Катализатор

«Удел обреченности во времени и состоит в том, что настоящее должно стать только прошлым. Не во власти человека приказать: «Солнце, остановись!» Время неостановимо, неудержимо и неумолимо. Все — во времени и движении.» Да, это хорошие слова. Правдивые. Питер не помнил, где услышал их. Возможно, они возникли сами, как прозрение после бессонной ночи в битве с очередной задачей. Или же он прочёл их в какой-то замшелой книге? Подслушал в дешёвом фильме? У него не было ответа. Ну и пусть. Сознание возвращалось медленно. Гул медицинских аппаратов прерывался бесконечным шелестом голосов. Знакомых, родных голосов, окружённых беспокойной дымкой. Слова лились резко, эмоционально, с острой обречённостью, но одновременно с этим тоскливо, словно кто-то не мог решить: сердиться ему или поддаться унынию. Знали ли эти голоса, что разум Питера изредка различал их сквозь бесконечную патоку страдания, в которой он без конца видел смерть Тони? Питер то и дело различал своё имя. Оно звучало по-разному: с мольбой, с улыбкой, с виной и сожалением. Но в этом безвременье, на грани между жизнью и смертью был голос, один единственный голос, звучащий с неразрешимой болью. Питер знал, что это она. Знал, как звучит боль. Ему это было слишком знакомо. Когда он, наконец, открыл глаза, первое, что увидел — был Тони. Сердце забилось в рёбра; лёгкие сжались, не давая вдохнуть. Эмоции сдавили его, как разогретый пластилин. Живой. Живой. Тони спал на кресле у больничной койки. Просто спал, мирно сопел и изредка дёргал ресницами, что густой тенью ложились на лицо. Его ноги были вытянуты на полу, голова слегка запрокинута, открывая вид на широкую загорелую шею, а руки сами собой сложились на груди, словно даже во сне он готовился обороняться. Питер никогда не сомневался в том, что видит. Но сейчас он не мог поверить своим глазам, когда различил размеренное, а не судорожно-прерывистое движение грудной клетки. Румяное, чуть загорелое лицо; розовую линию упрямых губ; подрагивающий во сне подбородок. Если постараться, Питер мог вспомнить лукавую улыбку и хитрый прищур, от которых припекало за грудиной. Живой. Он задержал дыхание, чувствуя, как увлажняются глаза. Не выдержал. Поднял руку к лицу. Шумно выдохнув, Питер надавил пальцами на веки, стараясь удержать слёзы, но тут же сдался. Это было бессмысленно. Эмоции избивали его выдержку, как праздничную пиньяту, разбрасывая последние остатки сил, словно горькие угощения. Убрав руку от лица, Питер тихо шмыгнул носом и накрыл своей дрожащей ладонью плечо Тони. Задержал дыхание, моля Бога, чтобы это был не сон. На пробу сжал пальцы, чувствуя тепло. Живой. Под ладонью напряглись крепкие мышцы, и в тот момент, когда Тони резко распахнул глаза, стараясь сфокусировать сонный взгляд, Питер почувствовал, как из него выкачали весь воздух. Было не вдохнуть. Тони выглядел скверно. По-настоящему плохо, почти измучено. С растрёпанными волосами на голове, заросшей бородкой, красными глазами и в мятой рубашке — всё походило на то, что он провёл в его палате не часы, а дни. — Пит?.. — обеспокоенный голос заставил сердце мученически вздрогнуть. Тони тут же подобрался, стоило ему увидеть чистейшее страдание на лице Питера. Он встал с кресла и аккуратно сел на краешек кровати, упираясь рукой в подушку сбоку от его головы. — Эй, малыш… Привет. Кардиомонитор заверещал. Просигналил об увеличении пульса: это походило на исковерканную партитуру — сердце частило, как умалишённое. Питер всё ещё не нашёл в себе сил, чтобы сделать вдох. Смотрел на Тони со смесью ужаса и