Венгерская рапсодия

Город, утопающий в ярких солнечных лучах, ожил под теплом августовского солнца. Улицы, вымощенные серым камнем, искрились от жары, а зелень деревьев в парках и вдоль Дуная радовала глаз сочными оттенками. Густая листва создавала уютные тени, где можно укрыться от палящего зноя. Будапешт наполнился туристами, что жадно толпились на набережной реки, любуясь видами величественного парламента и цепного моста. Уличные музыканты играли как никогда, алчно желая подзаработать в этот пик туризма, как и владельцы кафе и ресторанов, что зазывали прохожих, предлагая меню на английском языке с картинками блюд. Вечером на улицах зажигались огни, а кафе и бары наполнялись людьми. На крышах зданий открывались террасы с панорамными видами, где можно насладиться бокалом холодного вина или пинтой освежающего пива. Праздничные мероприятия и фестивали заполнили календарь на остаток лета: от музыкальных концертов до выставок искусства, и каждый уголок Будапешта был полон жизни. Но больше всех праздников и фестивалей жители сказочного города ждали 20 августа, когда отмечается День Святого Иштвана, посвящённый первому королю Венгрии, который сыграл важную роль в основании венгерского государства и принятии христианства. Этот день стал символом единства и независимости венгерского народа, а потому празднование происходит с грандиозным размахом: концерты и парады, фейерверки, церковные службы. Но пока до национального праздника было ещё десять дней, жители готовились к нему, развлекаясь в клубах и барах, роликах и кинотеатрах. Старики наслаждались жаркими днями, пока молодёжь упивалась прохладными вечерами и страстными ночами. В Gellért Hill Park, расположенном у подножия знаменитой горы Геллерт, открыли новую зону для катания на роликах. И юное поколение, что и так полюбило этот парк, начало стекаться со всего города, дабы покататься на специально отведённой площадке вдоль величественного Дуная под весёлую и громкую музыку на свежем воздухе. Парк утопал в зелени: высокие деревья и цветочные клумбы создавали тени, радовали глаз яркими красками, что наполняют жизнью и весельем до заливистого смеха и влюблённых блестящих глаз. Парни и девушки, что были будто бы синонимом слова «энергия», в разноцветных шортах, футболках и платьях катались по кругу. Юноши, кто мог, выполняли трюки: вращения и прыжки, танцы — желая впечатлить очаровательный пол, а девушки заигрывающее хихикали, стреляя глазками, время от времени специально врезаясь в того или иного красавчика, чтобы завести разговор и, возможно, большую и великую любовь. — Ромео, ну тише! — смеялась Юлия, но слова её имели совершенно противоположное значение. Хрупкий стан её обнимали руки юноши, что сзади неё, будто бы имитируя сцену из «Титаника», толкал вперёд, как паровозик, ловко лавируя среди остальных посетителей. А Юлия только и делала, что время от времени довольно хихикала, с удовольствие позволяя прижиматься Ромео к своей спине и чувствовать биение его страстного и живого сердца. На скамеечках сидели пары, что пришли на свидание или только-только здесь успели познакомиться, подруги и друзья. В воздухе витал запах зелени, шоколадного мороженного и сладкой ваты, от которой язык непременно станет синего или розового цвета. Музыка доносится из портативных колонок — популярные хиты их времени, что ассоциируются со свободой и любовью — весёлый чардаш, что распаляет внутри жажду жизни. Роллеры время от времени останавливаются, чтобы выпить холодной воды или перекусить, пообщаться и передохнуть, взять номерок красотки или красавца. — Кажется, пора разбить эту «сладкую» парочку, — Бенволио, что весь вспотел не то от жары, не то от