Lightning Never Strikes Twice...

Уёну понадобилось не так уж много времени, чтобы осознать: он влюбляется. Не в кого-то одного из них, и не просто в их уютный домик, а во всех них разом, в их общую жизнь в этом лесу. Он обожал свои прогулки в лесной чаще, где тропа приветствовала его, как старого друга. Он обожал засиживаться допоздна, пока темнота не заползала в их дом, а свечи источали сладкие ароматы, растворяющиеся в хрустальном ночном воздухе. Он обожал ковен. Он обожал смеяться над шутками Сонхва, танцевать с Саном, рисовать с Ёсаном, устраивать шалости с Чонхо и гулять по лесу с Юнхо. Ему даже нравилось, как Хонджун заботился об остальных, хотя тот по-прежнему был с ним холоден и отстранен. Он любил их. И, что ещё важнее, ему нравился тот, кем он становился, находясь рядом с ними. Он не был робким, подавленным или незаметным — всем тем, к чему его приучила жизнь дома и путешествия в попытках раскрыть свою магию. С ковеном он чувствовал себя свободным, он мог жить, любить и быть любимым. Мысль о том, что чувствуют все остальные, повергала его в ужас, но его снова и снова приглашали к ним, день за днём. А пока он будет любить их издалека и так, как умел (словами поддержки, объятиями, помощью с ужином, поддержкой тех, кто оттачивал своё магическое мастерство). И, конечно, он чувствовал себя чужим для их любви. Он видел нежные взгляды, которые они бросали друг другу. Видел тихие поцелуи. Видел, как они дарят и принимают любовь. И сколько бы Уён ни завидовал их любви друг к другу, он ценил то, как они приняли его в своём доме… Пусть даже всего лишь как друга. Уён мог принять их любовь в виде дружбы. С ним всё было хорошо. ~~ Уён привык возвращаться домой поздно почти каждую ночь. Он засиживался до заката и пользовался фонарем, который дал ему Сонхва. — Он зачарован так, чтобы не гаснуть и даже указывать путь в нужном направлении, — как-то поздно вечером сказал Сонхва (после того как Уён раз за разом отказывался от их предложений остаться на ночь). — Это так мило с твоей стороны, Сонхва. Спасибо, правда, — сказал Уён, поднимая фонарь, чтобы рассмотреть мягко светящийся голубой шар, но в основном чтобы скрыть свой румянец. — Что ты, благодари не меня. Это Хонджун его сделал, — ответил Сонхва. Уён взглянул на того парня, который уставился на огонь, словно нарочно стараясь не смотреть в их сторону. — О-о. Что ж, я очень благодарен, — сказал Уён в его направлении, но тот даже не дрогнул, не кивнул и не моргнул в знак того, что услышал. Отсутствие реакции было лучше, чем гримаса недовольства — по мнению Уёна, это уже было победой. В одну особенно позднюю ночь Уён попрощался с ковеном, попрощался с Минги на пути к лесу и поздоровался с полной луной в небе. Он не боялся леса и существ, что таились в его тенях — не по-настоящему. Они жили своей жизнью, а он — своей. Но когда Уён добрался до дома, там стояла зловещая тишина. И было непривычно тихо. Уён тут же бросил взгляд на окно, выходящее в задний переулок, которое он всегда оставлял приоткрытым… чтобы проветрить комнаты, и чтобы Ара могла свободно выходить на улицу, когда пожелает. Его кошка всегда была вольным духом, прямо как он сам. Он не увидел её у окна, нигде рядом с дверью. Это было странно, ведь Ара всегда была на месте, когда он возвращался домой, чтобы поприветствовать его и одновременно отчитать за постоянные отлучки. Он знал, что она рада за него — они оба чувствовали, насколько легче ему становится с ковеном. Но она все равно была дерзкой кошкой, обожавшей постоянное внимание. Уён скинул туфли и тут же принялся обыскивать квартиру. Тревога нарастала с каждой минутой, с каждым местом, где её не оказывалось, — Ара любила исследовать улицу, но ненавидела темноту. Лишь когда он вернулся в гостиную, чтобы ещё раз проверить все возможные укрытия, он услышал это. Тихий, но явно приглушенный мяукающий звук. Но он доносился не изнутри. Нет, он шел снаружи, за пределами квартиры. Уён тут же бросился к открытому окну и выглянул в переулок за домом. Там, среди мусорных баков и сорняков, лежал коричневый комок шерсти, слипшийся и покрытый чем-то ржаво-красным. Ара. Не раздумывая ни секунды, Уён выскочил вниз, в переулок, и подхватил Ару на руки. Уёну потребовался лишь миг, чтобы понять: красные слипшиеся пятна на её шерсти — это кровь, сочившаяся из рваных ран, вероятно, оставленных собаками или волками. Её дыхание также было тяжелым, но оказавшись на руках у Уёна, Ара слабо мяукнула, словно радуясь его присутствию. Уён тут же перешел к действиям и бросился бежать. Лишь когда он уже выбегал на поляну, до него дошло, что бежит он к ним. К ковену. — Ву, все в порядке? Почему ты вернулся так скоро? — спросил его Минги, но Уён был слишком потрясён, чтобы ответить, подбегая к двери и начиная яростно стучать. Дверь открыл Чонхо, с растрёпанными волосами и глазами, щурящимися от сна. Увидев явное отчаяние Уёна, он впустил юношу и позвал остальных. Сонхва появился мгновенно, в пижаме и всё равно изящный. Окажись ситуация иной, Уён захотел бы его поцеловать. Он сразу увидел окровавленный комок шерсти на руках у Уёна и начал освобождать