боли, опасаясь шелохнуться. Живой. Глаза цвета коньячной латуни напряжённо скользили между лицом Питера и кардиомонитором. Но стоило Тони чуть подольше задержать на нём взгляд, пристально вглядываясь в его обездвиженную грудную клетку, как он понял причину тахикардии. — Дыши, — Тони положил ладонь на его щёку, склоняясь ближе. Большой палец бережно вытер след от очередной слезы. — Питер, тебе нужно дышать, хорошо? Всё хорошо. Всё закончилось. Я здесь. Чувствуешь? Чувствуешь? Живой. Судорожный вдох обжёг лёгкие, как расплавленный свинец. Тело творило, что хотело, поэтому Питер с неверием положил ладонь поверх руки Тони, прижимаясь к ней щекой в поисках тепла. А затем он почувствовал его запах — тот самый запах, запальный, совершенный, непостижимый — и, наконец, сдался. — Живой… — Да. Да, Питер, — Тони кивнул, старательно пряча беспокойство за уверенностью. Но где-то на дне его глаз всё равно плавала тревога, заставляющая действовать с особой осторожностью. — Вот, держи, — он взял со стола стакан с водой, и Питер сделал несколько глотков. Отставив его в сторону, Тони снова сказал: — Ты жив. Всё закончил… Питер слабо мотнул головой, чувствуя, как от слёз дрожит подбородок. Тони растерянно проглотил окончание фразы, и его рука, которая мягко оглаживала скулу, замерла. — Ты. Не могу поверить, что ты жив, — надломлено прошептал Питер, привставая на локте. Тони был в замешательстве. Их лица теперь были так близко, что чужое дыхание смешивалось с его. — Господи, ты правда жив… Питер положил руку на его затылок, чувствуя короткие волоски. Огладил большим пальцем мочку уха, ощущая знакомое тепло. Он смотрел на Тони и не мог оторвать взгляд. — Из нас двоих это ты надышался той дряни, Питер, — Тони никак не реагировал на его прикосновение. Это не то, что бы было обыденностью для них — они часто прикасались друг к другу в мастерской. Просто в этом жесте было слишком много интимности. — За меня не стоило переживать. Правда. Я же секс-символ для Фортуны, — он неуверенно дёрнул уголком рта. — Всё в порядке. — Я не справлялся раз за разом, — Питер обессилено скользнул рукой на его шею, оглаживая большим пальцем край нижней челюсти. В основание ладони бился пульс. Питер, словно под гипнозом, двинулся вдоль бороды, пока не достиг его губ. Пальцы замерли, так и не коснувшись рта. — Прости. Прости меня… Тони не замечал того, что делал Питер. Или делал вид, что не замечал. Единственное, что было различимо — это то, как быстро двигалась его грудная клетка и суетились хмурые глаза, не зная за что зацепиться. — Питер, Богом клянусь, тебе не за что просить прощение. Не за что, слышишь? Дальше слушать Питер не стал. Тони всё равно бы не понял. Он ведь не знал, что Питер пережил. И он не должен был узнать. Ни к чему ему знать, что самый худший кошмар Питера не конец света или вышедшие из строя веб-шутеры на высоте тысячи футов, а его без конца длящаяся смерть. Цикличная, карающая гибель. Мир, в котором нет Тони, — худший кошмар из возможных. Движение навстречу было инстинктивным, совсем не похожим на стихийный рывок. Словно он делал так сотни раз. Он и делал. В тех — других, запретных снах и фантазиях, где не боялся быть отвергнутым. Где вместо растерянного и не понимающего взгляда, что сейчас вспыхнул на лице Тони, на него смотрели с желанием. — Всего… всего разок, — прошептал Питер в пространство между их ртами, сжимая пальцы на шее Тони. — Пожалуйста… Стоило ему коснуться губ Тони своими, как изнутри вырвался едва различимый стон. Питер измождённо придвинулся ближе, сильнее прижимаясь к его