Катализатор

— Пятница, давай снова. Он едва мог отдышаться, когда свалился на пол из-за слабости во всём теле. Головокружение было кратковременным. Очки, на дужках которых моргали огоньки аквамаринового цвета, лежали рядом. Они чудом не сломались, но Питер вовремя убрал колено и, к счастью, не раздавил их под собственным весом. Не мальчик ведь. — Питер, — судя по голосу Пятницы, та была, мягко говоря, недовольна, — доктор Бэннер дал мне чёткие указания. В случае нарушения психоэмоционального фона я должна прекратить программу реабилитации. Сейчас как раз тот самый случай. Чёртов Брюс со своими мерами предосторожности. Питер поднял раздражённый взгляд на потолок, где в углу шпионил глазок Пятницы. Уперевшись в пол и взяв очки, он встал, придерживаясь рукой за кресло в центре симуляционной нейро-камеры. — Не нужно так на меня смотреть, — равнодушно сказала она, и Питер готов был покляться, что если бы у нее был голографический образ, то глаза бы она закатывала просто блестяще. — В отличие от некоторых, я подхожу ко всем вопросам с необходимой долей ответственности. Чего не могу сказать о тебе. — Ты называешь меня безответственным, потому что я считаю, что вполне могу пережить ещё один сеанс? Тебе не кажется, что мне виднее, на что я способен, а на что нет? — огрызнулся он, растирая виски. Голова раскалывалась на тысячи маленьких фрагментов, словно кто-то засунул бур ему прямо в ухо и врубил на полную мощность. — Мне правда стоит вывести на экран анализ работы твоего миндалевидного тела? Если мы продолжим, последствия могут быть катастрофичными. Я настаиваю на смене тактики реабилитации. Твои страдания не приносят результатов. Питер поджал губы, белеющие от злости, и снова натянул очки. Пальцы сами нашли необходимую кнопку, но попытки активировать последнюю программу не увенчались успехом. Пятница упёрлась рогом и сдаваться не планировала. Упрямая и несносная, совсем как её создатель. — Ты драматизируешь, — жёстко бросил Питер. — Мне кажется, пришло время признать, что ментально-органическая ретрограмма событий на Титане не принесла должных результатов. Ты не можешь воссоздать подлинные воспоминания, Питер. Чтобы с тобой не сделал тот газ, он изменил структуру твоей памяти. Я буду вынуждена принять меры. Это больше не безопасно. — И что? — он зло выдохнул, разводя руками и упираясь взглядом в камеру. — Я должен теперь сдаться? Смириться с этим? Он перевернул верх дном мои чёртовы мозги, и я… — Я думаю, — выразительно перебила Пятница, — что тебе нужна помощь. Питер напрягся, сжимая кулаки. — Не говори этого, — предостерегающим тоном процедил он. Питер вновь представил её голографический прототип — и вот на его глазах она уже складывает руки на груди и демонстративно цокает, совсем как живая. Её мало интересовали чужие разногласия. — Я думаю, что тебе нужна помощь человека, который присутствовал при тех событиях. В связи с длительным отсутствием доктора Стрэнджа в нашей Вселенной, выбор у тебя невелик. И ты точно знаешь, кого я имею ввиду. Ты можешь продолжать прожигать меня взглядом или можешь рассказать обо всём мистеру Старку. В конце концов, именно его смерть не даёт тебе спать уже несколько месяцев. Питер раздражённо сжал волосы на затылке, едва не зарычав. Он снова попробовал воссоздать воспоминания, но всё было тщетно. — Знаешь что? — спустя минуту он снял очки и бросил их на ближайший стол. — Мы закончили. Проанализируй данные за сегодняшний сеанс. Увидимся в четверг. — Питер, я буду вынуждена доложить об этом. Ты уверен, что?.. — Уверен! — он хлопнул дверью, покидая симуляционную камеру. Чёртовы протоколы безопасности. Не хватало ещё, чтобы Пятница начала крутить свою пластинку про людское безрассудство. Ей-то откуда знать, что он на самом деле чувствовал и как справлялся со своими подтекающими