, голодного и ободранного, на обочине дороги и сделал из него человека. Зная Тибальта, он на такое вполне был способен. Подъехав к дому на Холму Роз, Меркуцио галантно занес виолончель в дом, аккуратно ставив инструмент к стенке, и уже собираясь уходить, как Тибальт цепкой хваткой схватил его за руку, хитро улыбаясь. — Мама-а-а! Меркуцио пришёл! — Ты что задумал? — улыбка смятения сменилась паническим удивлением, когда из гостиной вышла госпожа Эва, обнимая и целуя Скалигера в щеки, как родного ребёнка. — А мы заждались уже, — женщина улыбалась, как умела улыбаться Юлия, и совершенно точно не умел Тибальт. От неё пахло пудрой, хризантемами и домашней едой, запах которой доносится с кухни. И судя по нарядному внешнему виду Эвы, вряд ли женщина так наряжается к каждому ужину в их доме. Кажется, чета Капулетти задумали что-то, отчего все внутренности Скалигера упали куда-то вниз. И Меркуцио оказался прав. Тибальт, вдохновлённый какой-то нахлынувшей на него романтикой, посчитал, что устроить семейный ужин, где он представит своего парня родным официально, хорошая идея, не предупредив при этом самого парня. А потому, сидя за богатым столом среди Капулетти, каждый из которых будто бы являлся рекламным лицом Диор, Луи Витон, Шанель и Ив сан Лоран, Меркуцио впервые чувствовал себя настолько некомфортно, что хотелось сбежать через окно ванной комнаты. Пожалуй, предупреди его Тибальт о своих планах, Меркуцио действительно постарался бы принарядиться хотя бы ради Габора, что уже принизил его из-за старых стоптанных кед в коридоре, брезгливо бросив, что кто-то из садовников забыл обувь. Похоже, Тибальт характером пошёл именно в отца. Хотелось спрятаться от его пристального и тяжёлого взгляда, которым Габор сверлил, вероятно, желая испепелить незадачливого ухажёра сына. Стены обеденной украшены глубокими, насыщенными бордовыми цветами с изысканными золотыми вставками, придающие помещению величественный вид. На потолке — сложная лепнина с элементами барокко, подчёркивающая высоту и простор комнаты. Люстра из хрусталя свисает с центра, над столом, играя на свету. Стол обеденный — массивный, из темного дерева с резными ножками, покрытый дорогой скатертью, на которой аккуратно расставлены фарфоровые тарелки непременно ручной работы. Стулья обиты мягкой светлой тканью с золотым узором. Окна от пола до потолка обрамлены тяжелыми шторами из бархата темного красного цвета. Пол выложен паркетом с изящным узором и мягким ковром на восточный мотив. Меркуцио страшно дышать. Горничная расставила перед ними изысканные блюда, но Скалигеру казалось, что если он съест хотя бы один кусочек, то его стошнит. Так это было ему странным и опасным. Он буквально ощущал себя над пропастью, куда вот-вот свалится. Органы скрутились в тугой узел и ужасное предчувствие чего-то нехорошего настойчиво стучало в висках, вызывая лёгкую мигрень. Вот-вот случится что-то непоправимое… Руки ювелира тряслись, и Меркуцио спрятал их под стол. В этом роскошном коттедже он чувствовал себя как в доме, родном доме, где вырос, где он долгое время сосуществовал с дядей и его сыном, и где его будто бы душили. Меркуцио помнил их «семейные» ужены, когда Эскал и Парис всем своим видом показывали своё превосходство, где они вели себя как хозяева, а он, Меркуцио, словно на правах незваного гостя, доставлял им, в своём собственном доме, неудобство. И он помнил взгляд дяди, так и говорящий: «когда же ты исчезнешь», и будто бы точно такой же взгляд он сейчас видел в тёмных глазах Габора, что не возлюбил его ещё в самую первую минуту встречи. Тибальт