губам. Паника? Облегчение? Утолённая нужда? Что он ощутил? Всё сразу? Питер не знал, что именно почувствовал, но и разбираться мало хотелось. Он хотел лишь одного — продлить это преступление против всего, что они выстраивали годами, как можно дольше. Этот поцелуй вряд ли можно было назвать поцелуем. Он скорее походил на требовательную, упрямую ласку, исковерканный кусок противоречивых чувств, что Питер устал держать при себе, опасаясь разоблачения. Лекарство. Сбывшаяся мечта. Называйте, как хотите. Но если этот треклятый глоток реальности, что через пару секунд перечеркнёт годы их дружбы, справится со своей задачей — и Питер, наконец, поверит, что кошмар закончился, то пусть так. Этот поцелуй стоил всего. Даже жизни Питера. Он обхватил Тони сзади шеи, со стоном углубляя поцелуй. Тони продолжал нависать сверху, упираясь рукой в подушку. Его тело напряглось и превратилось в потрясённое изваяние, и Питер пообещал себе, что ещё миг — ещё один миг — и он отпустит его, смело взглянет в лицо, что точно исказит неприязнь или, хуже того, ненависть… Губы напротив медлили всего секунду — или вечность, а затем они призывно распахнулись, перенимая контроль собственным давлением. Питер окаменел, не понимая, где начинался он, а где заканчивался Тони, теряясь в ощущениях, словно брошенный щенок. Напористая, прыткая дрожь обожгла спину вдоль позвоночника — рука Тони легла на его талию через больничный халат. Сжала и настойчиво притянула ближе, заставляя их столкнуться грудь к груди. Тони издал какой-то звук, отдалённо напоминающий приглушённый стон, и Питер задрожал от прилива горячего возбуждения, что, казалось, было совсем не к месту в нынешних обстоятельствах. Пространство между ними заискрилось. Буквально. Питер готов был покляться, что ощутил разряды чистой энергии на загривке, словно где-то рядом неумолимо волновался шторм. Этот поцелуй… этот запах… Это всё… Это было больше, чем он когда-либо мог себе представить, а он представлял многое. Слишком многое. Тони целовал его в ответ. Эта мысль возникла не сразу. Она пряталась где-то на задворках сознания, пока мягкие напористые губы с привкусом кофе настойчиво заставляли его подчиниться, отдаться чужой власти, словно это и не Питер вовсе начал этот беспредел. Покалывание щетины Тони походило на жгучую ласку. Язык внутри его рта кружился и обжигал, проходясь щекоткой по мягкому небу. Тони давил собой, плотнее сталкивая их грудью. Питер застонал и податливо выгнулся, чувствуя, как рука скользнула ему на поясницу, удерживая от падения. Они столкнулись зубами, и поцелуй перестал быть неловким. Из бережного, отчаянного рывка он превратился в тот самый тип близости, что обычно разделяли люди, сходящие с ума друг от друга. С Питером всё понятно. А Тони?.. Может, это просто продолжение кошмара? Когда он различил в шуме дыхания бесконтрольно бьющееся сердце Тони, когда он почувствовал, как Тони судорожно скользит рукой вдоль его спины, сминая больничный халат и оглаживая мышцы, когда он услышал хриплый, надломленный стон, вырвавшийся в пространство между их губами и явно не принадлежащий Питеру, — всё перестало походить на сон. Это было чистое безумие. Прекрасное, настоящее безумие. Потому что Тони запустил руку в его волосы, сжимая у корней, и Питер беззвучно всхлипнул, вцепляясь дрожащими пальцами в его рубашку. Тони командовал, не говоря ни слова, управлял движением его головы, заставляя подстроиться и уступить, чтобы он сделал всё сам. Чтобы Питер почувствовал себя обласканным. И… желанным? Всё закончилось в мгновение ока. Вот — Тони