мозгами. В конце концов, он уже давно был не в своём в уме. Месяца четыре. Плюс-минус. Всё, что он видел перед глазами каждую ночь — бездушное охладевшее тело Тони и его стеклянный взгляд. Казалось бы, кто знал? Честное слово, если бы не паучий метаболизм, он бы точно начал принимать какие-нибудь нейролептики. Панические атаки, бесконечная бессонница, эмоциональная импотенция во всём, что не касалось ложных воспоминаний… Всё это было уже слишком. Питер и сам не понял, как начал сдавать. Ирония была в том, что он знал правду. Знал, что им удалось спасти Тони. Знал про Стрэнджа и про артефакт. Он знал, что сделала магия с телом Тони и чем наградила в благодарность за старания. Но память Питера… Он не мог этого вспомнить. Закрывая глаза, не мог воссоздать подлинные воспоминания от и до. Но его смерть — запросто. Его мозги играли с ним в какую-то извращённую игру, заставляя теряться в сомнениях. С каждым днём становилось лишь хуже, потому что благоразумие блекло, и ложь обрастала верой. Но всё началось не сразу. Стоило Тони ретироваться из палаты в тот день, как Питер понял, что молчать он вряд ли сможет. Эмоциональное истощение душило его, мысли превратились в вязкую ириску. Но ему нужно было с кем-то поговорить, чтобы успокоить шальной пульс. Он доверял Брюсу и потому рассказал ему большую часть из пережитого. Пока Питер в злых чувствах описывал ему всё, что видел, Бэннер молча слушал. Его лицо прошло все стадии принятия, начиная от осторожной заинтересованности и заканчивая чистейшем ужасом. Когда он спросил, сколько раз продолжался этот мучительный цикл, Питер без раздумий ответил: «Тысяча триста двадцать пять». После этого Брюс молчал пару минут. Питер узнал, что Бэннеру удалось вернуть его в сознание, благодаря остаткам сыворотки, что они нашли в том цеху. Пострадавшие люди тоже пришли в себя, и Питер позволил себе осторожную веру в то, что всё закончилось. Где-то с неделю он ходил как в воду опущенный. Но не потому, что его как-то беспокоили кошмары или псевдо-воспоминания. Всё было из-за Тони, с которым он полностью обрубил связь, не потрудившись хотя бы изредка проверять голосовую почту. Они перестали говорить, перестали созваниваться, перестали обмениваться идиотскими сообщениями на скучных советах директоров. В один момент всё просто пропало. Если бы не их общий клуб «смелых и красивых» и светские рауты, вряд ли бы они вообще пересекались. Питер, несмотря на своё израненное психическое состояние, ещё некоторое время ловко балансировал, держась на плаву. Хотя был злой, как раненный вепрь. А потом… Потом это началось. Не с ночного кошмара, как можно было бы ожидать, а, чёрт возьми, с обычного запаха. Абсурдная, абсурдная примитивность. Задумавшись, он совсем забыл про утюг и едва не сжёг рабочую рубашку. Казалось бы, горелая ткань вряд ли была способна напомнить об ужасах той Богом забытой планеты. Но… триггер сработал, и цепочка ассоциаций начала расти сама собой. Физическое оцепенение, мелкая дрожь в пальцах, учащенный пульс, расфокусировка взгляда, слабость в руках и ногах и такой яркий, почти слепящий всплеск эмоций, что впору было забиться в угол и не дышать. Диссоциация была кратковременной, но ему хватило, чтобы испугаться. И он испугался, пока всколоченные нейроны через слабую призму оторопелости транслировали ему… те воспоминания. Мозг интересная штука. Как бы он не старался нас защитить, именно он — нас и добивает. После начались ночные пробуждения и срывы в порочный круг паники. Тони без конца умирал у него на руках, когда он вырывался из сна. Питер знал, что это неправда. Но мозг, словно злобный режиссёр, прокручивал сцену снова и снова, с новыми спецэффектами и новыми ракурсами, обманутый изощрённой химией. С каждым повтором реальность становилась всё более хрупкой. Панические