накала страстей с той обворожительной девушкой в ярких розовых лосинах, что так и стреляет в него недвусмысленными взглядами, вылил на себя бутылку воды, освежаясь, и капли ручейком крайне соблазнительно стекали по его накаченным мышцам, вызывая соответствующий эффект вздохов и покрасневших щёк у двух подруг, сидящих на скамеечке и смотрящих аккурат на невысокого, не от этого не менее обворожительного Бенволио. — Бен, — Меркуцио, выкинув в мусорку стаканчик из-под мятно-шоколадного мороженного, от которого совершенно не приходила свежесть, а только больше хотелось пить, хитро улыбнулся, указывая на тех самых двух подруг. — Тебя сейчас на сувениры порвут. Флиртуешь с одной, а хотят тебя другие. — Бенволио хватит на всех! — заулыбался Монтекки, подмигивая двум подружкам на скамейке, напрягая бицепсы, как какой-то римский гладиатор. — Ах! Бенволио! Я вижу невероятную красотку на три часа, которая не сводит с тебя своих обворожительных синих, как само небо в эту ясную погоду, глаз! Не замечая сарказма в словах друга, Монтекки обернулся столь резко, что едва не свалился с ног: — Где, где? — Ты что же, не видишь? Вот же она! И под звонкий ехидный смех Меркуцио Бенволио наткнулся взглядом на старушку с вафельным стаканчиком мороженного. Пожилая леди, несомненно имевшая в молодости десяток ухажёров, украдкой поправила свою очаровательную шляпку на белых волосах, посылая со своей скамеечке Бенволио недвусмысленных намёк, а Бен так перекривился в лице, что не будь пожилая леди столь слеповатой, то непременно обиделась бы. — Ах ты говнюк! — с яростью гнома Бен ударил сложившегося пополам от смеха Меркуцио в бок, отчего Скалигер едва не свалился с ног, и только бортик роликовой площадки, за который Мерк успел схватиться, спас его. — Все хотят любви, Бенволио! Все! И такие очаровательные дамы тоже, — в подтверждение своих слов Меркуцио беззаботно в своей манерности помахал леди в шляпке. — Вот только я предпочитаю молодых красоток, друг мой! — пихнул Монтекки Меркуцио в плечо, немного не рассчитав сил, а потому рыжий всё-таки вписался в борт и, потеряв под ногами опору, шлёпнулся на задницу. — Засранец, — потирая ушибленное место, бурчал Меркуцио, поднимаясь на ноги. — Кто-то тоже подцепил красотку или красавца? Руки расцарапаны так, будто бы ты упал в куст шиповника! Бенволио присвистнул, тыкая пальцем в исцарапанные руки друга. Вот только реальность оказалась куда более приземлённей, нежели рассчитывал Монтекки, рисуя в воображении страстную красавицу. Надежда, что Меркуцио престал страдать по своему музыканту, также разбилась в пух и прах — ни на кого Скалигер не смотрел отныне хоть сколько-то похоже, нежели на Тибальта, что был для него сейчас столь же далёким, как луна на небосводе. Валентин, опечаленный тем, что их любимая кошечка Бита вернулась в свой законный дом, выпросил у брата котёнка. Такого же серенького котёнка, которого они точно так же и назвали. И котёнок этот, столь же проказный, как и все дети, нёс хаос и разрушение: от порванных занавесок до исцарапанных рук и ног. Бенволио захохотал, находя это забавным. — И как тебе отцовство? — Утомительно, но я счастлив. Это то, чего я и хотел. Быть с семьёй, с Валентином. — Но ты счастлив не в полной мере? — намекнул ему Бенволио на Тибальта, и Меркуцио горько улыбнулся, согласно кивая. Быть с Тибальтом означало стать чрезмерно счастливым, а он уже превысил свой лимит. — Мы с ним обязательно сходим сюда покататься. Площадка огонь! — ловко перебирая ногами, Скалигер наворачивал вокруг друга круги, когда мимо них вновь прокатилась «сладка» парочка. — Бен, ну ты посмотри на эту наглость! Их точно пора разбить. Погнали! Они ворвались в