и Эва о чём-то мило болтали, трещали, как сороки, вероятно восстановив то единение матери и ребёнка, Юлия односложно вникала в суть разговора, больше уткнувшись в телефон, где, судя по улыбке девушке, ей приходили сообщения от Ромео. А Меркуцио то и дело жалобно бросал взгляды на Тибальта, пытаясь запомнить его таким, без ненависти в глазах, ласково ему улыбающимся. Кажется, их кометы вот-вот столкнутся, но не для того, чтобы создать новый мир, а для того, чтобы разрушить уже существующий. — Так кем Вы работаете? — Габор утёр соус с уголков губ, положил белую накрахмаленную салфетку на стол, неотрывно смотря на Меркуцио. — Продолжаю семейное дело… в некотором роде, — стало очень и очень душно, хотя окна открыты, пропускают летнюю вечернюю прохладу. Бусы на шее начали душить, и Меркуцио действительно подумывал о том, чтобы сбежать, и пусть о нём думают что хотят. Как только Габор его вспомнит, останется только умереть. Меркуцио общался с Капулетти Габором по почте. Всего несколько писем, где он рассказывал свою ситуацию, сложности и просьбу о помощи. Никаких фотографий, лишь имена. И Габор слишком умён, чтобы поверить в совпадение. Не может быть в Будапеште двух человек с именами Скалигер Меркуцио, двух ювелиров. — Образование? Это был допрос, а Меркуцио одним только взглядом молил незамечающего его Тибальта о помощи. Приходилось отдуваться в этой нечестной схватке самостоятельно. Как Капитан Джек Воробей, которого Элизабет обманом бросила на «Жемчужине», так и Меркуцио предстояло сразиться и погибнуть, только не от щупалец ужасного морского монстра, а от отца Тибальта. — Я не оканчивал гимназию, если вы об этом. Получил специальность в колледже. И работаю по ней. Габор негодующе закатил глаза, как это обычно делал Тибальт, и посмотрел на сына, спрашивая, что тот нашёл в этом рыжем недоразумении. Точно также на него в своё время смотрел и Эскал, с нескрываемым удовольствием наблюдая, как племянник скатывается всё ниже и ниже. — Папа, между прочим, Меркуцио очень известный и успешный ювелир, — Меркуцио пнул Тибальта под столом ногой, умоляя его умолкнуть, но музыкант, слишком воодушевлённый сегодняшним днём, не замечал никого и ничего. — Его мастерская Скалигера популярна во всей Венгрии! У него очень хорошая и престижная работа, и дом… Пока Тибальт вступался за своего парня, Меркуцио слышал, как кометы таки столкнулись, и взрывная волна накрывает всю планету с разрушительной силой. И его смело. Смело до того, что от Скалигера Меркуцио не останется и костей. — Значит ты Скалигер Меркуцио… ювелирный мастер… — не вопрос, а утверждение, в котором Габор даёт понять, что его узнали. И в тёмных глазах мужчины засверкало пламя, что обратит его остатки в пепел. И бежать больше некуда. Плечи Меркуцио опустились, а лицо посерело. Это конец. Точно конец, как предсказывал Бенволио. Глупо было надеяться избежать того, что обречено произойти, но Меркуцио надеялся на чудо, которого не случилось. — Тибальт… — шепчет Скалигер, но поток речи музыканта не остановить. Ни Юлия, ни Эва не заметили взрывной волны, что уже подступила к их дому и вот-вот сметет его. — У Меркуцио есть младший брат, и у них некоторые сложности с опекунством, может ты поможешь, пап? Пожа-а-алуйста! Габор смотрит на сына, и его желваки ходят в напряжении. Его сын, его ребенок, ранимый ребенок, капризный ребенок, что так редко проявляет уважение и вот сейчас выдавливает из себя все «волшебные» слова ради того, кто его обманывает. Какова вероятность того, что парень, который получил отказ в работе над своим делом, внезапно