атаки накатывали без предупреждения, но всегда — буквально каждый раз — это случалось, когда он был один. Словно мозг не хотел, чтобы ему кто-то помог справиться с этим. Кластеры были на лицо: интрузии, полные навязчивых образов и мучительных флешбеков; тревога, не дающая ему уснуть из-за страха повторов событий на Титане; плавно растущая ангедония, от которой всё, что раньше приносило радость, становилось серым и незначительным. Он предвосхищал эти муки день за днём. Где-то между четвертой и пятой бессонной ночью он понял, что петля не рвётся. Питер понял, что он в полнейшей заднице. Потому и обратился к Бэннеру, набрав его номер дрожащими пальцами. По крайней мере, Брюс уже был в курсе кое-каких событий. Правильно ли Питер сделал, рассказав Брюсу, он не знал. Как ни пытался Бэннер узнать, почему именно смерть Тони зациклилась под воздействием газа, у него ничего не вышло. Питер стойко держал оборону, не желая подпускать Бэннера настолько близко. Его чувства к Тони были ранимы. Питеру нужно было сжиться с мыслью, что это больше не было секретом, который он столько лет берёг как зеницу ока. Может, Бэннер и не говорил прямо о своих подозрениях, но Питер понял, в какой именно момент он догадался о причине его панических атак. Когда он начал анализировать сравнительный ряд, состоящий из других пострадавших, что-то в его голове щёлкнуло, и от Питера не укрылось, когда огонёк осознания загорелся в его мыслях. Он понял это через чёртову телефонную трубку. Все, кто подвергся воздействию сыворотки, говорили о самых мучительных и глубинных страхах, выдернутых на поверхность. О потере любимого человека. Таковым для Питера был Тони. Всё было понятно без слов. И Брюс, к своей чести, не стал это комментировать. Узнав всё, что было нужно, Бэннер велел ему сразу же приехать в Башню. Они встретились в симуляционной нейро-камере, где была встроена программа МОРГ. Питер готов был заплакать от облегчения, потому что идея была гениальной. Одновременно с этим он мысленно отвесил себе затрещину, ведь мог бы и сам додуматься до этого. Пятница поклялась молчать, мотивировав это весьма конкретно: «Передача информации о психоэмоциональном состоянии возможна только при подтверждённой просьбе, прямом риске жизни или нарушении прав субъекта. Это прописано в моих протоколах». Бэннер тоже дал слово держать язык за зубами. И Питер начал бороться с собственным сознанием, хватаясь за контроль в любом доступном деле. Начал, конечно же, с МОРГ. Он программировал нейронную симуляцию и запускал собственную память, как посредственный видеоклип, перебирая фрагменты тех событий. Опыт был травмирующий, но Питер шёл напролом, пока Пятница спустя пару часов не начинала кукситься, своевольно вырубая программу. Он наказывал себя тренировками до жжения в лёгких, доводил измученное бессонницей тело до отказа, разбивал кулаки в кровь о боксёрскую грушу и недалёких отморозков, потому что физическая боль и изнеможение были единственным, что хотя бы на полчаса забивало эфир в голове. Он без конца работал, работал и работал, и, пока компания забирала у него большую часть времени, — Питер мог абстрагироваться. Но навязчивые воспоминания упрямо возвращались, как прионные белки, встроенные в нервную систему. Случалось, он застывал перед зеркалом, наблюдая, как дрожат пальцы и злые слёзы бегут по лицу, пока он пытался вспомнить, какой сегодня день — и правда ли Тони жив. Раз за разом он обращался к поисковику, вбивая знакомое имя, чтобы лишний раз увидеть последние сводки новостей. И спустя какое-то время начал ловить себя на мысли, что ему всё чаще стали требоваться доказательства. Тони действительно был жив. И его спасение было реальным, а не галлюцинацией, порождённой отчаянием. Несмотря на слабый успех, он всё равно чувствовал себя лучше, потому