Как попаданец в второсортных злодеев историю менял

Стоя в золочёных коридорах Башни Золотого Карпа, Цзинь Цзысюань испытывал чувство, будто актёр на сцене внезапно забыл все реплики и начал импровизировать с шокирующей, сюрреалистичной искренностью. Его отец, Цзинь Гуаншань, чьё присутствие обычно вызывало у него желание встать между ним и Яньли, сейчас… светился. Не метафорически. Буквально. Его обычно заплывшее, циничное лицо было озарено широкой, почти мальчишеской улыбкой. Он не просто вежливо кивнул Яньли — он засветился при её виде, заговорив с ней так, словно она была не невесткой, а дорогой гостьей, носителем благой вести. – Дорогая моя! – его голос, обычно сиплый от вина и притворства, звучал непривычно чисто и громко. – Ты просто сияешь! Небось, опять творила кулинарные шедевры на кухне? Наш маленький Жулань будет расти на самой прекрасной пище в мире! Мы должны… мы должны основать кулинарную академию имени Цзян Яньли! Да-да! Цзысюань почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он привык к тяжёлому, оценивающему взгляду отца, скользящему по Яньли. К тому, как он сжимался внутри, готовый в любой момент шагнуть вперёд между ней и женой. А теперь… Теперь отец смотрел на Яньли с таким чистым, почти отеческим восхищением, что это было пугающе. И затем случилось невероятное. Цзинь Гуаншань мягко, с нежностью, которой Цзысюань никогда у него не видел, протянул руку и погладил Яньли по голове, словно она была его маленькой дочкой, а не женой наследника. – В этом доме, – произнёс Цзинь Гуаншань, и его голос внезапно приобрёл металлические нотки твёрдости, а его взгляд на мгновение стал острым и ясным, – мы уважаем Цзян Яньли. Так что приглашай свою семью как можно чаще. Он сделал паузу, и его глаза блеснули странным, знакомым Цзысюаню по последним дням безумным огоньком. – Особенно своего брата, – он подмигнул… подмигнул! – С его… эхехехехех... Большим присутствием. С этим многозначительным, слегка маниакальным хихиканьем он развернулся и удалился, оставив за собой шлейф из растерянности, лёгкого ужаса и запаха дорогого вина, который, кажется, был теперь неотъемлемой частью его нового образа. Цзысюань медленно подошёл к жене, не в силах вымолвить ни слова. Яньли стояла с лёгким румянцем на щеках и широко раскрытыми глазами. –Он… он был очень мил, – промолвила она наконец. – Говорил, что подарит мне новый сад с травами. И… похвалил моё тушёное мясо с редькой. В этот момент из-за колонны появился Цзинь Гуанъяо. Его безупречная улыбка была на месте, но левый глаз дёргался с такой частотой, что, казалось, вот-вот взлетит. – Батюшка, кажется, окончательно… обрёл просветление, – произнёс он, и в его голосе звучала лёгкая, едва сдерживаемая паника. – Он только что отменил три налога на беднейшие деревни и приказал увеличить жалование слугам. А ещё только что распорядился отлить золотые медали «За доблестный труд на кухне» для всех поваров клана. И… – Гуанъяо сглотнул, – велел мне «перестать ползать как мокрый червяк и начать ходить с гордо поднятой головой, ибо я, чёрт побери, сын Цзинь». И назвал меня… «своим мальчиком». Цзысюань и Яньли переглянулись. Мир определённо сошёл с ума. Но, возможно, это было самое безобидное и даже приятное сумасшествие, которое только можно было представить. По крайней мере, отец больше не смотрел на его жену как на объект вожделения. Теперь он смотрел на неё как на… кулинарное божество и повод пригласить в гости Цзян Чэна. Цзысюань не был уверен, что это лучше. Но это определённо было… менее мерзко. И гораздо, гораздо страннее.

Цзинь Гуаншань, тем временем, уже скрылся за поворотом, судорожно соображая, как же ещё можно «искупить грехи» с максимальным размахом и минимальным уроном для своей и так пошатнувшейся репутации. Мысль о том, чтобы назначить Цзян Яньли официальным советником по благотворительности, показалась ему блестящей. А там, глядишь, и до всеобщего процветания недалеко. Или до скорейшей смерти. Любой вариант его, в общем-то, устраивал. Все равно он устал бояться смерти ещё в начале прошлой жизни за Вэнь Чжао. Вот теперь он ТОЧНО повеселится.