появляется в жизни его, Габора, сына, и искренне в него влюбляется? В такие совпадения он не верил. Он верил в эгоизм и меркантильность, потому что как как никто другой знал эту тёмную сторону человеческой души. За годы практики он повидал много страшного, чего не должно быть в этом мире, а потому руки Габора непроизвольно сжались в кулак, желая разобраться с обидчиком его ребёнка не юридическим языком, а языком силы. Потому что только так можно достучаться до таких подлецов, как Меркуцио. — Хорошо, я посмотрю, что можно сделать. Пойдём, Меркуцио, поговорим, — голос — холодная сталь, которой выносит смертный приговор. И Скалигер чувствует себя попавшим в западню лисом, которого вот-вот растерзают собаки. — Ой, нет, дорогой! Давай после десерта, — Эва поглядывает в сторону кухни, откуда доносится потрясающий запах яблочного пирога. — Нет, милая, мы поговорим с ним сейчас. Женщина сомкнула губы в тонкую линию, давно не слыша к себе такого обращения, а Габор поднялся из-за стола, кидая на стул скомканную белую салфетку. Меркуцио шёл как на эшафот. Господин Капулетти положил ему на плечо свою тяжёлую руку и ощутимо сжал, вызывая болезненные ощущения, вывел парня из обеденного зала, желая сдержать всю свою ярость до закрытых дверей кабинета, но в итоге, едва отступив три метра, грубо толкнул юнца к стене. Меркуцио, как безвольная кукла, ударился затылком, и это было меньшее, что ему сейчас предстоит вынести. — Господин Габор, прошу, — он поднимает руки в капитулирующем жесте, который его не спасет. — Для тебя я господин Капулетти, щенок, — мужчина приблизился к нему слишком близко, шипит сквозь стиснутые зубы и, видимо, едва сдерживается, чтобы не ударить. — Ты не из тех, кто принимает отказ, верно? Ты тот, для кого цель оправдывает средства, и ты готов идти по головам, чтобы получить то, чего желаешь. Я тебя помню. Помню и твоё дело, Меркуцио. И я отказал тебе, потому что оно безнадёжно, как и ты сам. Это тирада разозленного отца, что всеми силами стремится защитить своего ребёнка, которого обманули и которым воспользовались. Обижаться глупо, только на самого себя. И Меркуцио воспылал к себе отвращением и призрением, не имея ни малейшего представления, куда деться. Спасения нет. — Пожалуйста, выслушайте. Всё не так, как кажется, — Меркуцио хотелось плакать от безысходности. Никакие слова не покажутся правдивы, и что бы он ни сказал, будет выглядеть для Габора ложью. — Да, сначала мои цели были корыстны, но потом изменилось всё… В обеденной тем временем Эва обеспокоенно глазела в сторону коридора, откуда доносилась брань, слов которых не разобрать. — Кажется, папа зол, — Юлия наконец отложила телефон, встревожено смотря на мать. — Зря ты, Тибальт, так скоро начал просить его за Меркуцио. Стоило дать им больше времени на знакомство. Юноша тревожно постукал короткими ногтями по белой скатерти на столе. — Я пойду посмотрю! — он вскочил из-за стола, надеясь успеть до того, как отец вышвырнет Меркуцио из дома, но стал свидетелем той исповеди, которую предпочёл бы не слышать. — … Вы не понимаете, что значит быть в моей ситуации! У Вас семья… прекрасная семья, которая Вас любит. У меня её забрали. Есть только брат. Только брат, которого мне не отдают! Мне нужна Ваша помощь, очень нужна! И пусть я кажусь Вам жалким, но я в отчаянье. Вы мне отказали, но кроме Вас мне никто больше не может помочь. Вы нужны мне. Ваши знания и опыт. Я знаю, с каким остервенением Вы ведёте дела, как защищаете своих клиентов. И я готов заплатить любые деньги, лишь бы Вы мне помогли. И да… когда я узнал, чей