что делал хоть что-то. Обращаться к Тони, как советовала Пятница, Питер решился бы только под дулом пистолета. Узнай тот, что с ним сделали его чувства под влиянием газа, он… Тони бы помог ему, безусловно. А потом просто самоустранился бы из его жизни навсегда, чтобы привязанность Питера «потускнела», а затем — сошла на нет. Питер не мог представить жизни, где бы не было его. Пусть так — отдалённо и со стороны — он продолжал его видеть. Полностью лишаться Тони он был не готов. Миссий, на которых бы требовался Человек-паук, практически не было. Ну, по крайней мере, Фьюри не выдёргивал его слишком часто, давая время на реабилитацию после Химика. Питер не хотел анализировать явное потворство, но в мыслях проскользнуло предположение, что здесь не обошлось без Бэннера. Уж какими словами Брюс убедил Фьюри не дёргать Человека-паука по чём зря — Питер не знал, но сомневаться в его обещании держать всё в тайне он даже не думал. Парочка незначительных миссий всё-таки была, но на такого рода стычки их обычно отправляли попарно: Питер дважды работал с Нат, и один раз — с Бартоном. И всё. Только оказавшись у дверей лифта, Питер понял, как сильно его захватили размышление по поводу… всего. Время шло, но ему всё больше и больше казалось, что жизнь вдруг решила сменить тональность — и вместо причудливой палитры полутонов всё превратилось в уродливую землистость. Но он отчаянно продолжал бороться и знал, что рано или поздно победит. Когда зазвонил телефон, Питер вздрогнул. Лифт всё ещё был где-то на самой верхушке Башни, а так как симуляционная нейро-камера находилась на двадцать пятом этаже, ждать ему ещё было долго. — Привет, Питер, — человек на том конце трубки улыбнулся. — Мэт, — добродушно отозвался Питер. — Рад тебя слышать. Как ты? Мэт Новак был репортёром из «The Quantum Observer» — той самой газеты, где работали одни из самых стервозных и беспринципных редакторов города. Журналисты, несмотря на клевету конкурентов, всегда писали правду о любых достижениях в научном мире, но вместе с этим не брезговали покопаться в грязном белье признанных гениев. Мэт туда идеально вписывался: остроумный, собранный, профессиональный и жадный до интриг. У него был талант находить нужный тон: не излишне доверительный, но при этом без поверхностного флёра. Питер это оценил практически сразу: ещё когда «Parker Industries» ютился на этаже одного из офисных центров, Мэт написал про него прорывную статью, благодаря чему Питеру удалось сделать прыжок в карьере и добиться больших успехов. Сейчас у него был собственный небоскрёб. Представляете? Питер отчаянно избегал покровительства Тони. Мэт был младше большинства штатных журналистов — в конце концов, ему было всего двадцать семь, но от этого он не терял в авторитетности среди коллег и в уважении — среди респондентов. Скорее наоборот, это лишь играло ему на руку: харизматичный, улыбчивый, с чуть растрёпанными тёмными волосами, симпатичным лицом и безупречно подобранными рубашками — он не вызывал раздражения и уж точно не наводил скуку. — Порядок, спасибо, что спросил, — сказал Мэт. — Надеюсь, у тебя тоже всё отлично? — Да, всё здорово. Кинув взгляд на табло с меняющимися цифрами, Питер заметил, что лифт, наконец, начал двигаться. — Слушай, ты ведь будешь на благотворительном вечере, который устраивает Корнелиус Вуд? Он в эту пятницу. Я видел список гостей в пресс-ките, но решил лично убедиться, — небрежно поинтересовался Мэт, делая вид, будто вспомнил об этом событии между делом. — Ага, буду, — мученически выдохнул Питер. — Иначе глава моего PR-отдела откусит мне голову. «Parker Industries» — юнец среди титанов, нужно укреплять связи, иначе нас рано или поздно проглотят и даже не подавятся. — Кажется, ты не особо-то и рад, — проницательно подметил Мэт. — Просто много