Willful Neglect

      На следующий день Фукудзава зовёт Дазая к себе в кабинет и разговаривает с ним о том, что он совсем не обязан делать ничего, что шло бы вразрез с его желаниями. Да, потеря перемирия будет ударом для Агентства, но поддержание этого перемирия не стоит свободы воли и права выбора.       – Что бы не случилось в дальнейшем, мы со всем справимся, – уверяет директор.       Это не успокаивает. Совсем не становиться лучше от того, что кто-то проявляет доброту и понимание, когда сам Дазай прекрасно понимает, насколько не заслуживает этого.       В офисе тихо, и это хорошо, потому что Дазай не в состоянии обращать внимание на то, где вообще находится, всё происходит будто на фоне. В голове на повторе крутится один и тот же момент: как он оставил Чую и ушёл, не оборачиваясь.       Почему он не обернулся?       На третий день Дазай не появляется на работе. Остаётся лежать в кровати, уставившись в потолок, и раз за разом, снова и снова, прокручивает в голове то, что происходило в том лесу после того, как он оставил Чую. Картинка получается такой чёткой, будто он и правда присутствовал там сам.       Когда все ушли, Дазай ведь ещё долго сидел на поляне, где умер Чуя, и рассматривал всё вокруг, чтобы до мельчайших деталей восстановить события той ночи. Потом сидел на одном месте и пялился в никуда до тех пор, пока не пришла ночь и пока не удалось увидеть своими глазами каким был лес, когда Чуя медленно-медленно, долгими часами, умирал на холодной земле.       Каждая мелочь раскалённым клеймом врезалась в мозг, пока не удалось в деталях воссоздать сцену смерти Чуи.       От вещей и сломанного телефона Чуи тянулась кровавая полоса до того самого места под деревьями, где он испустил последний вздох. На одежде Чуи была кровь, так много крови, что саму одежду с трудом можно было рассмотреть. Он умирал в страшных мучениях, боли было так много, что он сгорал в ней до самого рассвета, когда его страдания наконец не закончились с первыми лучами солнца. На траве и на земле были следы того, как отчаянно Чуя заставлял себя двигаться вперёд в попытках добраться до дороги или до больницы. Ох, а ведь ближайшая больница не сотрудничает с Мафией, Мори наверняка ругался бы потом на Чую за то, что тот рискнул обратиться туда.       А как той ночью было темно…       Чуя ведь так сильно боялся темноты.       Чуя ведь так сильно боялся умирать в одиночестве.       Он признался в этом однажды, когда им было по шестнадцать, а Дазай тогда ответил: «Учитывая то, что мы партнёры и я скорее всего буду ошиваться где-то поблизости, я просто не дам тебе умереть».       Какая ложь.       Дазай всё продолжает не моргая пялиться в белый потрескавшийся потолок, в глазах жжется.       Там, в лесу, было так холодно ночью. И Чуя был ужасно холодным, когда Дазай держал его в своих руках. А ещё, у Чуи в уголках глаз были засохшие дорожки от слёз.       О чём же таком думал Чуя, что это заставило его заплакать?       Вот так Дазай и проводит весь свой день.       Лежит в кровати и раз за разом прогоняет перед глазами ту ночь, пока мысли не начинают путаться. Думает про Чую и про его смерть, а ещё про смерть в целом, и впервые в жизни Дазай пытается заставить себя поверить в существование жизни после смерти, просто чтобы был повод верить, что он ещё когда-нибудь увидит Чую.       Думает ещё и о Мори.       Может Мори отравил Чую перед миссией? В ядах он разбирается отлично, вполне мог провернуть что-то так, чтобы срабатывало только после активации Порчи. Думает о том, что возможно Мори ничего и не делал, что вина за произошедшее целиком и полностью лежит на легкомысленности Дазая…       Намеренно или ненамеренно, но эта халатность привела к смерти.       Но я могу понять тебя и твоё стремление найти крайнего, потому что сам ты не в состоянии справиться с весом вины на своих плечах.       