пространство, ловко обходя роллеров, не скупясь на понтовые трюки, чтобы с двух сторон окружить влюблённых, аккуратно беря Юлию за руки с обеих сторон. — Догоняй, Ромео! Меркуцио и Бенволио, катясь задом, шустро потянули на себя смеющуюся девушку, что охотно повелась на эту шалость, оставляя парня где-то позади себя. — Эй! — только и смог что крикнуть им Ромео, ревностно взирая, как его девушка веселится с его друзьями и без него. Кажется, Меркуцио и Бенволио не только приняли Юлию в свою компанию, но и с удовольствием начали дружить против него, Ромео. — Мы сейчас врежемся! Врежемся! — визжала Капулетти больше от восторга, чем от страха, доверчиво позволяя себя катать по всей площадке, будто бы знала этих балбесов всю свою жизнь. И словно не она два часа назад едва не разрыдалась, стыдливо признаваясь Ромео, что не умеет кататься. Солнце тем временем ярко светило над Будапештом, заливая город золотистыми лучами, ласково согревая. — Поймал! — Ромео всё же настиг похитителей своей возлюбленной, вновь обнимая её за талию, и девушка отпустила руки воришек, закручиваясь с юным Монтекки в каком-то безумном водовороте, где она себя совсем не контролировала, а потому отчаянно вцепилась в плечи Ромео, прижимаясь к нему всем телом. И, кажется, именно такого исхода Ромео и добивался. Меркуцио и Бенволио переглянулись, театрально кривя лицо, всем своим видом показывая, какая это пара приторно сладкая. — Догоняй! — стукнул Скалигер друга по плечу, подловив его в минуту растерянности, чтобы в следующую секунду рвануть вперёд, едва не снося других людей. — Нечестно! Мы не договаривались! Я всё Валентину расскажу! Так и знай! Расскажу, что его брат жулик! — Тогда мне повезло, что он сегодня на именинах друга! Скорость захватывала дух, а солнце согревало кожу. Они, как конькобежцы на олимпийский играх, рассекали воздух, дурачась и непременно успевая поулыбаться красоткам, что задорно хихикали с подружками, называя их «дурачками» в том смысле обаяния, в котором обычно девушки флиртуют с понравившимися молодыми людьми. — Кто последний — тот лузер! — крикнул Меркуцио нагонявшему его Бенволио. И в этом мгновении они были свободны, в этот миг они были королями мира. Юлия улыбалась, неизменно прижимаясь к Ромео, что сурово косился на друзей, боясь, как бы их не сбили эти только-только вышедшие из леса дикари. Поверить в то, что этот самый Меркуцио вполне себе неплохо справляется с ролью единственного опекуна десятилетнего ребёнка, было сложно, почти что невозможно, потому что сейчас Меркуцио вёл себя непременно как пятнадцатилетний подросток, хлебнувший кофе с каплей ликёра и возомнивший себя ответственным взрослым; Бенволио ушёл от него недалеко. — Я хочу мороженное. Фисташковое, — Юлия капризно надула губы, и юный Монтекки берет её за руки и тянет на себя, чтобы сойти с площадки для роллеров. Он заботливо усаживает девушку на скамейку, куда возвращается с уже добытым мороженным; садится рядом, соприкасаясь своим плечом с её. Юлия щурится на солнышке, как ленивая домашняя кошечка, которой хозяева покупают ошейники с бриллиантами, и которая питается исключительно деликатесами, а для самой Юлии не было ничего вкуснее этого обычного мороженного в дешёвом бумажном стаканчике, что начинает размякать. Она очарована этим днём и этим парнем, что даже сейчас, когда вокруг столько удивительно красивой природы, смотрит исключительно на неё. Да. Она в него влюбилась. Влюбилась за его доброту и ум, за его красоту и жизнелюбие, за то, как он на неё смотрит, как он к ней относится, и Юлия влюбилась в него той первой и искренней любовью, которая живёт внутри, цветёт, даруя жизнь. Она полюбила Ромео всем сердцем