работы. Зашиваюсь, — солгал Питер. Мэт ненадолго замолчал. — Питер, ты правда в порядке? Слушай, я знаю, мы совсем не друзья, но… Вопрос прозвучал не как журналистский крючок, а как личное беспокойство — и Питер мягко улыбнулся. Он повернулся спиной к лифту и устало потёр лоб. — Я… — секундная запинка помогла ему обрести уверенность, — просто не люблю эту часть своей работы. Свет, тосты, улыбки — всё кажется слишком картонным. Сплошь декорации. Чёрт, я же простой парень из Квинса, помнишь? — самоуничижительно хмыкнул он. — Это было буквально первое, что я услышал про тебя, когда босс поручил мне ту статью, — усмехнулся Мэт. — «Эй, Новак, на тебе — парнишка из Квинса, говорят перспективный. Устрой мистеру… Старкеру? Пархеру? Паркеру! Мистеру Паркеру королевский приём». Питер и сам не понял, как засмеялся. За спиной раздался какой-то звук, похожий на «дзинь», но Мэт здорово его увлёк, и он не придал этому значение. — Знаешь, несмотря на твою нелюбовь к вечеринкам, ты всё равно умеешь быть убедительным, — довольный произведённым эффектом, сказал Мэт. — Я видел, как ты на Рождественском приёме разговаривал с сенатором Уолшем — он чуть не расплакался, когда ты стал ему рассказывать про ваши инновационные прорывы. Питер тихо хохотнул себе под нос, разворачиваясь к лифту. Возможно, он был не готов к тому, что должен был увидеть. Но кто знает? Посмотрев на открытые двери, он ощутил, как улыбка торопливо исчезает с лица. Всё внутри покрылось ледяной коркой, и он сглотнул вязкий ком, сжимая челюсти. Тони стоял напротив и неотрывно смотрел на него. Он придерживал двери лифта открытыми, опустив палец на кнопку. — Я поеду на следующем, — прохрипел Питер, прикрывая микрофон в телефоне. Мэт продолжал болтать на том конце трубки: — … серьёзно, я знаю, как это тяжело, Питер. Мне приходится балансировать между правдой и удобной правдой почти каждый день… — Не глупи, Питер, — нахмурился Тони, отступая в сторону. Не глупи, Питер. Чёрт. Он бы… Питер бы с радостью. Да вот только разбитое сердце и сумятица в его мозгах никак не помогали. Он топтался напротив несколько долгих секунд. В ушах вскипела кровь, но убегать, сверкая пятками, было бы слишком глупо. Поэтому, сжав скромные остатки мужества в своём скромном мужественном кулаке, он уверенно шагнул в лифт, становясь по правое плечо Тони. Живой. Эта мысль почему-то была отрезвляющей. Он уловил знакомые нотки: ладан, ветивер и калабрийский бергамот — Питер знал, что это он — сам любил этот парфюм. Но на Тони он раскрывался совершенно непостижимым образом: они словно были созданы друг для друга. — Питер? Эй, ты здесь? — обеспокоенно отозвался Мэт. Чёрт, он же говорил с Мэтом. — Да, — как можно более бодро сказал Питер, стараясь не выдавать своего волнения. — Извини. — Так что насчёт пятницы? Если захочешь, могу написать про тебя ещё одну статью. Ну… или можем просто выпить? Я просто… Я просто рад был бы с тобой выпить, если честно. Так вот зачем он позвонил. Он просто хотел подкатить. Хотя червячок сомнений всё равно заворошился внутри: Питер, может, и не был слишком близок с Мэтом, но знал, как тот жаден до сенсаций. Не сказать, что перспективы провести с ним вечер не устраивали Питера, но всё же… Готов ли он был на более тесное «сотрудничество» с кем-либо, пока его состояние оставляло желать лучшего? Скорее нет, чем да. Но, чёрт… Питер был зол на Тони. Обижен. Ах, да, и раздавлен его никому ненужным благородством. И эти чувства, которые он культивировал изо дня в день, стали неотъемлемой частью его жизни. Поэтому, будем честны, его судить не за что. Верно? — Начало в семь? — спросил он, чувствуя, как дрожь поднимается вверх по позвоночнику от пристального взгляда слева. Стало душно. — Я не помню, куда дел приглашение. Питер смотрел прямо перед собой, чувствуя, как горит его