Нет. Не может такого быть. Мори вполне способен на подобные поступки, а когда у него есть цель, то его планы всегда выверены до мелочей. Как было с Одасаку. Но вот вопрос: зачем Мори убирать кого-то настолько ценного для Мафии? Кого-то настолько полезного и сильного? Сам же сказал: потеря Чуи очень заметно отразится на организации. Мори был настолько уверен, что благодаря этому плану у него снова будет Дазай в исполнительном комитете, чтобы справиться со всеми последствиями?       Лёжа вот так в кровати весь день, Дазай всё больше думает о смерти. Его больше не заботит, насколько аккуратным будет выбранный способ самоубийства. Мелькает мысль о том, что он может причинить кому-то боль своим суицидом, но с трудом получается представить, что его существование может значит для кого-то достаточно много, чтобы его смерть причинила непоправимый вред. Может всем и вовсе будет плевать, учитывая насколько неохотно окружающие вступают в разговоры на тему смерти. Но так даже лучше для него, да и для остальных, если верить угрозам Мори о том, что перемирие будет расторгнуто и Мафия начнёт атаковать.       Смерть Дазая будет достаточным отмщением, чтобы Мафия нападала на Агентство хотя бы не так активно.       Если бы ему удалось сдвинуться с места, если бы он мог выйти на крышу, взять пистолет или нож… Что-то быстрое и безболезненное, чтобы не успеть почувствовать слишком уж много боли до того, как всё закончится.       С семи утра изредка звонит телефон, но трубку брать нет сил. Ни малейшей идеи, что отвечать, да и нет настроения слушать очередной выговор на повышенных тонах от Куникиды по поводу игнорирования рабочих обязанностей.       Ближе к обеду Куникида вламывается в его комнату в общежитии, создав ключ с помощью своей способности. Дазай замечает это, но ощущает себя настолько оторванным от себя и своего места жительства, что просто никак не реагирует.       Куникида не кричит. Только тихо вздыхает и уходит на кухню шуметь посудой, пока не возвращается в комнату с миской окаю.       Дазай целую вечность пялится на всунутую ему в руки миску, собираясь с мыслями, чтобы поесть. Концентрации на это едва хватает, он постоянно забывает и про Куникиду, и про необходимость подносить ложку ко рту.       – Не заставляй меня кормить тебя из ложки, как ребёнка, Дазай, – возмущается Куникида.       Люди приходят и уходят. Йосано заглядывает в гости с упаковкой еды навынос и бутылкой спиртного. Ей удаётся заставить Дазая немного поесть, а потом они пьют вместе, пока она не засыпает рядом с Дазаем в его кровати. Йосано не пытается поговорить с ним. Никто не пытается. Просто рядом постоянно находится как минимум один из членов Агентства, целыми днями.       В один из дней к нему приходит Ацуши, и Дазай хоть немного старается вести себя как положено, хоть немного пытается сделать вид, что ему лучше. Потому что Ацуши выглядит так, будто сейчас расплачется от того, в каком Дазай ужасном состоянии. Вообще-то, Дазай постоянно носит маски, но в этот раз притворяться настолько сложно и утомляюще, что надолго его не хватает.       – Простите, я не хотел… – Вытирает глаза Ацуши тыльной стороной ладони.       – Всё в порядке, мелкий, – хрипло успокаивает его Дазай и пытается улыбнуться. – Я скоро буду в норме, мне просто нужно немного времени.       Так говорит, как будто у него какой-то грипп, которым просто-напросто нужно переболеть. А ведь Ацуши не глупый, он видит Дазая насквозь, так что снова тянется к лицу утереть слёзы.       – Простите. Я просто не привык видеть вас в таком состоянии… Но не обращайте внимания на меня. Конечно вам грустно. Вы ведь потеряли друга. – Ацуши кривовато улыбается и кладёт голову на его кровать. Дазаю ничего больше не остаётся, кроме как положить руку на серебряные пряди. Ему неловко, но Ацуши вроде чувствует себя комфортно. – В следующий раз постараюсь так не расклеиваться. Извините. Я очень хотел зайти вас проведать.       Потом приходит Ранпо и молча устраивается на кровати рядом с отвернувшимся к стене Дазаем, играет в игры на телефоне и раз в пару часов подбрасывает Дазаю прямо под нос какие-то сладости из своих запасов.       – Кстати, пахнешь ты плохо, если тебе интересно, – сообщает Ранпо, всё ещё с головой погруженный в игру.       