место на столе. — Ву? Что случилось? Ты ранен? — спросил Сан, вбегая на кухню вместе с остальными членами ковена. — Я-я нет. Это Ара, м-моя кошка. Думаю, её атаковало какое-то животное. П-пожалуйста, помогите ей, — выдавил из себя Уён, наконец дав волю рыданиям. Сонхва поторопил его отнести Ару к столу и положить её, чтобы он мог заняться ей. Ёсан и Чонхо тут же бросились помогать, доставая зелья и травы, которые называл Сонхва. Уён двинулся было помочь с ингредиентами, но Сан остановил его, положив руки ему на плечи. Неожиданно Сан подхватил Уёна и усадил на столешницу, оставив его в полном недоумении. — Ты что, правда прибежал сюда босиком? — воскликнул Хонджун, уставившись на юношу. Уён почувствовал, как кровь отливает от его лица, и посмотрел вниз на свои босые ноги, теперь вымазанные в грязи и в крови. Должно быть, адреналин нёс его всю дорогу, но теперь, когда он остановился, он почувствовал жгучую боль. — Позволь им позаботиться об Аре, а нам — о тебе, — сказал Сан. Сан и Хонджун тут же принялись за дело, хватая бинты и мази, чтобы обработать раны Уёна, пока Юнхо держал его за руку и шептал слова утешения о состоянии Ары. — О-она у меня единственная настоящая семья. Она была со мной при каждой неудачной попытке раскрытия — клянусь, она половину из того, что я говорю, понимает. Я-я не могу её потерять, — сквозь рыдания объяснял Уён. Уён видел, как Сонхва использует магию голыми руками, Ёсан — иглы, а Чонхо вливает зелья, но с его места на столешнице он почти не видел саму Ару. Он попытался вытянуть шею, но Юнхо удерживал его. Спустя время, показавшееся вечностью, но на деле занявшее минут тридцать, Сонхва с силой уперся руками в стол, с досадой воскликнул и опустил голову. Остальные замерли и замолчали — это напомнило Уёну ту тишину, что встретила его дома. Чувство неправильности. Чувство надвигающейся беды. — Мне-мне так жаль, Ву. Я… мы… сделали все, что могли… просто уже было слишком поздно, — тихо, почти неслышно, произнес Сонхва. Уён сосредоточился на руках Сонхвы, теперь вцепившихся в столешницу, как в спасительный якорь, руках, испачканных кровью Ары. Её не стало. Ара умерла. Уён спрыгнул со столешницы, несмотря на возражения Хонджуна и объятия Сана. Он подошёл к Аре, не обращая внимания на жгучую боль в ногах. Это было ничто по сравнению с болью, разрывавшей его сердце. Уён тут же склонился над неподвижным телом Ары и разрыдался. Пожалуйста, нет. Пожалуйста, вернись. Не покидай меня. Я не смогу один. Ты моя настоящая семья. Пожалуйста, вернись. Уён не мог понять, говорит он это вслух или просто рыдает, не мог контролировать ни мысли, ни дыхание. Он не осознавал, сколько времени прошло и где находятся остальные — все, казалось, отступили, чтобы дать ему возможность попрощаться. Но временами он слышал голоса и, возможно, плач Сонхвы. Пожалуйста, вернись. Пожалуйста, вернись. Пожалуйста, вернись. Уён сосредоточился на том, чтобы повторять это снова и снова, и снова. Должно быть, уже наступило утро, потому что Уён внезапно почувствовал нарастающее внутри тепло, подобное солнцу, пробивающемуся сквозь тучи. С той лишь странностью, что оно, казалось, зародилось в самой глубине его груди и распространилось вверх и наружу — к сердцу, рукам, ногам, голове и, наконец, к самой коже. Он ощутил, как этот солнечный свет пульсирует и изливается из его тела с такой силой, что это можно было описать только как вспышку сверхновой. Магия. Его Магия. За все годы, что Уён слышал о раскрытии, за все попытки, что он предпринимал, ничто не могло подготовить его к этому всепоглощающему ощущению, к этой переполняющей его эмоциональной буре. Уён оставался неподвижным, не понимая, что произошло, и всё ещё раздавленный горем из-за Ары. Однако постепенно он почувствовал, как что-то мягкое и пушистое трется о его руку. И раздался тихий, совсем тихий мяукающий звук. Ара была жива. Уён вернул её к жизни. Своей магией. Своей магией. Голова Уёна резко поднялась, и его взгляд устремился прямо на его пушистую подругу. Ара смотрела на него своими ярко-желтыми глазами, словно говоря: — Ну конечно, я жива. — Ара! — закричал Уён. Он тут же заключил её в объятия, а она мяукала и пыталась вырваться. Она определенно могла бы спастись от его объятий, но в тот момент, казалось, позволила ему залюбить себя до смерти. Он услышал раскат грома снаружи и вспомнил, где находится. Он обернулся, чтобы посмотреть на ковен. Все смотрели на него. На их лицах были смешанные выражения — Сонхва и Ёсан выглядели ошеломленными, Хонджун — почти поражённым, а Юнхо, Сан и Чонхо — убитыми горем, хотя Уён не понимал, почему. — Я-я полагаю, моя магия раскрылась. Я-я даже не знал, что воскрешение всё ещё существует среди магии, доступных ведьмам, — произнес Уён, не менее ошеломлённый. Магия воскрешения была редкой магией, о которой он знал лишь из старых сказок и древних текстов. Сан тут же стремительно выбежал прочь, и новый раскат грома, на этот раз потрясший весь домик, прогремел снаружи. Чонхо, казалось, пошатнулся, глядя ему вслед, словно собираясь последовать и утешить Сана. — Как ты посмел? Почему ты не пришел раньше? — закричал