Abram, My Dear (I’ll Find You)

Нил готовился возненавидеть доктора Пруста. Гордиться тут, конечно же, было нечем. Он просто знал себя. Он умел читать людей, умел соответствовать их ожиданиям и противостоять им, уклоняясь и отмалчиваясь. Он понимал, когда от него чего-то хотели, даже если они притворялись, что это не так. Но Пруст… Стоило войти к Прусту в кабинет, как у Нила срабатывали все тревожные звоночки. Дело было в его поведении. В том, как он невозмутимо сидел в своем кресле, сложив пальцы вместе, словно готов был сколько угодно ждать, пока Нил сломается. В том, как он был одет — безупречный костюм, с иголочки. В том, как он наигранно улыбался, с идеальным сочетанием профессионализма и теплоты. Это напомнило ему мужчин из той комнаты. Тех, кто заходил туда, опрятных и элегантных, слишком чистых для той грязи, которой они себя окружали. Тех, кто улыбался так, словно это что-то значило. Но Пруст… Вопреки ожиданиям Нила, Пруст оказался совсем другим. Прежде всего, он действительно давал более-менее приличные советы. И не стал мириться со всем его дерьмом. Нил неподвижно сидел на стуле напротив него, вцепившись пальцами в штанину. Он все еще чувствовал на себе тяжесть, оставшуюся с того эпизода, когда собственное тело сжалось и загнало его в тиски. Отголоски паники цеплялись за края рассудка, не желая уходить. Пруст заговорил не сразу. Он так долго выдерживал паузу, что стало неловко, и только после этого начал сеанс. — Ты знаешь, что такое упражнения на заземление, Нил? — Я полагаю, это не удар ремнем, — Нил выдохнул через нос. Пруст и глазом не моргнул. — Это способ вернуться в себя, когда разум и тело начинают сбоить. Нил заставил себя поднять глаза и встретился взглядом с Прустом. — Вы имеете в виду, когда я начинаю паниковать? Губы Пруста дрогнули, словно он пытался сдержать усмешку. — Я имею в виду диссоциацию. В твоей карточке написано, что у тебя бывали подобные случаи. — В моей карточке много чего написано, — Нил стиснул зубы. Пруст проигнорировал его реплику. — Один из способов — сосредоточиться на сенсорных ощущениях. Пять вещей, которые ты видишь, четыре, которые можешь потрогать, три, которые слышишь, две, которые можешь понюхать, и одну, которую можешь попробовать на вкус. — Звучит глупо, — Нил закатил глаза. — Как и многое другое, пока это не начинает работать. Нил не ответил, обдумывая его слова. Затем неохотно обвел взглядом кабинет. Он соответствовал ожиданиям: чистый, профессиональный, с книжными полками, которые, вероятнее всего, нужны были для показухи. На столе стояла изящная серебряная лампа, свет которой отражался от полированной деревянной поверхности. На стене за спиной у Пруста висел диплом в рамке, слишком далеко, чтобы разобрать мелкий шрифт. В воздухе витал запах старой бумаги и дезинфицирующих средств. Из коридора доносился приглушенный неразборчивый гул голосов. Он сглотнул. — А если это не сработает? Пруст откинулся на спинку стула, разглядывая его. — Тогда займемся физическими ощущениями. Существуют упражнения на компрессию. — На компрессию? — Нил нахмурился. Пруст вытянул руки перед собой и сложил их. — Давление на мышцы. Ноги, руки, кисти. Это заставляет мозг соединиться с телом. Помогает при диссоциативных эпизодах. Нил согнул пальцы на бедрах. — Звучит уже не так глупо. — Как и многое другое, пока это работает. — Вы это уже говорили, — губы Нила невольно дрогнули. — И тем не менее, это правда. Нил фыркнул, помотав головой. Ему не должен был нравиться этот человек. Совсем не должен. Но то, как Пруст не повелся на его провокации, не отреагировал подобно остальным терапевтам, чем-то цепляло. Он не давил, не уговаривал Нила ничего рассказывать. Он просто сидел с равнодушным видом, словно все время в мире принадлежало ему, и не стоило тратить его на всякую ерунду. Нил до ужаса не хотел в этом признаваться, но ему было почти… комфортно. Последующие сеансы проходили по тому же сценарию. Пруст ни к чему не принуждал, не пытался копнуть глубже, чем позволял Нил. Он предлагал различные техники, анализировал реакции Нила с профессиональной точностью и позволял ему двигаться в собственном ритме. И постепенно, по глупости, к Нилу начала закрадываться мысль, что он, возможно, ошибался. Возможно, первоначальный дискомфорт был ни чем иным, как проекцией — возраст Пруста, его внешность, его поведение, словно они принадлежали к разным мирам. Но сам он? Сам он был не таким уж и плохим. По крайней мере, в этом Нил себя убеждал.