Тибальт сын… Меркуцио каялся как грешник на исповеди, но в глазах Габора видел лишь заслуженное презрение. — Мне нужны были Вы, Габор. Меркуцио не видел перед собой никого и ничего, перед глазами стояла пелена, воздух душил его, и он весь вспотел, не мог подбирать слова и формулировать мысль. Всё как-то обрывочно и скомкано. А потом, наконец, заметил фигуру Габора и его изменившийся взгляд. Никакой злости и ненависти, только сочувствие и боль. Габор смотрел на не Меркуцио, а сквозь него. Послышался тихий всхлип за спиной, и Скалигер оборачивается, сталкивается с чёрными водами Дуная. Тибальт. — Ты… Шипит он, шарахаясь от Скалигера как от огня, когда тот протягивает к нему руки. — Ты обманщик! — и визг бьёт по ушам, а затем сильные руки музыканта обрушиваются на Меркуцио градом ударов. — Обманщик! Я тебе верил! Верил, что ты меня любишь! — Стой! — Меркуцио хватает его за запястья, держит с силой. Встряхивает, заставляя посмотреть на себя. — Всё изменилось! Изменилось очень быстро! Я отказался от того, ради чего всё затеял, Тибальт! Отказался почти сразу, потому что понял, что ты мне дорог, что я влюблён в тебя. Я ведь не просил тебя о помощи… не просил… — он смотрит на Тибальта с жалостью, качает головой, ища понимания, но Тибальт не понимал. Он хмурил чёрные соболиные брови, взирая на обидчика с отвращением. — Я не знал, что будет этот ужин, иначе отказался бы. Прошу, поверь! Я люблю тебя. Люблю так сильно, но мне не хватит слов, чтобы это описать. Тибальт дёргается, отталкивает от себя Скалигера и потирает покрасневшие от стальной хватки запястья. Он больше не верит. Не верит ни единому слову из его лживых уст. — Когда ты отказался? Когда?! Когда увидел мой приступ, да? — Меркуцио молчал, и Тибальт злобно оскалился. — Я показался тебе жалким, да? Да?! — он бьёт Меркуцио в плечо, и тот сносит все удары. Тибальт чувствует себя преданным и использованным. Гордость его разбилась в дребезги, как стекло под тяжестью грубой силы. Меркуцио был первым, кому он так безропотно доверился, обнажив и душу, и тело. Первый, кого Тибальт полюбил так сильно, что доверил все свои секреты и тайны, первый, кто заставил его перестать чувствовать к себе отвращение, с которым он рос всю свою жизнь. И теперь это доверие предали, растоптали и выставили его дураком. Наивным глупцом, который поверил, что может быть любим, в то время, как его использовали. — Нет, Тибальт… всё не так, пожалуйста, дай мне объясниться… Меркуцио собирал осколки их мира, отчаянно надеясь, что их ещё получится склеить, но уже был для Тибальта чужаком, не заслуживающим прощения и понимания. Он любил его до дрожи, любил до безумия, и был готов говорить это ему день и ночь, готов был совершить всё, что Тибальт ни попросит, лишь бы он поверил, вот только лимит доверия исчерпан, и он, Меркуцио, его не оправдал. Тибальт слышал признание, слышал самые горькие для него слова, которые, как бы это ни было больно признавать, частично, но являлись правдой. Меркуцио нужен был Габор. И как бы Тибальт ни вызывал симпатию, в первые два их свидания причиной такого святого терпения Меркуцио была не глубокая симпатия к музыканту, а жалкая нужда в помощи его отца. Меркуцио надеялся это скрыть, похоронить так глубоко, что никто и никогда не сможет откопать правду, но всё всплыло с паводком, что размыл землю, вытаскивая на поверхность все позорные и мрачные тайны и секреты. А потому Тибальт вновь защищался, обрастая колючей бронёй, к которой не подойти. Он отдал Меркуцио самое ценное, что у него было: сердце и доверие, а взамен получил их осколки. — Но