и душой, читая в его глазах точно такие же чувства и к себе самой. — Спасибо, что позволил Тибальту продолжить играть в твоём ресторане, — немного погодя, начинает она разговор, который они долго замалчивали и ещё дольше пытались разрешить. — Ему это очень и очень нужно. Она кусает ложку для мороженного, смотрит на Ромео как-то странно. Смесь благодарности и вины. Меркуцио и Тибальт были теми, кто их объединил, благодаря кому зародилась их любовь, и они же стали теми, из-за кого внутри образовалась дыра, что гниёт и разлагается, принося боль, стыд, страх и неловкость. — Сколько прошло времени? Месяц? Наверное, уже полтора. Ромео кивает, и Юлия поднимает взгляд к бескрайнему голубому, как та сладкая вата в ларьке около палатки с мороженным, небу. Полтора месяца слёз и боли, истерик и бессонных ночей. С той ссоры приступы Тибальта случались через день. На памяти Юлии столь частые припадки у него не происходили с переходного возраста. Лекарства, как и оледеневшее сердце юноши, сдерживали болезнь, проявляя её столь редко, что можно было бы и забыть про неё. Вот только тёплое рыжее солнце смогло не только растопить Тибальта, смягчить его, влюбить, но и спалить дотла. Последнее Юлия цитировала, неизменно закатывая глаза от столь наигранного пафоса брата, что, кажется, перечитал Шекспировской драмы. — Он очень хорошо играет. Посетителям нравится, и у него даже появились поклонники, которые приходят аккурат на его живую игру. Моей маме нравится такой приток гостей и появление постоянных посетителей. Да и Меркуцио бы меня убил, если бы я запретил Тибальту появляться. Вот только сейчас его музыка пропитана болью и горечью. Ромео вспоминает его игру, и по спине пробегают мурашки. Музыка его, наполненная страстью и глубокими переживаниями, становится живым воплощением его разбитого сердца. Каждый звук, вырывающийся из-под рук Тибальта, словно пронизан тоской и горечью утраты. Мягкие, но пронзительные ноты заполняли пространство, в котором каждый из гостей ресторана вспоминал эпоху своих любовных мук. Его меланхоличные аккорды постепенно перерастали в яростные пассажи, отражающие внутреннюю борьбу и страсть. Временами его музыка замирала, словно Тибальт сам не в силах продолжать, а затем вновь наполнялась мощной энергией, как будто он пытается вырваться из плена своих чувств. И гости ресторана чувствовали эту боль и утрату, эту искренность. Они замирали, прекращали разговоры и слушали, слушали едва не со слезами на глазах, потому что музыка Тибальта пробирала их до самой души, вытаскивая наружу всё. Они погружались в мир его эмоций, сопереживая каждому аккорду, так трогательно узнавая в Тибальте самих себя в эпоху своей юности. И для них это не была просто музыка — это история их давно позабытой и ушедшей первой любви, о потере, рассказанной через звуки и многие годы. Тибальт почти не играл композиции известных музыкантов, он создавал свои, пронизанные его болью и агонией, и находил в этом утешение, надежду исцеления через своё творчество. Вот только каждый раз он неизменно искал тёплые и родные зелёные глаза, в которых простираются бескрайние луга, точно пустыня Хортобадь. Но из раза в раз он их не находил, как и не обнаруживал рыжей макушки и этой яркой солнечной улыбки, по которой Тибальт так скучал, что виолончель его плакала по горю своего хозяина, будто бы зовя того, кто так нужен рядом. Тибальт скучал. Скучал отчаянно. До слёз и истерик. Но гордость его непоколебима, как и хрупкое эго, почти что в дребезги разбитое игнорированием Меркуцио. — Ну, ему больно, потому и музыка его тоскливая, — пожимает Юлия плечами, болтая ногами, обутыми в ролики. — А вот у Меркуцио, кажется, всё