Юнхо, и слёзы хлынули из его глаз. Не дав Уёну ответить, он тоже стремительно вышел. Сонхва бросился за ним, но не прежде, чем бросить на Уёна короткий взгляд, приоткрыть рот, будто желая что-то сказать, но, так и не сказав, умчаться прочь. — Т-тебе стоит уйти, Уён. Мне… нам… нужно немного пространства. Мы рады, что с Арой всё хорошо и твоя магия раскрылась, но нам… я думаю, тебе стоит уйти, — сказал Ёсан, поморщившись, словно произносить эти слова ему было мучительно трудно. — Всё в порядке? Я сделал что-то не так? Я не знаю, что произошло, когда моя магия раскрылась, но что-то случилось? — сказал Уён, явно всё больше путаясь и чувствуя, как снова разрывается его сердце. Ёсан отказался встречаться с ним взглядом. — Дело не в тебе — дело в нас. Так будет лучше, если ты пока сохранишь дистанцию, — ответил Ёсан. — Но- но я люб- вы все мне так дороги. Позвольте мне помочь это исправить, — сказал Уён, тяжело дыша. — Просто уйди, Уён! — резко крикнул Ёсан. Уён замер. Ёсан никогда не повышал голос на Уёна — да и вообще ни на кого — за всё время их знакомства. Уён, конечно, был сбит с толку всей ситуацией, но он понимал, что всё должно было быть чрезвычайно серьезно, чтобы вызвать такую реакцию у Ёсана. Итак, Уён ушел. Он бережно поднял Ару и направился к двери. Он услышал шорох позади себя и увидел Хонджуна. Хонджун наконец получил то, чего всегда хотел — Уёна, уходящего из их жизни. Вот только Уён заметил, что Хонджун выглядел не обрадованным или счастливым — а скорее стоическим и почти страдающим. — Надень обувь, — и только это он сказал, указав на пару, которую взял с полки. Уён сглотнул и кивнул, надевая туфли. Он встретился взглядом с Хонджуном, прежде чем повернуться и выйти за дверь. Возможно, в последний раз. Ара забилась и оглянулась на домик, мяукая, но Уён крепко держал её и шептал ласковые слова. — Что случилось, Ву? Ты в порядке? — он услышал голос, проходя мимо знакомой ивы — всегда печальной и плачущей. — Моя магия раскрылась, но они велели мне уйти, — коротко ответил Уён на вопрос Минги. — Они не это имеют в виду, Ву. Пожалуйста, просто… — начал Минги, но Уён остановил его горьким смешком сквозь слезы. — Я люблю их — я люблю их так сильно, что это больно. Но они никогда не полюбят меня так же. Так что то, что они оборвали это сейчас, — наверное, к лучшему. Для всех нас, — рыдая, выговорил Уён. — Ву, ты не можешь этого знать, — сказал Минги, спускаясь всё ниже по дереву к юноше. — Мне никогда не следовало возвращаться — после того первого дня — мне никогда не следовало позволять себе думать, что я могу быть счастлив. Мне нужно идти — прости, Минги, — продолжал плакать Уён, уже начиная убегать всё дальше и дальше в лес. — Ву… Уён, пожалуйста! Пожалуйста, вернись — они… мы… ты нужен мне! — он слышал, как голос Минги звал его сквозь громовые раскаты, сопровождавшие его весь остаток пути через лес. Уён чувствовал себя преданным. Он онемел. Его сердце было разбито. Вернувшись домой, он скинул слегка великоватые туфли, закрыл окно и рухнул на кровать. ~~ Уён сделал так, как просил Ёсан, и дал им пространство. Спустя пару дней он подумывал вернуться, в его памяти всплывали трагичные лица членов ковена. Уён хотел быть рядом с ними, поддержать их, позаботиться о них. Но Уён знал, что будет лучше держаться подальше. Так будет лучше для них. Они не хотят, чтобы он был там, это и так ясно. И так будет лучше для него. Это даст ему время залечить своё сердце. И даст время подумать о следующем шаге. Куда ему теперь отправиться, чтобы узнать о своей магии? О некромантии и воскрешении? Его Магия. Уён был вне себя от радости из-за раскрытия своей магии. Но наряду с радостью были и другие чувства. Во-первых, он считал, что магия воскрешения — древняя — и её всегда описывали как проклятие для мира. Он вспоминал истории о древних ведьмах, поднимавших армии мертвецов, чтобы те служили им, и ужас, расползавшийся по землям… Он не знал, есть ли сейчас в мире ещё кто-то, обладающий такой магией, и может ли кто-то научить его, как ею пользоваться. И он не понимал, почему это так разбило сердца ковена. Почему ты не пришёл раньше? — рыдал Юнхо. Казалось, что в ту ночь все секреты ковена выплеснулись наружу, и Уён снова оказался посторонним, не знающим правды, недостойным их доверия. Ара по ночам нежно прижимается к нему зная, что его сердце разбито, но дни напролёт проводит, глядя в окно, ныне наглухо закрытое. Уён постоянно размышляет, почему она вообще захочет снова выйти на улицу после нападения на неё. Зачем снова добровольно обрекать себя на потенциальную боль? Уён живет сегодняшним днём. Дышит. Существует. Строит планы переезда. ~~ С момента Раскрытия прошло две недели, и у Уёна был план. Он не знал ни об одном задокументированном воскресителе, ныне живущем, но предполагал, что это из-за их дурной репутации. Он начнет с Восточной Европы, где, согласно последним легендам, располагалось большой ковен. Даже если их там уже не осталось, возможно, сохранились какие-то тексты, написанные ими о своей магии, или кто-то, кто мог их знать. Это был не конкретный план, но хотя бы начало. Оттуда он будет