ещё сжимает его, продолжает настойчиво целовать, подминает под себя, едва не вынуждает упасть на больничную койку, чтобы нависнуть сверху. А затем… — Чёрт, Пит… — губы продолжали двигаться напротив его губ, пока Тони говорил, стараясь отдышаться. Питер потянулся следом, но с каждой секундой расстояние между ними росло. — Малыш, стой. Так нельзя. Дыхание ускользало влажными, горячими вздохами между ними. Последний раз пробормотав «Тони», Питер придвинулся ближе, чтобы снова коснуться его губ — тех самых губ, о которых он мечтал с тех пор, когда стал достаточно взрослым, чтобы признать собственные чувства, и когда Тони с Пеппер развелись. Стоило Питеру открыть глаза, как он увидел дрожание ресниц на лице напротив. И губы, изломанные в сожалении. Тони шумно выдохнул, последний раз пробегаясь взглядом по его лицу, словно не мог найти сил увести глаза. Затем он молча отстранился и встал. Его спина выглядела ровной и напряжённой: обычно так бывало, когда Тони готовился к разговорам, которые несли в себе массивный эмоциональный пласт и социально приемлемые аргументы, которые он ненавидел всем сердцем из чистой вредности. Его ладонь сжалась в кулак, будто он боролся с собственным телом, которое всё ещё тянулось назад. К Питеру. Тони отвернулся и сжал переносицу. — Это ошибка, — сказал он, не найдя сил для уверенного тона. — Мы оба не в себе. После всего, что с тобой случилось, я не имел права этого делать. Я… — он запнулся, покачав головой, а затем что-то изменилось — и через секунду он перевёл на Питера твёрдый взгляд, сметая отголоски сомнений в дальний угол. — Я не должен был. Мне жаль. Питер ощутил тупое раздражение вперемешку с уязвлённостью. Челюсти сжались сами собой, и он едва сдержался, чтобы зло не рассмеяться. Ну, конечно: Питер начал поцелуй, но виноват всё равно был Тони. Как обычно — он винил себя во всех грехах, чёрт побери. Злое раздражение было недолгим. Он почувствовал, как фантомные тиски видений сжались на его груди до треска в рёбрах. Отголоски галлюцинаций вспыхнули где-то на задворках: Питер увидел его остекленевший взгляд и замершую грудную клетку. Ничего, кроме его смерти, вспомнить больше не удавалось. Он не знал, сколько точно времени молчал, но, когда, наконец, нашёл в себе силы на слова, голос прозвучал как наждачка: — Я поцеловал тебя, — сухо сказал Питер, взяв с тумбочки стакан с водой, который ему предлагал Тони пару минут назад. Аппарат кардиомонитора издал душераздирающий писк, когда Питер сменил положение. Он психанул, сорвал электроды и вырубил треклятый оповещатель. Сделав пару жадных глотков, Питер избавился от стягивающей сухости во рту и вернул стакан на место, устало упираясь руками в согнутые колени. Тони опустил голову и сжал переносицу. — Что? — безэмоционально отозвался он через пару секунд. Питер едва удержал себя от закатывания глаз. Он знал, что тот всё услышал. И вместо того, чтобы закрыть тему, Тони давал ему шанс забрать свои слова назад, избегая опасной территории. Чёртов рыцарь с комплексом подлеца. — Я поцеловал тебя, — Питер бегло глянул на Тони из-за плеча, с горькой усмешкой роняя взгляд. Он не собирался избегать ответственности за свои поступки. — Я это сделал. Прости, но лишь я здесь настолько безрассуден, что, увидев тебя, — после десятка сотен твоих смертей, — не смог удержаться. Хотя, знаешь что? Нет. Мне не жаль. Надоело… сожалеть. Обо всём. — О чём ты говоришь? — моргнул Тони, но весь его вид транслировал осторожное любопытство. — А ты не знаешь? — он не знал, на что рассчитывал, задавая этот вопрос. На правду? Вот