* * *

Он все еще думал об этом, когда ему приснился очередной кошмар. Ничего нового. Подвал. Спертый воздух. Объектив камеры, направленный на него и давящий с почти физической силой. Глаза матери были широко раскрыты, в них была мольба, но она молчала. Она знала, что лучше молчать. — Выбирай, — сказал голос. — Ударить ножом себя или ее. Дыхание перехватило, пальцы дрогнули и коснулись холодного бетона. Он знал, чего от него ждут. Он знал, чего они хотят. Но на этом воспоминания не закончились. Они никогда не заканчивались. Он стоял на коленях, где были порваны джинсы, его запястья саднили от стяжек. Во рту пересохло, язык отяжелел. В воздухе витал металлический запах, густой, липнущий к коже. Огонек камеры мигал красным. Шла запись. — Скажи это, золотко. Его рот одеревенел. Он не мог выдавить из себя ни слова. Рука легла ему на челюсть, приподняв лицо. Пальцы были теплыми, почти нежными. — Ну же, давай. Ты знаешь, как это делать. Нил сглотнул. Боль в горле все еще чувствовалась после того раза. После каждого раза. Рука оторвалась от подбородка и легонько, словно перышко, скользнула вниз по горлу, сжимая ровно настолько, чтобы напомнить ему, как это бывает. Затем опустилась ниже. — Веди себя хорошо перед камерой. Наконец он проснулся, задыхаясь, с фантомным ощущением тяжелых рук, прижимающихся к ребрам и давящих на ​​поясницу. Он был не в подвале. Не там. Он знал это. Но его тело не знало. Пришли медсёстры. Целая толпа. Их голоса были слишком громкими, руки слишком назойливыми. Он не мог пошевелиться. Он опять не реагировал. Его конечности были словно заблокированы, застыв в отголосках кошмара. А потом появился Пруст. Он увидел над собой его фигуру, с руками, засунутыми в карманы аккуратно выглаженных брюк. От него пахло лосьоном после бритья, резким и чистым. Слишком изысканный аромат для этого места. Слишком изысканный для грязи. Он взглядом дал понять всем остальным, чтобы они убирались, и Нил запоздало осознал, что палата опустела. Шум стих. Давление на руки исчезло. Он судорожно выдохнул — разум был все еще затуманен, тело все еще не слушалось. Пруст присел рядом с ним на корточки. — Ты меня слышишь, Нил? Нил сглотнул. Кивнул. — Хорошо, — пробормотал Пруст. — Упражнения на компрессию. Помнишь? Он положил руки Нилу на ноги и надавил пальцами, не сильно, но ощутимо. Нил едва почувствовал прикосновение. Он был слишком далеко от своего тела. Слишком оторван от него. Пруст надавил сильнее. — Напряги мышцы. Нил попытался. Ничего не вышло. Пруст продолжал нажимать и вести ладони вверх по его ногам, твердо и уверенно. Его большие пальцы двигались по ткани спортивных штанов Нила, медленно и размеренно, круговыми движениями. — Сосредоточься. Тебе нужно это почувствовать. Мысли Нила текли вяло и заторможенно. Что-то было не так. Но он не мог понять, что именно. Затем ладони Пруста поднялись слишком высоко. Задержались там слишком надолго. Нила насквозь прошило холодной дрожью. Тревожный звоночек в голове слабо, отдаленно зазвенел, еле слышный сквозь помехи скомканных мыслей. Он попытался уловить его, попытался прогнать чувство неправильности, но прежде чем он смог это сделать, давление рук исчезло. Ладони Пруста скользнули к его плечам, слегка разминая мышцы. — Молодец, — пробормотал Пруст теплым, приятным голосом. — Ты молодец, Нил. Нил вздрогнул. В горле появился ком. Затем рука Пруста обернулась вокруг него, притянула ближе и прижала к себе, от чего он ощутил боком тепло чужого тела. Он положил руку Нилу между лопаток, медленно и осторожно поглаживая. Нил замер. Он понимал: здесь что-то не так. Он нутром это чувствовал, по тому, как напряглись мышцы, по тому, как мурашки пробежали по коже. Однако он не мог понять, были ли это игры его собственного разъебанного разума, отголоски его прошлого, его неспособность принять обыкновенное утешение — или что-то другое. Он устал, так чертовски устал. — Все будет хорошо, Нил. Голос Пруста был тихим, успокаивающим. Его рука — теплой, заземляющей. Нил издал надрывный всхлип, а дыхание прервалось и замерло, когда он прижался лбом к плечу Пруста. Собственное тело дернулось, прежде чем разум успел это осознать, и свернулось в чужом тепле, приятной тяжести, знакомом ощущении чего-то, чему он не мог дать названия. Пальцы дрогнули. Кожу покалывало там, где Пруст прижимал руку к его спине, но кусочек его разума — тот, который не знал подобных уютных прикосновений — погрузился в это. Это было хорошо, не так ли? Ведь так и должно ощущаться выздоровление. Когда тебя утешают. Видят. Успокаивают. Когда Пруст нежным голосом произносит: «Молодец, Нил», словно это что-то значит. Словно Нил сделал что-то так, как надо. В его груди поселилось особенное тепло, резко контрастируя со льдом, до сих пор тающим в венах. В голове было слишком мутно, и он не мог понять, было ли это тепло настоящим, или его мозг просто проделывал с ним очередной трюк. Он плакал. И Пруст помог ему справиться с этим.