хорошо. Она невзначай хмыкнула и отправила в рот полную ложку мороженного, отчего у неё в диком холоде свело зубы. Юлия успела привязаться к Меркуцио, и потому в ней сейчас боролись два противоположных чувства: злость за разбитое сердце брата, и нежность к другу, который несомненно стал ей дорог. — Меркуцио теперь отец-одиночка, — усмехнулся Монтекки той шутке, что нынче прижилась в их компании с того самого дня, как суд признал Скалигера единственным опекуном Валентина. — Теперь он вообще редко куда выбирается без брата. Это сегодня Валентин на именинах друга, а так они постоянно вместе. Может, с началом учебного года чуть посвободнее будет. Подул лёгкий ветерок, и Ромео подставил своё лицо, блаженно улыбаясь этой освежающей прохладе. Пышная крона деревьев не спасала от летнего зноя, как и это чертовски сладкое мороженное, от которого только больше хотелось пить. — А ещё мне кажется, что Меркуцио очень скучает по Тибальту. Даже Валентин заметил, что он какой-то грустный. Не думаю, что это обычная усталость. Больше похоже на тоску. Мы с Беном с трудом его сюда-то вытянули. — Сейчас он веселится, — недоверчиво протянула Юлия, смотря не на Ромео, а куда-то вперёд, где две фурии носились меж роллеров, как яркие кометы. А потом она тяжело вздохнула, с тихим стуком поставив уже пустой стаканчик на скамейку между ними с Ромео. — Они идиоты. Поругались, а теперь оба страдают. — Почему тогда просто не извиниться? Теперь Ромео чувствовал себя полным дураком, потом что именно так и посмотрела на него Юлия. Как на полного идиота! — Вообще-то это Меркуцио его первый обманул. Пусть извиняется должным и романтичным образом, а потом, думаю, извинится и Тибальт. Оттает. Куда же он денется, — равнодушно пожимает она плечами. — Но Меркуцио же извинялся и объяснялся, вот только Тибальт с твоим отцом и слушать его не хотели! — тихий Ромео, зная все переменные ссоры, начал показывать характер, и Юлия лишь больше возмутилась, едва не задыхаясь. Кажется, даже солнце решило спрятаться за неизвестно откуда взявшиеся тучи, боясь, что сейчас и ему достанется за излишнюю жару. — А Тибальт потом ему звонил и писал! Вот только твой Меркуцио не удосужился ему ответить. А Тибальт, между прочим, хотел извиниться! Юлия вскочила, желая быть выше Ромео, чтобы горделиво смотреть на него сверху вниз, но не удержала равновесие и комично плюхнулась обратно. Назревал новый скандал, но между другими влюбленными, и когда запыхавшиеся Меркуцио и Бенволио подъехали к скамейке, то застали Ромео и Юлию на разных её концах, обидевшихся и дующихся друг на друга. — Только не говорите, что не увидели, как я сделал этого рыжего! — тяжело дыша сказал Бен, не веря в то, что его грандиозную победу никто из друзей и не увидел. А если никто не увидел, значит её и не было. Меркуцио облокотился локтями о бортик, суетливо поправляя на левом запястье платок. — Ну и чего вы устроили? Ладно я с Тибальтом… Моя вина и я это не отрицаю, но у вас же всё было хорошо. Юлия нервозно сминала юбку нежно-зелёного цвета с ручной вышивкой лесов, что начинались с самого подола, пока Ромео косился на неё хмурым взглядом. Порой капризы этой юной Капулетти были невыносимыми, но без них она не была бы той Юлией, которую он полюбил. — Я на тебя за брата не злюсь, — внезапно произносит Юлия как-то жалобно, и Меркуцио понял причину их с Ромео ссоры. Её обижало, что весь мир живет так, будто бы ничего не произошло, и даже они, их друзья, гуляют и развлекаются, в то время, как и в жизни Тибальта, и в жизни Меркуцио не прекращалась драма, что разрушает их обоих. А мир как крутился вокруг солнца, так и продолжает, не сбавив скорости ни на километр в час. — И я верю, что