и всё. Питер понял это, когда Тони поскрёб пальцами щетину, выдыхая куда-то в сторону. Его начало мутить, но он удержал взгляд. Финита ля комедия. Через секунду Тони жёстко кивнул, спрятав руки в карманах брюк. — Знаю. Конечно, знаю. Этого хватило, чтобы и без того шаткий мир, в который вернулся Питер, пошатнулся, как старый треногий табурет, давая ему провалиться в пучину рефлексии, которая, если и не доведёт его до психушки, то точно оставит неизгладимый след. Конечно. Конечно, он знал о его чувствах, чёрт побери. У Питера не было уверенности — лишь опасения. Он старался держать свою влюблённость под контролем, но порой, сам того не осознавая, подавал неоднозначные сигналы — и, вероятно, их было слишком легко распознать. Чёрт возьми, это же Тони Старк. Он ещё не родился, а вокруг него уже вились женщины и мужчины, готовые клясться ему в любви до гроба. Когда ты постоянно в эпицентре влюблённости, огонёк в чужих глазах — как вспышка на радаре. Невозможно быть окружённым этим всю жизнь и не научиться видеть, когда кто-то снова попадается на эту удочку. Питер пару секунд собирался с мыслями, стараясь удержать лицо. Было больно. — Тогда сделай одолжение, — выдохнул он, взъерошивая волосы, — и избавь меня от лекций о том, что правильно, а что нет. — Питер. — Тони. Они упрямо уставились друг на друга, не разрывая взгляд. — Я знаю, что ты скажешь, — наконец, обронил Питер, скидывая одеяло и опуская ноги с кровати. — Не сложно догадаться. Полиуретановое наливное покрытие оказалось тёплым, стоило его стопам коснуться пола. Встроенный подогрев. Ну, конечно. Тони тут же сделал шаг навстречу, чтобы вынудить его вернуться назад или, Бог знает, для чего ещё, но Питер остановил его жёстким взглядом и резким взмахом головы. — Я знаю всё, что крутится в твоей голове, поверь, — сказал Питер. — Нет ничего, о чём бы я не думал. Так что если ты собираешься строить из себя растлителя малолетних, посягнувшего на мою невинность, то лучше заткнись, потому что я не готов выслушивать весь этот бред. Тони замер на полпути. Его лицо даже не дрогнуло, когда он наткнулся на острый осуждающий взгляд Питера. В его глазах мелькнула знакомая решимость. Привычная, отточенная до мелочей: та самая, которую он включал при переговорах с Конгрессом или перед тем, как вылететь на очередную жизнеспасительную миссию. — Ты знаешь, почему это всё, — Тони махнул рукой между ними с нечитаемым выражением лица, — плохая идея. Было ощущение, что кто-то ударил Питера под дых. — Это всё? — осторожно прищурился он, а затем его осенило, и он подался этой незримой надежде, округляя глаза. — Это значит… Ты можешь?.. Ты можешь чувствовать что-то ко мне в ответ? Ты бы не поцеловал меня из жалости, я прав? — Я не собираюсь делать вид, что не хотел того, что произошло, — Тони вскинул подбородок, сделав шаг навстречу. Питер сжал кулаки на коленях, смотря на него в напряжённом ожидании: он позволил себе тонкий огонёк надежды. — Но я знаю, чем это всё закончится, и потому будет правильным просто пролистнуть эту страницу. Я — не выход, Питер. Если я позволю тебе поверить, что рядом со мной для тебя самое правильное место, то в конце концов я тебя просто угроблю. Плечи Питера задрожали от едва сдерживаемых эмоций. Слишком многое хотелось сказать в ответ. Хотелось перебрать каждый аргумент против, что крутился в голове, и в яростном запале поведать о них Тони, но он не стал. Спорить с ним, ругаться, целовать его, просто смотреть… Питер чувствовал, как его рвёт на куски грузная, беспощадная реальность. — Хватит, Тони, — разочарованно