Как попаданец в второсортных злодеев историю менял

Это была его маленькая, постыдная тайна. Грязный секретик, который он бы никогда и ни за что не признал вслух, даже под пытками — а их, теоретически, всё ещё могли применить. Особенно тут, в Цинхэ Не, где властвовал тот, чей фирменный прием Вэнь Чжао втайне называл «гневный таран свирепого кабана с пердежом молний». Цзян Чэн. Бесящийся, вечно на взводе, крикливый и ядовитый как гадюка… и до боли, до слёз знакомый. Вэнь Чжао видел в нём себя. Не того себя, каким он был сейчас — заложника-техника с вечным похмельем от пережитого ужаса, — а того, каким он был до. Вечно второго. Вечно неудовлетворённого. Вечно ноющего о несправедливости мира и начальства, с вечным синдромом самозванца, который он прикрывал громкими шутками и цинизмом. Разве что с проблемы с ответственностью у Цзян Чэна были хуже — тот, блять, готов был взвалить на себя вину за все грехи мира, лишь бы только страдать молча и героически, ощущая себя гребанным говном. И ещё… Да будь он неладен, этот мир и его магическая эстетика. Его бисексуальная, вечно голодная душа, заточённая в теле главного злодея, устраивала истерику каждый раз, когда Цзян Чэн появлялся в поле зрения, что было редко и метко — он прижимался носом к стеклу, наблюдая из своей крошечной, но обжитой конуры. Тонкая, но сильная талия, перехваченная фиолетовым поясом. Сильные и мощные бедра, что могли бы раздавить его голову как арбуз, и он бы попросил ещё. Резкие, угловатые черты лица, которые могли бы резать стекло. Грудь, мощная и широкая, на которую так и хотелось упасть, пусть она и была испещрена шрамами — а один, тот самый, оставленный им самим в прошлой жизни этого тела, был особенно… сексуальным. В самом извращённом смысле этого слова. Это был шрам воина, шрам выжившего, и он сводил Вэнь Чжао с ума. Он хотел попробовать его кожу на вкус. А Цзыдянь? О, этот фиолетовый монстр, извергающий молнии! Он был похож не на духовное оружие, а на самую роскошную, дорогую и опасную БДСМ-игрушку из какого-то фетиш-рая. Мысль о том, чтобы оказаться на её принимающем конце, вызывала у Вэнь Чжао странную смесь ужаса и восхищённого возбуждения. Но всё это было безнадёжно. Абсолютно и полностью. Потому что он был Вэнь Чжао. Тот самый, кто оставил тот самый шрам. Тот, кто пытал его, унижал, убивал его людей, разрушал его дом. Тот, из-за кого Цзян Чэн потерял всё и обрёл тот самый ядреный коктейль из ярости и боли, который так притягивал. Иногда, когда Цзян Чэн приезжал в Цинхэ Не на совет (и демонстративно игнорировал хижину Вэнь Чжао, стоящую на отшибе), Вэнь Чжао украдкой наблюдал за ним из-за ставни. Он видел, как тот хмурится, как сжимает кулаки, как его взгляд становится острым и подозрительным. И в груди Вэнь Чжао шевелилось что-то тёплое и горькое одновременно. Он не мог иметь его. Он не мог даже подойти и сказать что-то, ведь он был чудовищем, которое осталось живо просто потому что кому-то надо было разгребать все. И потому его странная, извращённая симпатия выливалась в единственное доступное ему русло: он делал свою работу. Он разбирал архивы Вэнь и находил всё, что могло быть хоть каплей полезным для восстановления Пирса Лотоса — старые карты торговых путей, списки поставщиков, долговые расписки мелких кланов, которые теперь можно было бы использовать как рычаг влияния. Он зашифровывал это в свои отчёты для Не Минцзюэ, зная, что тот, по долгу службы, передаст их Цзян Чэну. Он видел, как секта Цзян понемногу поднимается. Видел, как напряжение в плечах Цзян Чэна постепенно — на волосок, на миллиметр — спадает. И этого было достаточно. Это было его молчаливое, анонимное покаяние. Его странная, кривая форма обожания. Однажды, разбирая очередной свиток, он наткнулся на чертёж старого дренажного канала, ведущего к бывшим залежам пурпурного лотоса — главного ресурса Цзян. Канал был заброшен и забыт ещё до войны. Вэнь Чжао тут же набросал схему его восстановления, приложил расчёты и засунул в пачку документов для Не Минцзюэ. Через месяц он услышал от одного из слуг, что секта Цзян нашла новый источник дохода и возрождает старые угодья. И Вэнь Чжао улыбнулся. Он сидел тогда на крыльце, пил дешёвое вино и смотрел на луну. Он представил себе Цзян Чэна — может быть, чуть менее хмурого, чуть более уверенного. Представил, как тот отдаёт приказы, его голос твёрый и властный, а фигура на фоне возрождающихся лотосовых полей выглядит… не одинокой. Что он как луна, которую мало кто замечает из-за солнца гения Вэй Усяня, но которая все равно прекрасна. Он ухмыльнулся самому себе, горько и тихо. –Ну вот, – пробормотал он в ночь. – Хотя бы это. Хотя бы его не убили. И он меня за это не убил. И даже бобы прислал. Почти как свидание. Он допил вино и пошёл внутрь. Мечтать было больно, а работать — привычно. И где-то в глубине души он знал, что эта странная, односторонняя динамика — его проклятие и его наказание. И его единственное утешение.