перемещаться с места на место, чтобы найти то, что ему нужно. Чтобы узнать, кем он является на самом деле. Будущее, полное неопределенности и постоянного движения, пугало Уёна и казалось ему роковым — он уже чувствовал, как одиночество пробирается в самую его глубь, — чувство, которое, он думал, осталось позади после встречи с ковеном. Но оно приветствовало его, как старого друга. Он собрал свои немногие пожитки и приготовился к путешествию на запад. Но в середине дня раздался стук в дверь, который удивил его. — Должно быть, это мадам Чон пришла попрощаться, — предположил Уён, так как он писал ей о своем отъезде. Уён пошел открыть дверь и увидел неожиданное зрелище: Хонджун неловко стоял в его дверях с сумкой в руках, низко опустив голову. — Хонджун… ч-что ты здесь делаешь? К-как ты узнал, где я живу? — спросил Уён, с трудом выговаривая слова. Никто из остальных не бывал в его квартире, не говоря уже о лидере ковена, который явно его ненавидел. Хонджун поднял взгляд, и в его глазах промелькнуло что-то неописуемое. — Фонарь… я почувствовал его присутствие здесь. Прости, если мой визит слишком назойлив, — сказал Хонджун, переминаясь с ноги на ногу. Уён был крайне озадачен. Из двух вопросов его всё ещё больше заботило что Хонджун здесь делает. Внезапно Хонджун напряженно протянул сумку Уёну. — Э-эм, я принес гёдза. Ёсан их приготовил и попросил передать, — сказал Хонджун. Знак мира? Уён не ответил, но взял сумку и отступил в сторону, пропуская мужчину внутрь. Возможно, внутри Хонджун наконец объяснит, зачем он пришел. Хонджун скинул туфли и поставил их рядом с теми слишком большими, что Уёну выдали в ту ночь много дней назад. Уён поставил сумку на кухонную стойку и наблюдал, как Хонджун начинает осматривать скудное пространство — Уён не делал никаких попыток начать разговор. Эту сцену можно было описать только как неловкую. — Там ещё тушёнка с кимчи. Твоя любимая, — сказал Хонджун. Для того, кто всей душой презирал Уёна, Хонджун был очень наблюдательным. Фонарь. Туфли. Тушёнка. Уён хранил молчание. В комнату вальяжно вошла Ара и начала тереться хвостом о ногу Хонджуна. Он наклонился, чтобы погладить её. Тишина, нарушаемая лишь мурлыканьем Ары, эхом отзывалась в комнате, становясь всё удушающее. Зачем Хонджун пришёл, если он не собирался говорить? — Тыдолженвернуться, — выпрямившись, быстро выпалил Хонджун, словно на одном дыхании. — Вернись. Уён закатил глаза. — Ёсан всё очень ясно дал понять — как и все вы, не выходя со мной на связь неделями, — ответил Уён. Он уже принял решение. Он уезжал. — Ёсан вне себя из-за своего поступка. Они… мы… не должны были отпускать тебя той ночью. Раскрытие ведьмы — важный момент, который следует праздновать. Мы все были слишком поглощены собственной историей и эмоциями, чтобы отнестись к тебе с той заботой и почитанием, которых ты заслуживал… заслуживаешь, — ответил Хонджун, теребя свои пальцы, словно нервничая. Уён определенно уловил это «мы» — с каких это пор Хонджун включал себя в заинтересованность ковена в Уёне? — Мне не нужен был праздник, но объяснение было бы кстати, — снова закатил глаза Уён. Ему не нужны были воздушные шары, но ему также не нужно было, чтобы его вышвыривали и чурались. — Нам не следовало выгонять тебя, и нам не следовало ждать так долго, чтобы прийти сюда. Этот ковен движим сожалением и гордыней — ужасная смесь. Они даже не знают, что я здесь. Ну, Юнхо, возможно, догадывался. И Ёсан мог сказать по моей ходьбе взад-вперёд. Но никто не заставлял меня прийти сегодня. Я… мне просто нужно было, чтобы ты знал, что другие хотят, чтобы ты вернулся… если ты ещё согласишься принять нас, — проговорил Хонджун тараторя. Это было больше всего слов, которые Уён когда-либо слышал от этого мужчины, и при других обстоятельствах Уён нашел бы этот плавный поток слов милым. Но это был Хонджун, а Уён уезжал. Уён просто покачал головой. — Мое время здесь закончилось. Мне нужно идти учиться использовать свою магию. Это было лишь вопросом времени, — сказал Уён, словно этот разрыв всегда был неизбежным решением после раскрытия его магии. Когда Уён только начал общаться с ковеном, он всегда предполагал, что раскроет свою магию и двинется дальше. Со временем его меньше заботило раскрытие и больше — сам ковен. Он даже надеялся, что, возможно, они попросят его остаться… Но, очевидно, случилось противоположное. Так что Уён уезжал. Хонджун продолжал теребить пальцы, словно погружённый в мысли. — Тебе стоит идти…, — начал Уён, кивнув в сторону двери. — Я мог бы попытаться помочь тебе! — почти что выпалил Хонджун. — Что? Но я даже не нравлюсь тебе, — сказал Уён, и то, как Хонджун вздрогнул, заставило его пожалеть о сказанном. — Я… приношу извинения за своё отстранённое поведение в прошлом. Это было несправедливо по отношению к тебе. Я… просто был настороже. Мне трудно впускать людей… я боюсь, что такой, как ты, может ранить мой ковен, а они — мой мир. Но ты никогда не ранил бы их. И я не должен контролировать, кого и как они лю… заботятся о других, — сказал Хонджун, наконец глядя прямо на Уёна. За все месяцы знакомства с ковеном Уён никогда не думал, что