Переполох в курятнике 2
7 сентября 2025 г., 15:00
Цзинь Гуанъяо стоял за резной ширмой, слушая, как его «отец» разносит в пух и прах совет старейшин. Его изящные пальцы, обычно сложенные в почтительной позе, судорожно сжимали край дорогой парчи. В висках стучало.
Он всё продумал. Всё просчитал. Яд был идеален — медленный, незаметный, вызывающий естественное, увы, медленное угасание старого развратника. Цзинь Гуаншань должен был тихо сойти со сцены, уступив место Цзысюаню — мягкому, благородному, управляемому. А он, Гуанъяо, наконец-то получил бы законное место рядом с троном. Не как незаконнорожденный ублюдок, а как незаменимый советник. Как брат. Почти как равный.
Он смирился с тем, что отец никогда не посмотрит на него с чем-то, кроме брезгливости. Смирился с тем, что его мать навсегда останется «той шлюхой» в глазах всего мира. Он закрыл это в глубине души, замуровал под слоями ледяной вежливости и смертоносных улыбок.
А потом… потом покушение случилось. И вместо того чтобы умереть, Цзинь Гуаншань проснулся… другим.
Сначала Гуанъяо подумал об одержимости. Проверил всё — от проклятых артефактов до следов тёмного совершенствования. Ничего. Только чистое, оглушительное, хаотичное безумие, приправленное таким количеством ненормативной лексики, что даже матросы из портовых кабаков обзавидовались бы.
И затем началось это.
Ласковые похлопывания по плечу. Совершенно неловкие объятия. И эти… эти разговоры.
"Ух ты, моя маленькая машина смерти," – мог сказать отец, внезапно появляясь за его спиной, пока Гуанъяо просчитывал бюджет. — "Мой хитрый манипулятор. Утютю. Как поживают твои коварные планы? Только попробуй убить кого-то хорошего, я расскажу всё Лань Сичэню. Со всеми подробностями. И с рисунками."
Гуанъяо замирал, чувствуя, как по его спине бегут мурашки. Это была шутка? Угроза? Исповедь сумасшедшего? Он не мог понять. А отец тем временем мог запросто вручить ему свиток с завышенными цифрами помощи для Гусу Лань со словами: «Добавь ещё. Пусть Эр-ге ни в чём не нуждается. Скажи, это от меня. Нет, от тебя. Лучше от тебя. Хитрый манипулятор должен выглядеть щедрым».
А потом были речи. О, эти речи! Гуанъяо схватился за голову, вспоминая последнее собрание. Отец, красный от ярости, тыкал пальцем в самых уважаемых старейшин и орал о «безмездной помощи ближнему», о «долге и дружбе», перемежая это такими витиеватыми ругательствами, что смысл терялся, оставался лишь шквал эмоций.
– И вообще, мы, Цзини, не бесчестные [здесь следовал экспрессивный трёхминутный монолог, который можно было бы перевести как «жадные сукины дети с вывернутыми наизнанку карманами»], а великая секта! – вопил Гуаншань. – Чтящая долг и дружбу! И если Великие Кланы, – он бросил взгляд, полный фанатичного огня, – а особенно Юньмен Цзян… – здесь его голос внезапно стал томным и сладким, а на губах появилась странная, мечтательная улыбка, – будут отказываться от нашей помощи, я лично впихну им золото в глотку! Силой! Во имя дружбы!
Гуанъяо, который ещё месяц назад униженно выпрашивал хоть немного средств на восстановление библиотеки Гусу, чувствовал, как земля уходит из-под ног. Его идеально выстроенные планы рушились под натиском этого золотого урагана, этого филантропического тирана в образе его отца.
Он смотрел на этого человека — румяного, яростного, раздающего богатства клана направо и налево с маниакальным упорством, — и понимал лишь одно: его расчёт оказался неверен самым немыслимым образом. Он готовился к смерти отца, а вместо этого получил… вот это. Сумасшедшего, непредсказуемого, ласкового монстра, который рушил все его схемы одной мощной, щедрой рукой.
И самое ужасное было в том, что где-то глубоко внутри, под слоями страха, недоумения и паники, шевелилось крошечное, жалкое, давно похороненное чувство. Что-то вроде… надежды. И это пугало его больше всего.
***
Цзян Яньли никогда не считала себя особенной. Рядом с ослепительным, как летнее солнце, Вэй Усянем и её братом, чьё мнение гремело громче зимнего шторма, её тихая рассудительность часто оставалась в тени. Но она видела. Она всегда видела больше, чем от неё ожидали. Она замечала тяжёлые, скользящие взгляды своего свёкра, Цзинь Гуаншаня, от которых кровь стыла в жилах и хотелось бежать в покои маленького А-Лина, запереться там и никогда не выходить. Она чувствовала, как ее муж напрягается рядом с ней, готовый в любой момент стать щитом, и это заставляло её сердце сжиматься от грусти. А потом всё изменилось. Однажды Цзинь Гуаншань проснулся… другим. Не просто другим — яростно, почти отчаянно другим. Его взгляды, полные неприкрытого вожделения, сменились на сияющее, неподдельное обожание. Он не пытался прикоснуться к ней с намёком — он с упоением нянчил Цзинь Лина, качал его на коленях и слушал истории о детстве её братьев с широко раскрытыми глазами, словно это были величайшие притчи мудрецов. – А правда, что Цзян Чэн в три года уже мог часами сердито молчать, если его игрушечный лотос ломался? – мог спросить он, и в его голосе звучал неподдельный, почти отеческий восторг. – Какая сила воли! Настоящий лидер! Цзян Яньли наблюдала. Она анализировала. Версия об одержимости отпала быстро — А-Яо и А-Сюань, два самых проницательных человека в Башне, казалось, лишь пожимали плечами в лёгком недоумении, но не видели угрозы. А-Яо даже выглядел… измождённо-смирившимся, будто его идеально выстроенные планы рухнули под натиском хаотичной доброты. И потому Цзян Яньли сделала то, что умела лучше всего — приняла новую реальность. Она не стала искать сложных объяснений там, где царила простая, пусть и безумная, перемена. Она с благодарностью взяла предложенный свёкром сад с травами, принимала его восторги по поводу её тушёного мяса с редькой и даже начала по-своему наслаждаться этим новым, странным порядком вещей. Золотая Башня Кои погрузилась в хаос. Но хаос этот был светлым, щедрым и… знакомым. Шумные споры о благотворительности, внезапные решения о помощи другим кланам, раздаваемое направо и налево золото — всё это напоминало ей о бурном, непредсказуемом детстве в Лотосовом Пире. О криках братьев, о громе летних штормов над озером, о всеобщем ощущении, что жизнь — это хоть и беспорядочный, но в целом добрый поток. И теперь, сидя в солнечной беседке в своём новом саду и наблюдая, как свёкор с серьёзным видом объясняет маленькому А-Линю, почему «нужно уважать маму, ведь она готовит лучше всех на свете», Цзян Яньли позволила себе мягко улыбаться. Мир, возможно, сошёл с ума. Но в этом безумии было куда больше уюта и безопасности, чем в прежней, отравленной алчностью и похотью, тишине. И это было всё, что её по-настоящему волновало.