знай, что жалок ты! — музыкант щетинится, защищается, обрастая латами из грубости и хамства. — И я знаю, что у тебя под платком! Видел, когда ты пьяный неделю назад жалел себя. Тибальт бьёт по больному, отвечая на ту агонию, что причинили ему. Он улыбается, когда видит, что его слова задели, нашли цель и поразили её. Он хотел видеть эти страдания, хотел стереть эту солнечную улыбку и весёлые глаза с наглого потасканного лица, которое стало для него родным и любимым. Сердце его вопило, источало боль и желчь, завладевая сознанием, когда разум молил остановиться и дать шанс объясниться. Но сейчас Тибальт слышал только своё израненное сердце, которое требовало мести. — Ты слабый. И эти шрамы тому доказательства, — добивает он, чувствуя едкое наслаждение, ещё не осознавая, как сам рушит всё то, что так ему важно и ценно. А Скалигер стыдливо прячет левую руку за спину. Его трясет. Две пары осуждающих глаз вот-вот превратят его в прах. Наверное, заслуженно, и Тибальту становится ещё больнее. Не уж то эти зеленые глаза способны были так искусно врать, обманывать в любовной клятве. Тибальт видел их свет и тепло, их нежность, он каждой клеточкой тела ощущал ласку… что если всё правда? Что если всё сложнее, а он эгоистично не хочет слушать и вникать? Нет, Тибальт не хотел в это верить, потому вырвавшиеся из его уст слова уже не вернуть, они сделали своё дело, вырвав у Меркуцио из груди сердце и вонзив в него кинжал. — И это одна из причин отказа, — Габор, как немой свидетель совести, подаёт голос, что будет преследовать Меркуцио до конца жизни. Как волшебный говорящий сверчок, что так отчаянно наставлял Пиноккио на путь истинный. Меркуцио оборачивается на Господина Капулетти, только чтобы не видеть больше отвращения в глазах, которые раньше смотрели на него с любовью. Он взял счастье взаймы, и не смог вернуть долг. И ему хотелось кричать, чтобы его услышали, хотелось оправдаться, объяснить, что всё изменилось. Всё. Это не жалость к больному, не корысть, это настоящая любовь, без которой он не может жить. Он любит. Любит до безумия, до беспамятства, до состояния, когда мир вокруг теряет свои границы, а время останавливается. Его сердце трепещет от каждого взгляда, от каждого слова, произнесённого им. Меркуцио готов раздать все свои мечты и желания, лишь бы увидеть его улыбку, услышать его смех, который звучит как музыка в его ушах. Только с Тибальтом он научился дышать. — У тебя была попытка суицида, Меркуцио. У тебя были приводы за драку и хулиганство. А ещё за употребление тяжёлых наркотиков. Я изучил тебя, — чеканит Габор, вставая на сторону сына. А Меркуцио качает опущенной головой. По спине стекает пот, и он знает, насколько жалким сейчас выглядит. Он мог бы кричать и защищаться, но понимает, что не имеет никакого на это право. Это он здесь обманщик. Из обеденного зала в дверях стояли Юлия и Эва, тихо наблюдая за бурей, что возникла из крохотной песчинки и лёгкого ветерка. Мать крепко обнимает дочь, по щекам обеих текут немые слезы, и обеим невыносимо верить в то, что они видят и слышат. — Папа, не надо! — всхлипывает Юлия, и тянется к ним, желая заступиться за Меркуцио, но Эва её удерживает, и девушка утыкается лицом в материнскую грудь, заходясь рыданиями. Так не должно быть. Не должно, она это точно знает. Всё это неправда. Неправильная неправда. — Тихо, милая, тихо, — гладит Эва дочь по волосам. И взгляд её мечется между сыном, мужем и тем трогательным и весёлым мальчиком, что едва походил сейчас на тень самого себя. Казалось, что в Меркуцио что-то умерло, и ей отчего-то тоже