Хонджун может быть так уязвим и даже извинится перед ним. — Я понимаю, если этого недостаточно, чтобы ты вернулся. Но если ты все же вернёшься, просто знай, что тебя хотят видеть. И я больше не буду тебя избегать. Я даже уже почитал немного о магии воскрешения и нашел несколько занимательных историй о… ну, сейчас не время для этого, — продолжил Хонджун, но в конце остановил себя от очередного потока слов. Уён тихо рассмеялся. На щёки Хонджуна вернулся румянец. Мило, — подумал Уён, но тут же тряхнул головой. — Так ты подумаешь об этом? О возвращении? — спросил Хонджун, уязвимость сочилась из его голоса и сверкала в глазах. Уён кивнул, и Хонджун улыбнулся и покинул квартиру Уёна. Уён продолжал обдумывать разговор и принял окончательное решение. На следующий день Уён вернулся в коттедж. ~~ Конечно, всё не вернулось к привычной норме. Но началась новая норма. Остальные извинялись много раз и были невероятно рады видеть его, осыпая объятиями, поцелуями в щёки, извинениями и едой. Когда они узнали, что Хонджун ходил к Уёну просить его вернуться, Хонджун стал тёмно-багровым и отрицал все утверждения. Остальные набросились на него, щипали ему щеки и тоже осыпали поцелуями. Уён хотел присоединиться, но удержался. Даже Минги был рад его видеть, хотя его радость казалась несколько приглушенной. И так началась новая норма. Уён проводил дни в тщетных попытках вернуть что-либо к жизни. Он понятия не имел, как сделал это в первый раз. А попытки воскресить мёртвые растения и червей, казались столь же невозможными, как и до его раскрытия. Сонхва создал для Уёна небольшое рабочее место на кухне. Пока Сонхва варил зелья, он передавал Уёну такие вещи, как сушеные креветки или дохлую мышь, и Уён проводил день, пытаясь вернуть их к жизни. Верный своему слову, Хонджун тоже пытался помочь. Когда Сонхва выходил на улицу, чтобы собрать образцы почвы, фрагменты травы и поймать солнечный свет, Хонджун всегда, казалось, появлялся из ниоткуда. И на его лице всегда была эта ухмылочка, пока он наблюдал, как Уён концентрируется, чтобы пробудить свою магию и силой воли вернуть к жизни артефакт перед ним. — Ты выглядишь так, словно у тебя запор… Как будто ты проглотил одно из зелий Сонхва, которое испортилось, — как-то раз заметил Хонджун. Уён игриво замахнулся на него, заставив Хонджуна уклониться и рассмеяться. Хотя практика была важна, Хонджун также учил Уёна искусству отдыха — искусству не сжигать себя дотла, как он любил говорить. Чаще всего пара в итоге пробовала разные виды чая, которые Сонхва создал за все эти годы — все они хранились в ящиках по всей кухне и на полках шкафа для специй. И они разговаривали… Оказалось, Хонджун был прекрасным собеседником, если переставал тебя ненавидеть, — подумал Уён. Они проводили часы за обсуждением теорий мироздания и книг, прочитанных за годы (Уён прочитал всю библиотеку своей семьи, а также все библиотеки эклектических ведьм, у которых учился все эти годы — в сумме набралось очень, очень много книг — многие из которых Хонджун тоже читал и любил обсуждать). Пара постоянно была погружена в свой собственный мир, даже не замечая, кто входит на кухню и выходит оттуда. Оказалось, что они разделяют одну и ту же любовь к знаниям —, это было неотъемлемой частью магии Хонджуна, но он был рад найти человека, который наконец хотел обсуждать теории жизни, науку о магических частицах и всё, что между ними. Уён обожал видеть, как загораются глаза Хонджуна, когда тот объяснял свои мысли о книге или философское мнение. И Уён также любил, как Хонджун смотрел с тем же выражением, внимательно слушая, как Уён соглашается, не соглашается или объясняет что-то, чем он увлечен. Однажды, после приготовления чая, Хонджун отвёл его наверх. Он остановился у двери ближе к концу коридора (пара слышала, как Чонхо в нескольких дверях дальше грохочет над каким-то проектом) и провёл рукой в определенном движении по двери, которая со скрипом отперлась. Хонджун жестом предложил Уёну войти внутрь, где тот оказался в обширной библиотеке — намного больше, чем позволяли габариты комнаты, очевидно, расширенной магией, чтобы вместить все книги. Уён восхищенно замер, а Хонджун наблюдал за ним. Библиотека — основное рабочее пространство Хонджуна, как узнал Уён — стала их убежищем и местом для дискуссий. Спустя несколько недель Хонджун признался, что остальным обычно сюда нельзя. — Я люблю их, но они все слишком громкие, либо что-то опрокидывают, либо едят и оставляют крошки, — Хонджун содрогнулся от воспоминаний, но устремил на Уёна мягкую улыбку, — но ты, кажется, другой. Ты, кажется, понимаешь. Иногда пара говорила о теориях и философии. Иногда они говорили о магии воскрешения и стратегиях использования магии Уёна (у Хонджуна был обширный архив древних текстов, некоторые из которых Уён никогда раньше не видел). Иногда они читали в тишине, каждый в своём собственном мире, но всё же вместе. — Прости, — прошептал Хонджун через всю библиотеку одним днём, заставив Уёна оторваться от рун, — за то, что судил тебя. Мы упустили так много времени. Хонджун сказал это, но не продолжил. Но Уён понял. — Я знаю, мы