щека. Чёрт-чёрт-чёрт! — Да, — сказал Мэт. — Тебя подкинуть? Я буду на машине. — Было бы неплохо — в моей что-то двигатель барахлит. Она в ремонте. Питер ни за что бы не променял свой старенький джип на дорогущую иномарку. Это был подарок Мэй на поступление в MIT. — В ремонте? — усмехнулся Мэт. — Чёрт, я думал, ты знаешь всё, что касается машин и техники. — Знаю, — кивнул Питер. — Просто не было желания в этом копаться. — Не мне тебя судить, друг. Я не отличу руль от кондиционера. Питер усмехнулся и почесал затылок. — Я скину тебе свой адрес. — Идёт. До встречи! — Пока, Мэт. В ушах ещё стояло эхо короткого разговора. Питер вынужден был признать, что беседа пошла ему на пользу. Как глоток свежего воздуха. Он даже немного приободрился, стараясь игнорировать окружающую его реальность. Но стоило ему положить телефон в карман брюк, как атмосфера в тесной металлической кабинке тут же помрачнела. Ладони вспотели, и лицо предательски запекло. Он не мог повернуть голову и посмотреть на Тони. Просто… не мог. Да, он увидел его мельком, ещё стоя перед лифтом, да и периферийное зрение тоже исправно работало, но чёрт… Это было почти физически больно. Вместо этого он уставился на числа над дверью лифта, которые медленно сменялись: «19… 18… 17…». — Если ты собираешься делать вид, что меня здесь нет, то старайся лучше, Паучок, — внезапно прозвучало со стороны. — Должен признать, это была облава на тебя. Пятница подсуетилась. Нам нужно поговорить. Едва заметно вздрогнув, Питер упрямо продолжил смотреть на табло, игнорируя Тони. Спрятав руки в карманы брюк, он поджал губы. — Да брось, Пит, это не может продолжаться вечно. Давай поговорим. Хватило его ненадолго. — О чём? — резко обернувшись к Тони, не сдержался Питер. — О твоей тактике благородного кретинизма? Так сложно принять, что кто-то может быть настолько тебе предан в течение… Скольких там лет, не напомнишь? — едко выплюнул он. На лице Тони не было ни фирменной усмешки, ни привычной надменной маски. Очки в тонкой черной оправе он снял практически сразу и небрежно сунул во внутренний карман пиджака, оставляя взгляд открытым и спокойным. Пиджак с тонким рельефом шеврона на плечах был графитового цвета и сидел на нём идеально. Брюки того же оттенка, чуть зауженные внизу, подчеркивали линию натренированных ног. На запястье поблёскивали часы, отражая свет, будто капля ртути. Вся эта строгая симфония контроля была отточена до идеала. Кто бы сомневался. — Я не собираюсь извиняться за то, что не стал рушить твою жизнь. — Тогда лучше молчи, или иначе… Тони закатил глаза. Затем он наклонился через Питера, которому пришлось задержать дыхание от такой близости, и нажал на кнопку остановки. Питер ошарашенно уставился на его лицо, не зная, какого хрена происходит. — Объяснишься? — ровно спросил он, бросая короткий взгляд на замершую цифру «7». — Пятница только что сообщила мне интереснейшую новость. Говорит, что у тебя… проблемы, — Тони взъерошил волосы, прислоняясь спиной к стене напротив. Его пиджак почти сливался с окружающей расцветкой. — О природе твоих «проблем» она молчит, но говорит, что это продолжается уже несколько месяцев. Я, знаешь ли, чувствую себя не у дел. На звонки ты не отвечаешь. Сообщения — игнорируешь. Я бы заявился к тебе на порог, но, боюсь, ты и дверь-то мне вряд ли откроешь. Не поделишься, что с тобой происходит? — Какое тебе дело? Тони изогнул бровь, искренне поражённый этим вопросом: — Я правда должен объяснять? Питер раздражённо фыркнул и стал к нему боком. Но приводить в движение лифт не спешил. — Ты мне ничего не должен. Мои проблемы — это мои проблемы. Я знаю, ты любишь быть героем, но здесь твои услуги не требуются. Тони нахмурился, продолжая испепелять его взглядом. — Ты давно в зеркало заглядывал? Это было почти обидно. — Что? — Питер посмотрел