На следующий день Куникиде удаётся затащить его в душ. Это напоминает о том, как он сам когда-то помогал Чуе добраться до ванной, и от этого напоминания колет в груди, но помыться всё же приходится.       На пятый день Дазай узнаёт, что в этот день проводятся похороны. На которые его, конечно же, не пригласили, да и без приглашения заявиться не удастся, потому что проходит это мероприятие на территории Мафии под усиленной охраной. Оставаться наедине со своими мыслями сложно, они громче обычного. Йосано звонит сообщить, что придёт чуть позже, её помощь понадобилась в каком-то деле. Как удобно, это как раз даст Дазаю возможность сделать то, что он так хотел.       Под ногами узкий край крыши снаружи балюстрады, на ветру развевается ткань пижамы, последние силы ушли на то, чтобы добраться сюда.       И всё же, что-то тянет его назад.       Хочется умереть.       Больше всего на свете сейчас хочется умереть.       И месть не кажется достаточным поводом продолжать эти мучения хоть немного дольше.       Но хочется узнать, что на самом деле произошло с Чуей.       Хочется узнать правду.       О чём таком думал Чуя, что заставило его заплакать?       Он думал про Дазая?       Про то, что Дазаю не было до него никакого дела?       Эта мысль заставляет держаться за жизнь последней тоненькой ниточкой, оставляет колебаться на грани между жизнью и смертью.       Дазай вполне может разузнать правду и только потом покончить с собой, но какой в этом смысл? Зачем искать истину ради собственного успокоения, если ничто уже не способно повлиять на тот факт, что Чуя умирал с мыслями о том, что никому не нужен?       Всю свою жизнь Дазай не хотел жить. Сначала он жил в попытках найти смысл, потом благодаря последним словам Одасаку, а потом потому что тот оказался прав и мир вокруг действительно казался более приятным местом, когда стоишь на стороне добра. И всегда, с того самого момента как они впервые встретились, ради Чуи: чтобы дразнить его, чтобы придумывать новые и новые способы заставить обратить на себя его внимание. Ради того, насколько живым Дазай чувствовал себя, когда они были рядом: радовался как ребёнок, побыть которым на самом деле никогда до этого не было возможности. Ради того, как Чуя заставлял его что-то чувствовать.       Но Одасаку мёртв, и Чуя мёртв, и идея продолжать жизнь кажется совсем не привлекательной, когда их больше нет рядом.       Ради кого теперь жить?       – Дазай-сан, – кричит кто-то у него за спиной. Дазай поднимает голову.       Это был голос Ацуши, а теперь за спиной слышатся торопливые шаги.       – Дазай-сан, пожалуйста, – шепчет Ацуши, протягивая к нему трясущуюся руку. – Пожалуйста, перелезайте сюда, я вас прошу…       Дазай ещё пару мгновений стоит на месте и смотрит вниз. Он хочет, чтобы его похоронили рядом с Чуей. Или рядом с Одасаку. Рядом с кем-то, кого он любит. Хочется умереть.       – Дазай-сан, дайте руку, – просит Ацуши, всё ещё стоя с протянутой к нему ладонью. – Я помогу вам перелезть.       В голосе Ацуши так много страха и волнения, что это становится непреодолимой преградой. Дазай просто не сможет сделать шаг вперёд, только не у Ацуши на глазах. Он не может заставить Ацуши задаваться вопросом о том, мог ли он сделать больше, чтобы его спасти, так же как Дазай задаётся этим вопросом относительно Чуи.       Что ж, значит как-нибудь в другой раз.       Дазай вздыхает и берёт Ацуши за руку. Когда его нога чуть не соскальзывает с края, Ацуши в панике хватает его за предплечье и смотрит огромными испуганными глазами.       – Осторожнее, – мягко отчитывает его Ацуши. Когда Дазай оказывается на другой стороне балюстрады, Ацуши вдруг бросается обниматься, прижимаясь щекой к его груди. Он весь трясётся от испуга. Дазай обнимает в ответ и мягко поглаживает Ацуши по голове.       – Это разбило бы мне сердце, – признаётся Ацуши тихим дрожащим голосом. – Если бы вы сделали этот шаг, это разбило бы сердца всех членов Агентства.       – Прости.       – Никто не винит вас, Дазай-сан. Никто в Агентстве… А людям Портовой Мафии просто нужно было найти крайнего, вот они и переложили всю вину на вас, для них это был самый простой вариант. Но это не значит, что вы действительно виноваты.       