выдавил он, смотря на свои колени. — Хватит решать за меня. Я не ребёнок. — О, поверь, я знаю, — иронично протянул он, но в голосе были сплошь горькие нотки. — Я бы не стал засовывать свой язык в рот пацана. Питер укоризненно посмотрел на него, не в силах побороть удивление. Тони ещё имел совесть злиться. Серьёзно? Да как он?.. Но присмотревшись, Питер понял, что Тони собирался спустить всех собак на себя, перенимая ответственность. Чёртов мученик. — Да ты издеваешься… Питеру хотелось рассмеяться. В груди ныло, но ему хотелось смеяться от собственной глупости. Он был единственным в мире человеком, умудрившимся влюбиться в мужчину, которому он был не нужен в статусе… Каком именно статусе? Но дело было не столько в этом, а сколько в том, что Питер слишком часто видел Тони в компании людей, с которыми он собирался провести ночь. Там часто были мужчины. Нужные. Правильные. Совсем — совсем — непохожие на Питера. Какое-то маниакальное рвение оградиться — точь-в-точь стиль Тони. Питер отмахнулся от этих мыслей. — Издеваюсь? — сухо переспросил Тони. — Почему? Потому что вижу во всём этом… — Да чтоб тебя… — пропыхтел Питер, шатко вставая с кровати. — Тони, пойми уже, я больше не твоя зона ответственности. Ноги подкосились, и он едва не упал, но вовремя ухватился за край и сохранил равновесие. Голова кружилась несколько секунд, а затем всё пришло в норму. Судя по тому, как дрогнули желваки на лице Тони, тот едва удержался от того, чтобы не ринуться на помощь. — Ты всегда будешь моей зоной ответственности, Питер, — Тони устало провёл рукой по лицу. — Как и моя дочь. Какого чёрта?.. В ушах зазвенело от злости. — Я тебе не сын, — огрызнулся Питер. Тони кивнул, изображая бледноватыми губами усмешку. — Было бы немного неловко, согласен? Питер сжал челюсть. Если Тони собирался сгладить обстановку идиотскими шутками, то выходило у него скверно. — Будь реалистом, Питер, — Тони скользнул языком по губам, собираясь с мыслями. — То, о чём бы мы сейчас не говорили, заранее обречено на провал. — Чушь собачья, — ощерился Питер. Тони вздохнул. — Пит… — Ты не можешь этого знать, — Питер помотал головой, слепо смотря в пол. — Не можешь. — Но я знаю, — сказал Тони. — Я уже проходил это. С Пеппер. Эта женщина самый терпеливый человек из всех, но даже она не смогла выдержать всего… этого. Питер посмотрел на него. Тони поджал губы. «Всего этого» — означало его самого. — Я знаю, Пит. Повисла вязкая тишина. — Где мои вещи? — Питер бегло осмотрел палату: за окном вельветовым изломом во всю расцветали сумерки. — Тебе нельзя уходить, — твёрдо сказал Тони. — Нельзя? Кто меня остановит? Ты? — Питер равнодушно кивнул на него. — Тони, ты ясно дал понять, чего хочешь. А я… — он махнул головой, снова смотря на окно. — Я просто хочу убраться отсюда. Бросив взгляд на комод у стены, Тони сразу же понял свою ошибку, но было поздно. Больше не смотря на него, Питер медленно двинулся за вещами, уверенный, что найдёт там искомое. Он даже не успел открыть ящик, когда Тони мягко сжал запястье, вынуждая остановиться и посмотреть на него. — Дай Бэннеру тебя осмотреть. Ты был в отключке два дня. Одному Богу известно, как это повлияло на тебя. Питер замер, не имея сил отвести от него взгляд. Несмотря на требовательный тон голоса, Тони выглядел обеспокоенным и напряжённым, словно не знал, как подступиться. Раньше, пару лет назад, у него было беспрекословное влияние на Питера, который разве что не в рот ему заглядывал. Но время неукоснительно бежало вперёд, пока Питер, наконец, не вырос. Сейчас он мог ему