шутим, что ты старый, но на самом деле ты не настолько стар, Джуни. У нас впереди уйма времени, — в ответ рассмеялся Уён. Хонджун попытался сдержать смех, это был новый любимый звук Уёна. Уён научился любить — нет — обожать новую норму. ~~ Как и прежде, случались тёмные дни — дни, которые никто не объяснял, но Уён понимал их как дни скорби. Хотя все извинились, никто так и не объяснил столь резкую реакцию на раскрытие его магии. Многие вещи Уён боялся спросить у ковена. И это было на самом верху его списка. Поэтому Уён продолжал утешать их так, как научился. Он прижимался к ним и держал их крепко, надеясь никогда не отпускать. Однажды он застал Ёсана в гостиной рыдающим безудержно. Остальные, казалось, разъехались по разным делам. Уён просто крепко держал его. Минуты растягивались в часы, и Ёсан не сдавался. Когда он ненадолго замолкал, то делал глубокий вдох, но, очевидно, воспоминания всплывали вновь, и он снова принимался рыдать. Это разбивало сердце Уёна. Через некоторое время их нашел Юнхо и медленно приблизился. Он выглядел виноватым, руки сжаты в плотные кулаки, и Уён заметил, что они дрожат. Уён хотел привлечь и его к себе, но Юнхо заговорил. — Мне так жаль. Мне не следовало просить. Я… я просто скучаю по нему. Мне не следовало просить, — сказал Юнхо, и сам разрыдался в конце. В кого Юнхо попросил Ёсана превратиться? Он шагнул вперёд и упал к ногам Ёсана у дивана, склонив голову, словно в стыде. Уён оставил их примиряться, смущённый и чувствуя себя отделённым тысячей миль. Он не понимал, что произошло между ними, но даже не знал, как спросить. Он просто надеялся, что они смогут это пережить. Как это всегда делал ковен… ~~ Один из тёмных дней превратился в тёмную неделю. Хотя ковен не ссорился, все держались особняком. Коттедж стал гораздо тише. Приготовив чай для себя и Уёна, Хонджун оставлял его на рабочем месте Уёна и возвращался в библиотеку, нуждаясь в одиночестве. Чонхо перестал подшучивать, проводя больше времени на улице, коля дрова. Ёсан готовил сложные блюда, но не позволял другим, даже Уёну, помогать себе — погружаясь в хаос. После ссоры с Юнхо Ёсан едва ли говорил с кем-либо, кроме случаев крайней необходимости. Юнхо просил прогуляться в лесу в одиночестве, очевидно, съедаемый чувством вины. Небо было перманентно серого оттенка, как бы Сан ни пытался притворяться, что улыбается, и говорить, что всё в порядке. А Сонхва безучастно смотрел в окно, вздрагивая от малейшего шума. И, конечно, Уён уважал их молчание… их тьму… их скорбь. Даже без всех деталей, он любил их достаточно, чтобы уважать их траур. Уён, однако, не имел ни малейшего понятия, как им помочь. Объятий было недостаточно. Поэтому в течение той тёмной недели Уён всё ещё приходил в коттедж, но часто обнаруживал, что предоставляет ковену необходимое им всем пространство. Он оказывался снаружи, ближе к опушке леса, к почве. Уён осознал, почему он всегда был так связан с почвой. Хотя он и не был ведьмой растений или ведьмой земли, его магия определенно была связана с почвой — местом, куда уходит всё, чтобы гнить. Уён ощущал связь с почвой, чувствовал себя заземлённым ею, как и всегда. Чаще всего Уён оказывался под плакучей ивой с Минги. Уён объяснял и сетовал на тёмную неделю, а Минги большую часть времени молчал. Если бы Уён взглянул на него, он увидел бы боль, пылающую на лице Минги. Но глаза Уёна оставались прикованы к почве, словно в ней были сокрыты секреты его магии. — Hibiscus calyphyllus. Тебе стоит добыть этих жёлтых розовых мальв, — произнес спустя время Минги, и голос его прозвучал натянуто. Уён посмотрел на юношу, чьи волосы светились даже в этот сумрачный день. — Они означают красоту. Первую любовь. Мимолетность жизни. Помоги им снова увидеть красоту жизни, — продолжил Минги, разрывая зрительный контакт с Уёном, чтобы взглянуть на Коттедж. — Там есть садик, в нескольких милях к северу, возле ручья. Просто следуй за ветром и прислушивайся к воде. Прошло много времени, но там должны цвести hibiscus calyphyllus. Несмотря на погоду, — объяснил Минги. И хотя Уён не совсем понимал — он многого не понимал в последнее время — он обнаружил себя пробирающимся сквозь подлесник, следуя указаниям Минги. Наконец он наткнулся на небольшую полянку, которая, должно быть, и была тем садом. Она сильно заросла и выглядела так, будто когда-то её возделывали и любили, но потом забросили. В центре он увидел жёлтые цветы, цветущие среди моря зелени. Уён принялся составлять букет. ~~ Уён вернулся в коттедж и вошел через черный ход. Он не увидел Чонхо во дворе, значит, тот, должно быть, отнес дрова наверх. Внутри он не увидел Ёсана или Сонхва, готовящих ужин или зелья, но услышал голоса в гостиной. Ему показалось, он узнал все голоса — может, тёмная неделя наконец подошла к концу? Он нашел вазу в глубине одного из шкафов для посуды (там, казалось, хранилось множество ваз самой разной формы) и наполнил ее водой. Затем аккуратно поставил в неё цветы и красиво их расположил. Уён прошел через дверной проём в гостиную и обнаружил Сонхва, Хонджуна, Ёсана и Юнхо, прижавшихся друг к другу на диване. Сан и Чонхо сидели за