В груди что-то подпрыгивает и болюче сжимается от этих слов, и может, если бы в теле остались ещё хоть какие-то чувства, Дазай бы пустил слезу. Он не верит Ацуши, хоть и очень хотелось бы поверить.       Но он ведь знает правду. Себя не наебёшь. Особенно, когда у тебя такой гениальный мозг.       Мори не ошибся. Часть Дазая хочет переложить на кого-то вину, потому что он просто не выдержит осознания того, что во всём виноват только он сам. И если вдруг окажется, что Мори и правда не при чём, если окажется, что некого винить, кроме самого себя, Дазай вряд ли долго проживёт с этим знанием.       Но он на своей шкуре испытал то, какая Мори манипулятивная тварь. А Дазай учился у лучших. И из своего опыта он может сказать, что есть высокая вероятность, что Мори действительно в этом как-то замешан.       – Если вы хотите кого-то винить, вините меня. Вам ведь пришлось спешить мне на помощь, потому вы и не смогли спасти его, – Ацуши сглатывает подступающий к горлу плачь и отпускает Дазая, отступая в сторону.       – Не неси чепухи, Ацуши-кун, – строго отмахивается Дазай, присаживась на край балюстрады. – Я ни капли не жалею, что спас тебя. Я жалею только о том, что не спас и его тоже. Я мог что-то сделать, прежде, чем уйти.       – Если бы вы знали, вы бы не ушли. Я точно знаю, что вы бы так не поступили.       – Нельзя было оставлять его одного в таком состоянии.       Ацуши присаживается рядом. Ему нечего ответить. Какое-то время они просто сидят рядом в тишине.       – Дазай-сан… – Неуверенно зовёт Ацуши, – расскажите мне про него.       Дазай зависает, уставившись вдаль, и не моргает, пока от ветра не начинают слезиться глаза. Воспоминания заполняют голову в хаотичном порядке. Вот он стаскивает шляпу Чуи и убегает просто для того, чтобы тот догнал его и прижал к стене, держа за запястья. У Чуи такое красивое лицо, даже когда он весь румяный от злости. Вот они ссорятся и ругаются. Заваливаются в квартиру к Чуе. Проводят целый день в игровых автоматах. Идут на миссию, и они не просто Дазай и Чуя, они Двойной Чёрный, они настолько идеально чувствуют друг друга, что возникает волнующее, сумасшедшее и сюрреалистичное ощущение, будто их и вовсе невозможно победить. Так много разных моментов, которые казались совсем незначительными тогда, но которые настолько ценные и приносят столько боли сейчас.       Больнее всего вспоминать какие-то совсем маленькие и странные мелочи в Чуе: как изящно изгибались его пальцы, лёжа на ручке мотоцикла, как он прятал ухмылки за краем винного бокала, как морщинки появлялись у него вокруг глаз, когда он искренне смеялся во весь голос, как он любил шляпы, чокеры и хорошее вино.       Дазай рассказывает долго, одно воспоминание перетекает в другое, одна история напоминает про факт, с которым вдруг вспоминается следующая история, говорит и говорит, о том, что ему нравилось и о том, что раздражало, о том, насколько он был любим и каким был слепым, чтобы этого не заметить. И сам не замечает, как на лице растягивается улыбка, невероятно искренняя и нежная, хоть и с нотками скорби, которую удаётся почти не заметить, отвлекаясь на все эти тёплые воспоминания. Ацуши молча слушает до тех пор, пока вдруг не воцаряется тишина.       Когда Дазай поднимает взгляд на Ацуши, у того на губах еле заметная грустная и нежная улыбка.       – Вы ведь любили его, правда?       Дазай вздрагивает.       Никто раньше не говорил этого вслух. Даже он сам. Уж тем более он сам.       «А зря», думает Дазай. «Может быть стоило признаться».       – Любил, – тихо соглашается Дазай. – И люблю.       – Он знал?       – Это вряд ли, – звучит в ответ почему-то сдавлено. Требуется пара мгновений на то, чтобы свыкнуться с душащим ощущением в горле, прежде, чем продолжить: – Я так и не дал ему понять.       Ацуши больше ничего не говорит. Только аккуратно кладёт голову Дазаю на плечо, а тот замирает на месте в ответ. Они оба из тех людей, кому вечно не хватает прикосновений, но это неловко. Хоть и приятно. А ещё, это немного помогает успокоиться.