противостоять. — Как давно ты знаешь? — Питер опустил рассеянный взгляд на его ладонь, что крепко вцепилась в запястье, как медвежий капкан. Тони опешил, но отвечать не стал. Питер вспыхнул. — Когда ты понял, что я люблю тебя? — он поднял на него жёсткий взгляд, неосознанно повышая голос. Лицо горело, как от ожога. — После того, как я годами старался найти тебе замену? После моих отношений с Эмджей? Гарри? Или после того, как я стал ночами пропадать возле тебя в мастерской по выходным, когда поступил в колледж и Мэй больше не могла сдерживать меня? Или после того, как я сказал, что хочу переехать в Башню? Ты ведь поэтому мне отказал, да? «Для твоего же блага будет, если ты не станешь мелькать подле всей этой круговерти, связанной с Мстителями», так ты, кажется, сказал? Мне нужно рассчитать весь объём твоего сволочного лицемерия, или ты всё-таки ответишь мне? Когда, — его указательный палец упёрся Тони в грудь, — чёрт возьми, ты это понял? Солжёшь — и, клянусь Богом, эти слова будут последними, которые ты от меня услышишь! Питер давно не испытывал такой иррациональной злости по отношению к нему. Кажется, вообще никогда. Но сейчас было ощущение, что его предали. Лицо напротив исказилось от горького осознания неизбежности. Время пришло. Врать бы он не стал. — После Титана, — выдохнул Тони. — Я понял после Титана. Восемь лет. Треть его жизни. Питер вздрогнул и сделал шаг назад. Тони покорно отпустил его руку, понимая, что значили его слова. Мир уплывал куда-то за горизонт. Питер тихо вздохнул, чувствуя, как поломанная память окрашивается в горький цвет. То ли чувства зашкаливали, то ли он ещё не окончательно пришёл в себя, но вспомнить, как они со Стрэнджем его спасли тогда на Титане, не получалось. В глазах защипало, и Питер резко отвернулся, хватая воздух так, словно кто-то сжал ему горло. Правда была болезненной. Она была острой, колкой, въедливой, как ожог от сердитого кипятка. Восемь лет. Он знал с самого начала. — Ты… — у Питера не было слов, но его взгляд, полный неверия и обиды, был громче любых звуков. — Поверить не могу… — Ты заслуживаешь лучшего, а я самый дерьмовый вариант из перечня самых дерьмовых вариантов, Питер, — сказал Тони голосом, не терпящим споров. — Этому не бывать. Просто смирись. Питер с неверием выпустил воздух и отшатнулся от него. Он смотрел на Тони так, будто тот произнёс самое подлое из проклятий. Но, как бы Питер не пытался увидеть ложь в его словах, правда была на лицо. Горькая, злонамеренная, рациональная — типичная оборона в стиле не прогибаемого Тони Старка. Этому не бывать, чёрт побери. — Смирись, — повторил Питер. — Это всё, что ты можешь мне сказать? — Это всё, что я могу себе позволить сказать. Питер слышал стук собственного сердца так отчётливо и громко, что складывалось ощущение, будто оно сейчас выпрыгнет из груди. Но даже этот никчёмный комок мышц не был настолько безрассудным, как сам Питер, который несколько минут назад буквально выплюнул треклятое «я люблю тебя» в эту скалу непогрешимости. Тони не было никакого дела до этого. Что восемь лет назад, что сейчас. Он не делал ничего… И не сделал бы, если бы Питер не придвинулся к нему и не украл поцелуй, который теперь будет самым болезненно-приятным воспоминанием из всех. Когда вошёл Бэннер, они ещё долго прожигали друг друга взглядами. Тони смотрел на него упрямыми, идейными глазами. Питер же отвечал ему разочарованной и усталой гримасой, болезненно похожей на оскал раненного зверя. Они врезались в стену непонимания — и это перечеркнуло всё. Питер этого боялся. И Питер это получил.