ты его любишь, а он любит тебя. Именно поэтому Тибальт и упросил отца заняться твоим делом. Знаешь… мой брат не из тех, кто действует благородно. Он просто до сих пор любит тебя. И он очень и очень рад, что ты выиграл суд. Он интересовался и очень переживал… — Я тоже люблю его, и очень скучаю. Постоянно спрашиваю у Ромео, как у него дела. Ромео охотно закивал, подтверждая все слова друга. — Тогда почему ты не ответил ему на звонки и сообщения? Он так сильно обидел тебя своими словами, что ты не хочешь его слушать? Юлия подняла покрасневшие глаза на Меркуцио, готовая разрыдаться, как удивлённо захлопала ресницами, теряя весь настрой на поток слёз ручьём, потому что выражение лица Меркуцио было столь непонимающим, что сбило девушку с толку. — Какие звонки? Какие сообщения? — Которые Тибальт тебе писал. Ты не получал? Меркуцио на миг перестал дышать, и кровь в ушах заглушила все посторонние звуки. Тибальт ему звонил, писал, хотел поговорить и помириться. Он не ненавидел Меркуцио, по словам Юлии, он всё ещё его любил. — Нда, вот же вы идиоты, — излишне грубо выразился Бенволио, хохотнув, находя эту ситуацию высшей степени глупой. Минута и осознание наконец пришло к Меркуцио, что протяжно взвыл, опустив голову на сложенные на бортике руки. Всё случилось как в дурацкой любовной мелодраме, где герои поругались из-за ерунды, и по причины другой ерунды почему-то не могут поговорить и помириться. В случае Тибальта и Меркуцио их камнем преткновения стал сломанный месяцем ранее телефон Скалигера, который пришлось-таки менять и покупать новый, потому что устройство через раз пропускало звонки и смс-ки, не щадя своего владельца. — Меркуцио, надо всё исправить! Вы ведь любите друг друга. Юлия всё же подскочила на ноги, вновь теряя равновесие, как руки Ромео поймали её, помогая устоять на ногах. И Юлия влюблённо вздохнула, цепляясь за своего благоверного, не желая видеть перед собой никого другого, кроме её милого Ромео. И вновь мир вокруг них продолжал жить, крутиться и вертеться своим темпом, не замечая их маленькие, мирские проблемы, которые вселенной кажутся муравьиным чихом. Повсюду слышался смех и трель болтовни, крики детей и ласковые шептания парочек. — Думаешь, ещё не поздно? Меркуцио поджал губы. Голос его прозвучал мягко, задумчиво, словно боясь разрушить очарование мгновения. — Ну, у моих папы с мамой же всё наладилось, — неуверенно пожимает Юлия плечами. — Они много обнимаются и целуются, ходят на свидания. Папа уделяет маме много внимания, а мама больше не пьёт, она подружилась с госпожой Ализ, и теперь они постоянно куда-то вместе ходят. Это чудо. Правда. Я давно не видела своих родителей такими счастливыми. Это же тебе удалось. Меркуцио посмотрел на Юлию, очаровательно улыбаясь: — Не сложно починить то, что не сломано. Достаточно просто напомнить. — Тогда возьми и напомни всё Тибальту, — вмешался Бенволио, легонько похлопав друга по спине. Его взгляд зацепился за девушку в ярких розовых лосинах, мелькавшую среди толпы. Ту самую девушку, с которой Монтекки заигрывает уже час. Однако радость длилась недолго — внезапно появившийся подросток на роликовых коньках сбил его с ног. Парень потерял равновесие и упал прямо на дорожку, громко охнув от удара. — Ты в порядке? — протянул Меркуцио другу руку, помогая встать. — Нет. Мои любимые вещи тоже страдают от твоей драмы, — обиженно пробормотал Бенволио, потирая ушибленное плечо и разглядывая дырку на любимой леопардовой майке. — Надо было держать меня крепче… Весёлый и звонкий хохот заполнили парк, возвращая ощущение полной гармонии и счастья, несмотря ни на что. И у Меркуцио появилось самое ценное — надежда, надежда всё исправить.