захотелось обнять его, прижать к себе, позволить объясниться, но она стояла на месте, не в силах и пошевелиться. Голос сына режет её материнское сердце. — Ты не тот, кого я знаю, — Тибальт вздёргивает голову, гордо, сквозь боль, усмехается. — Поверить не могу, что я вообще на тебя посмотрел. Мы разные, Меркуцио. Совершенно разные во всём! Пап, помоги ему, пожалуйста, в его деле. Он ведь так это желал! Пусть это будет моим прощальным ему подарком, потому что я не желаю больше его видеть! Бросив это, Тибальт, сдерживая желание разрыдаться и кинуться вверх по лестнице в комнату, идёт нарочито медленно с прямой спиной, всем своим видом желая показать, как ему плевать, в то время как внутри него всё оборвалось. Тибальт позволил себе слезы только заперевшись в спальне, где он прижался спиной к двери и сполз по ней на пол, притягивая к груди колени, обнимая их, пряча лицо и заходясь плачем, ругая себя. Ему хотелось к Меркуцио. Прижаться к его груди, отчаянно цепляясь за его сильные плечи, разрыдаться в эту ужасную рубашку, которую он так на нём любил. И извиняться. Извиняться. Извиняться бесконечно, потому что разум лихорадочно твердил ему вернуться. Вернуться немедленно и терпеливо выслушать. Но гордость сильнее. Меркуцио дернулся за Тибальтом, но Габор перегородил ему путь, не пропуская вглубь дома, куда чужакам вход запрещён. А Меркуцио теперь был чужаком для них всех, особенно для Тибальта, что стал для него роднее всех. Ему хотелось кинуться за ним, обнять вопреки сопротивлению, гладить по чёрным как вороное перо волосам, шептать на ухо о любви, рассказать обо всём, просить прощения и умолять о том, чтобы ему поверили и дали шанс. Его сердце не могло биться без Тибальтова. Они связаны единой нитью. Но Габор не позволял, отталкивал с силой. — Простите. Меркуцио не оправдывался, не объяснялся. Всё обстояло куда сложнее, и растолковывать, где же истина, тщетно. Он совершил достаточно ошибок, за которые сейчас расплачивался, но были вещи, которые он не стал бы менять, потому что истинный их смысл оставался куда глубже того, что могли видеть окружающие. — Мой сын куда добрее меня, — слова Габора, как эхо в горах. — Я позвоню тебе, Меркуцио, и помогу, — слышал парень себе в спину, уже выйдя из дома. Он сел в машину с разбитой фарой. Надо убираться отсюда. Просто уехать, чтобы не видеть этого коттеджа, вот только легче не станет, не отпустит. Он сильно сплоховал. Руки тряслись, и набрать нужный номер вышло не сразу. — Я идиот, — первое, что сказал Меркуцио, когда абонент ответил на звонок. Послышалась возня, какое-то кряхтение, женские вздохи, шорох одеяла и запыхавшийся голос: — Ну это-то я знаю. А что случилось-то? Меркуцио усмехается. Бенволио в своём репертуаре. Кажется, этот звонок отвлёк его от очередной красотки, в которую Монтекки ни за что не влюбится. Но Скалигер благодарен ему, что он ответил на звонок. — Случилось то, о чём ты предупреждал… Минутная тишина, а Бенволио на том конце провода сумбурно натягивал трусы и искал валяющиеся где-то на полу джинсы. Придётся девчонке, имя которой он забыл сразу, как она представилась, простить этот побег, но если она захочет, в следующий раз он извинится за свое бестакство сполна. — Встретимся у тебя дома! — говорит Бенволио в трубку, зажав её между ухом и плечом. — Не отключайся только! Ты сейчас за рулём, хочу знать, если попадёшь в аварию. Бенволио — его лучший друг. Тот, кто всегда поддержит и поможет, тот, кто был тем истинным глубоким смыслом подростковых безрассудных поступков Меркуцио, и его нынешним голосом разума, что всегда прав.