обеденным столом, что-то вместе записывая. Уён поставил вазу на обеденный стол, радуясь тому, что остальные впервые за долгое время поглощены своими занятиями и друг другом. Затем эта вечность закончилась. Он услышал оглушительный раскат грома, потрясший дом, одновременно с чьим-то криком. Не успел он опомниться, как увидел, как Сан с покрасневшими от гнева глазами хватает вазу и швыряет ее на пол, разбивая вдребезги. В доме воцарилась тишина. Остальные на диване обернулись, пытаясь разглядеть, что разбил Сан, а Чонхо за столом выглядел ошеломленным и теперь стоял рядом с Саном. — О-откуда ты это взял? — пролепетал Чонхо, и лицо его потемнело. — М-Минги сказал мне, где их найти в лесу. Возле реки, — резко ответил Уён, даже не осознавая, что сказал. Конечно, он никогда раньше не упоминал Минги, но остальные ведь должны знать, что прямо у их дверей живет кто-то или что-то, верно? Он понял, что облажался, потому что весь дом погрузился во тьму от его слов. Он почувствовал, как дыхание перехватило, когда его прижали к стене, и край рамки для картины впился ему в плечо. Чонхо сжимал майку Уёна обеими руками, прижимая его к стене. И его лицо одновременно разбивало сердце Уёна и ужасало его. Юноша пылал гневом и недоверием, и глаза его… они были полностью черными. — К а к т ы с м е е ш ь п р о и з н о с и т ь э т о и м я, — прошипел Чонхо, но голос его был ниже, глубже, мрачнее — не его собственный. Уён почувствовал, как воздух в доме тоже начал бледнеть и дробиться, затрудняя дыхание. Краем глаза он увидел, что комната по краям стала угольно-черной, темный, теневой туман подползал по полу, стенам и потолку к ним. Тканеподобная, нависающая тьма. Тени. Тени Чонхо. Чонхо прилагал всё больше сил, вжимая Уёна в стену, а тени подбирались все ближе и ближе… пока вдруг Чонхо не замер и не отпрыгнул назад, словно выйдя из транса. Он быстро отпустил Уёна и отступил. Уён пошатнулся и упал на пол, а затем, дрожа, поднялся. Позади Чонхо Уён увидел, что там стоял Хонджун, возвращавший Чонхо в реальность. Юноша всё ещё выглядел злым, но также очень напуганным. Это была та версия его самого и его магии, которой Чонхо боялся. Уён не знал, что сказать, а глаза Чонхо были расширены от ужаса перед собственными действиями. — Прос-просто хватит строить с нами эти больные шутки. Тебе не следовало возвращаться, — продолжил Ёсан. Он всё ещё стоял за диваном, скрестив руки, а на лице его была та же печаль, что и все те недели назад, когда магия Уёна раскрылась. Уён был в полном недоумении. Какие шутки он строил с ковеном? Всё, что он сделал, — это достал цветов, чтобы им стало лучше. Если у кого и были дурные игры, так это ковен, который обращался с ним так без всяких объяснений. Почему произнесение имени Минги вызывало такую реакцию? Почему его магия вызывала такую же реакцию? Как он продолжал ошибаться и ранить тех, кого любил? Уён почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. Энергия, взгляды и напряжение в комнате — безо всяких объяснений — сокрушали его сердце, его лёгкие и его душу. Просто уходи, Уён! Тебе не следовало возвращаться. Уён хотел бежать. Он чувствовал, как его дыхание учащается. Ему нужно было уйти. Внезапно в поле его зрения возник Юнхо. — Ребята, подождите. Уён, его аура очень смущена и очень расстроена, — сказал Юнхо, хотя по его лицу текли слёзы. Но Уён не мог обращать на него или на остальных внимания. Не тогда, когда он не мог контролировать дыхание, а слова Ёсана продолжали крутиться в его голове. Он не стал ждать ни мгновения — просто рванул к входной двери и выбежал наружу. — Ву… как им понравились цве… что случилось? Что произошло? — ошеломленно спросил Минги, пораженный погодой и тем, как Уён вырвался из дома. — Я-я не могу больше этого выносить. Я даже не понимаю, что происходит, и это несправедливо. Я просто… я всё, — рыдал Уён, с трудом выговаривая слова сквозь паническое дыхание. Он продолжил идти с решимостью никогда не возвращаться. — Ву… Уён, пожалуйста, не уходи. Если они расстроились, это моя вина. Позволь мне объяснить, — поспешно сказал Минги, пытаясь встать на пути Уёна. — Я не могу. Прости, — выдохнул Уён, кашляя, и обошел Минги, чтобы продолжить путь в лес. — Пожалуйста… пожалуйста, не уходи. Ты мой единственный шанс, — практически взвизгнул Минги, заставив Уёна застыть и обернуться. Но Уён увидел не только Минги у дерева. Там же был и Сонхва. С заплаканными глазами. Смотрящий прямо на Уёна — сквозь Минги. Минги был сосредоточен на Сонхва, словно впитывая его присутствие. — Уён — у тебя есть полное право уйти. Мы… мы все ужасно обращались с тобой и раз за разом игнорировали твои чувства. Но я думаю, ты заслуживаешь знать правду, — прошептал Сонхва, подняв руки, словно заключая перемирие. Правду? После всего этого времени он наконец получит объяснение тёмных дней? Их страданий? Их реакций на него и его магию? Уён не ответил, но Сонхва воспринял его молчание как согласие продолжить. — Причина, по которой мы были так расстроены… почему наши реакции такие… Это из-за нашего седьмого члена ковена, — начал Сонхва. Их ковен раньше имел седьмую ведьму? — Он… его звали