на него и не понимающе свёл брови. — Говорю, ты давно в зеркало смотрел? Ты выглядишь измученным, Питер, — в конце его голос притих, выражая накопленное беспокойство. — Я не понимаю, причём здесь… Тони красноречиво вздохнул, оттолкнулся от стены и в два шага оказался подле него. Питер сначала опешил, а затем нахмурился и отступил. Конфликтовать не хотелось — проще было избежать столкновения. — За последние месяцы ты и слова мне не сказал. Вечно сбегаешь первым с брифингов, на людях к тебе не подойти. Ты осунулся и похудел. Я хотел дать тебе немного пространства после всего. Но, вижу, что слегка погорячился. Тони нахмурился: — Что с тобой происходит, Питер? Его глаза, его взгляд, весь он — Тони буквально олицетворял собой беспокойство, даже не смотря на упрямые попытки казаться непроницаемым. Он наступал — Питер делал шаг назад. Он изучал его — и Питер чувствовал себя препарируемой лягушкой. Чёрт, это было слишком… — Тони, я не собираюсь… — Что с тобой происходит, малыш? Сердце десантировалось куда-то в живот от звука его обеспокоенного голоса. Когда рука Тони упёрлась сбоку от головы Питера, а сам Питер почувствовал стену за спиной, он понял: отступать больше некуда. Трусливо осмотрел пространство кругом, понимая, что в западне. Лопатки нашли опору, взгляд — чужие глаза, и всё кругом утратило смысл. Удав нагнал мышонка. И обвил собой, не давая вдохнуть. Господи Боже. Даже Питер был не настолько сильным. Терпеть его близость было невыносимо. Невыносимо болезненно. Невыносимо приятно. — Отойди, — надломлено сказал Питер, не находя в себе сил на твёрдость. Он заглянул в его глаза и сдался. Тело и мозг были беспомощными перед Тони. Стоило ему приблизиться, стоило ему нависнуть, искательно заглянуть в глаза Питера, закрыть своей грудью и лицом всё, что было кругом — и Питер почувствовал, что ему становится легче. Необъяснимо легче. Знаете, как будто кто-то стянул обрывок монолита с его плеч и сказал: «Теперь можешь дышать». И он задышал, чувствуя, как движение грудной клетки вмиг стало осмысленным. — Расскажи, — прошептал Тони, и в его глазах Питер увидел тоску и тревогу. — Ты можешь мне довериться. Может, Тони и не знал, что происходит с Питером, но, судя по тому, как он сейчас выглядел, Пятница здорово его напугала. Нужно отдать ей должное, держалась она до последнего. Да и сдалась она, наверное, только потому, что сочла отношение Питера к своей психике чем-то «угрожающим». Он слишком далеко зашёл, чтобы останавливаться или просить помощи. — Я в порядке. Тони отвёл мрачноватый взгляд в сторону, резким движением чуть ослабляя галстук. Не купился. Ну, конечно. — Когда мы начали врать друг другу, Питер? — Тони снова посмотрел на него, склоняя голову к плечу. И, чёрт возьми, он выглядел опустошённым. Питер вжал шею в плечи и опустил голову. Смотреть на него сил не было. — Тони, пожалуйста, — когда Питер поднял взгляд на него, то увидел лучики морщинок у самых глаз, — дай мне самому с этим разобраться. — Пятница здорово обеспокоена, — не унимался он. — Если я чем-нибудь могу помочь, я сделаю всё, что в моих силах. Не закрывайся от меня. Пожалуйста. Питер пытался не смотреть на него дольше пары секунд. Держал взгляд всеми цепями и молитвами, только чтобы лишний раз не тянуться к знакомым глазам. Но легче от этого не становилось. Тони был рядом, неосознанно согревал и успокаивал, излучал невидимое притяжение. Из-за этого планы Питера держаться на расстоянии превращались в бумажные кораблики, что сыреют на реке, стоит только отвести взгляд. Обида ещё жила где-то под кожей. Она походила на хрупкую корку, которая прикрывала обнажённый сердечный нерв. Дёрнешь струп — и сердце снова окрасится в багрянец, извиваясь в судорогах. Но стоило Тони приблизиться, как корочка начинала таять — текуче и унизительно