Минги… он… он умер пять лет назад, — рыдая, выговорил Сонхва. Уён немедленно подошёл и взял его трясущиеся руки. — Э-это была неспокойная ночь, и все были на взводе. Много грома и молний. Мы… мы услышали громкий треск — молния ударила в одно из деревьев — в плакучую иву, вот прямо здесь. И Минги… Минги был зелёной ведьмой — он любил лес больше, чем любой из нас мог понять — особенно плакучую иву. И Минги… он импульсивно выбежал наружу, чтобы исцелить дерево — чтобы убедиться, что оно выжило. Но на обратном пути в него… в него ударила молния и… Молния никогда не бьет дважды в одно место… Пока не бьет, — объяснил Сонхва. К концу он уже сидел на земле, а Уён обнимал его, пока он рыдал. Лес затих, ничего не было слышно кроме рыданий кроме рыданий. И для Уёна всё начало обретать смысл. — Почему ты ничего не сказал мне? — спросил Уён. Сонхва наконец посмотрел на Уёна, но обнаружил, что тот смотрит в сторону плакучей ивы, а не на него. Он увидел, как Уён качает головой и властно произносит: — Скажи мне! — в направлении дерева. — Я не хотел пугать тебя — ты бы не понял, пока не раскрыл бы свою магию. Я не хотел терять тебя, — объяснил Минги, но его глаза были прикованы к Сонхва. Уён в ужасе покачал головой. Сонхва был смущён разговором Уёна с воздухом, как вдруг замер. Все сложилось в голове. Уён был ведьмой воскрешения — некромантом. Он мог возвращать мёртвых к жизни. Должно быть, он также может видеть мёртвых людей. Почему ты ничего не сказал мне? Сонхва вскрикнул и схватил Уёна. — Он здесь? Он был здесь всё это время? — закричал Сонхва. Уён смотрел то на Сонхва, то на Минги. Минги смотрел на Сонхва, а Сонхва смотрел на Уёна в поисках ответов. — Д-да, Хва. Он здесь, — ответил Уён, и Сонхва снова разрыдался бессвязно. Сердце Уёна треснуло, и он уставился на Минги, который подошёл ближе и наклонился, словно желая утешить Сонхву. — М-можешь сказать ему, что я люблю его? — осторожно спросил Минги. Уён на мгновение застыл. — Он говорит, что любит тебя, — сказал Уён, потирая спину Сонхве. Сонхва медленно сел и вытер глаза, наконец глядя в том же направлении, что и Уён. — Я тоже люблю тебя, Минги. Я… я скучаю по тебе… каждый день, — заплакал Сонхва. Минги резко вздохнул. Должно быть, он не слышал этих слов так давно. — Пож-пожалуйста, скажи ему, что мне жаль. Мне жаль, что я был импульсивен. Мне жаль, что я спас дерево, а не себя. Мне жаль, что я разбил все сердца и разорвал ковен. Мне жаль, что Сан и Юнхо всегда чувствуют себя виноватыми, — произнес Минги, словно готовил эти слова все пять лет. Уён передал сообщение, но Сонхва только покачал головой в ответ на извинения. — Минги… мы любили… нет, мы любим тебя таким, какой ты есть. Тебе не за что извиняться. Это я должен извиниться за то, что не знал, что ты здесь… что твой дух здесь… и что ты был так долго один, — рыдал Сонхва. — Я не был один, — быстро ответил Минги, и Уён увидел, что Минги наконец смотрит прямо на него. — Теперь я здесь. И остальные тоже. Мы никогда больше не позволим тебе чувствовать себя одиноким. Обещаю, — сказал Сонхва. Уён почувствовал, как сердце его ноет от того, что он оказался в середине воссоединения. Он был безмерно счастлив за них. Но он чувствовал себя посторонним и нарушителем. Медленно Минги наклонился и положил свою руку поверх руки Сонхва. — Он держит твою руку, Хва, — прошептал Уён, и горло его сжалось. Сонхва ахнул и закрыл глаза, словно пытаясь представить это ощущение. В этом было его предназначение. Для этого была нужна его магия. — Если я насвищу мелодию, ты сможешь ее повторить? Это моя любимая — и я обычно насвистывал ее, чтобы помочь ему заснуть, — попросил Минги. Уён кивнул и начал слушать сладкую мелодию. Это вызвало новый поток слез на лице Сонхва. Здесь, при лунном свете, с закрытыми глазами Сонхва выглядел потусторонне. Медленно Сонхва начал клониться на плечо Уёна, и после третьего повторения песни он уснул. Уён осторожно усадил Сонхва, прислонив к стволу плакучей ивы. Минги тоже переместился, по-прежнему не выпуская его руку. Другой рукой он откинул волосы с лица Сонхвы, хотя это ничего не изменило. Уён наблюдал за этим, и густая, вязкая ревность, перемешанная с душевной болью, поднялась из самой глубины его живота, подступая к горлу. Он хотел чувствовать что угодно, только не это — или не чувствовать вовсе ничего. И поэтому он развернулся и пошёл прочь. — Ву-… Уён! Куда ты? — растерянно окликнул его Минги, подскакивая на месте. Уён отдавал себе отчёт, что Минги не может отойти далеко от дерева. — Я не могу остаться, — безжизненно произнёс Уён. — Пожалуйста… ты должен остаться. Ты нужен мне… ты нужен нам, — взмолился Минги, и в голосе его послышались отчаянные нотки. Уён знал: если Минги будет умолять, он не уйдёт. Но что это будет за жизнь? Быть посредником между ковеном и Минги — передавать им любовь, но никогда не иметь возможности разделить её. — Я… я не могу быть тем, кем вы хотите меня видеть. Я не могу вам помочь, — рыдая, выдохнул Уён. И, не дав Минги сказать что-либо в ответ, он рванул с места и помчался прочь, вглубь леса. Он не сбавлял темпа, пока не скрылся в полной темноте.