покорно — исчезая, будто её никогда и не было. Питер слушал своё сердце. Питер держался за ровный, злой тон внутри, держался за свою искусственно прямую спину, держался за стиснутые кулаки и скрежет зубов… Но взгляд всё равно возвращался к знакомым линиям лица, к хмурым изгибам и выжидающе изогнутому рту, к едва заметному блеску на ресницах и к глазам цвета тёплого рома… Того самого рома, что пару раз они разделяли в приглушённом свете мастерской, развалившись на приветливо-захламленном полу. Он любил его. Чёрт, как же чертовски сильно он его любил. И сколько бы не прошло лет — будет любить всегда. Куда Питер — туда и Тони. Вот истина, не подлежащая опровержению. Больнее всего было то, что его любовь не просила разрешения у логики, от того и поступки, совершаемые в порыве чувств, были слишком говорящими. Все тело Питера, все взгляды и движения навстречу к Тони, все усмешки на остроумные шутки и сопереживание его боли, все молчаливые минуты за работой и совместные миссии, все порывы защищать, беречь и стоять за него горой… Его поступки лишь всё подтверждали. К чёрту. К чёрту всё. Питер знал, что Тони не обрадуется, когда он сделает это. Знал вкус его будущего отступления, знал, как щёлкнет назад эта невидимая защёлка, и он скажет: «Нельзя». Но риск был единственным, чем он мог расплатиться за это мгновение. Питер рисковал, когда было страшно, так почему любовь должна была стать исключением? Питер задержал дыхание и посмотрел на него спокойным, смирившимся взглядом. Поднял подрагивающую руку, и ладонь нежно коснулась лица Тони. Пальцы дрогнули, и Питер на миг было одёрнул руку, но потом снова коснулся лица Тони. Мятежное паучье сердце нетерпеливо застучало в груди. Под пальцами оказалась знакомая линия скуловой кости, и Питер почти благоговейно огладил её кончиками пальцев, не отрывая глаз от собственных движений. Чужое прерывистое дыхание обожгло основание ладони. Чужие кротость и уступчивость были подобно дурману. Питер, как под гипнозом, обводил знакомые черты кончиками пальцев, упрямо твердя себе: «Запоминай! Не смей забывать! Это всё, на что ты можешь надеяться…» Их дыхание смешивалось, общее тепло нагревало небольшое пространство. Питер видел, как Тони напрягся. Видел, как он насторожился и глубже задышал. Видел, как его мысли, бегающие в глазах, метались из стороны в сторону, как стрелка метронома в бальном зале. Но он не торопился отстраняться. Несмотря на его патологическое самоненавистничество, Тони будто не мог бороться с этим. И стоило Питеру нежно провести большим пальцем под глазом, медленно опустить подушечки к его губам и вопросительно заглянуть в глаза, стоило ему мягко очертить изгиб упрямого рта и приласкать едва заметные трещинки, как Тони обречённо выдохнул и прикрыл глаза, касаясь своим лбом лба Питера. Это была капитуляция. Это была чёртова капитуляция. Как же чертовски глубоко они влипли. Питер приблизился, закрыл глаза и поцеловал Тони в самый уголок рта. Вторая рука незаметно скользнула к кнопкам лифта. Поцелуй был поверхностным и невинным, но от этого он казался чем-то невероятным, почти восхитительно саднящим. Дыхание сорвалось и, отстранившись от знакомых губ, Питер прошептал, медленно скользя носом по его тёплой щеке, ластясь и нагло воруя частичку самого Тони: — Я должен с этим справиться сам. А затем Питер отстранился, увёл взгляд и выбрался из его капкана, подходя к дверям лифта. Тони не двигался ни после поцелуя, ни после того, как они оказались на первом этаже. Просто стоял, уперевшись в стену рукой и уронив голову вниз. Питер бросил на него последний взгляд и вышел в холл Башни. Он знал, что этот миг перечеркнул всё. Потому что если первый поцелуй ощущался, как отчаяние, то этот был на вкус как нужда. Необходимость, влечение и зависимость. Будущее сменило расклад.