* * *

После этого инцидента санитары и медсестры не переставали петь доктору Прусту дифирамбы. Не проходило и пяти минут, чтобы Нил не слышал о том, как ему повезло, что с ним работает такой опытный специалист. Он купировал у Нила приступ и вернул его к занятиям всего за каких-то несколько часов, хотя раньше это могло длиться днями напролет. Один лишь этот факт вызывал у них восторг. Нил не был уверен в своем мнении на этот счет. Проходя мимо поста медсестер, он услышал в коридоре обрывки разговора. — Я просто думаю, как же все-таки здорово, что у нас наконец-то появился такой человек, как доктор Пруст. В последнее время к нам поступает достаточно много пациентов с травмами, и многим из них действительно пригодился бы его опыт. — Я знаю. Ты видела, как быстро он вернул Джостена в форму? Если бы все они так хорошо реагировали на терапию, мы могли бы добиться гораздо большего прогресса. — Он очень хорошо работает с подобными случаями. Нам нужно больше таких, как он. У Нила сжалось сердце. Он даже не осознавал, что добился успеха.

* * *

Позже, в комнате отдыха, Нил сел напротив Эндрю, который читал книгу, отодвинув свое кресло подальше от Нила, будто все еще держал дистанцию. После того случая с Нилом он начал делать так сразу же, как вышел из изолятора. Расстояние между ними было не слишком большим, но умышленным. Нил ненадолго замер. Эндрю был не из тех, кого можно к чему-то принуждать — по крайней мере, если не хочешь лишиться конечностей. Но в конце концов это расстояние начало ужасно раздражать и зудеть под кожей, и он больше не мог его игнорировать. — Ты же знаешь, что можешь сесть поближе, да? — небрежно сказал Нил, почти не отрывая взгляд от потрепанного уголка книги. — Если будешь читать мне с такого расстояния, это потеряет смысл. Эндрю не поднял глаз, просто перевернул страницу — размеренно, методично. — Я сделал тебе больно. Нил моргнул. Простая фраза, но было в ней что-то весомое, чего он не привык слышать именно от Эндрю. Нилу потребовалась секунда, чтобы понять, о чем он говорит. Нил подумал про свое плечо. Боль давно прошла, но воспоминание осталось — не сам удар, а короткий миг до него, когда их руки соприкоснулись, и реакция Эндрю была мгновенной и бурной. Затем мысли Нила невольно переключились на нечто совершенно другое. То же самое плечо. Но другие руки. Он заставил себя не думать об этом. — Честно говоря, — сказал Нил, вращая плечом, словно проверял его, — я и не вспоминал об этом с тех пор. — Он посмотрел на Эндрю и усмехнулся, расслабленно и дерзко, пытаясь сгладить момент. — Мы все здесь немного того, да? Эндрю наконец оторвал взгляд от книги с непроницаемым выражением лица. Нил продолжал смотреть на него в упор, ожидая какой-нибудь реакции. Но ее не последовало. Нил выдохнул, слегка наклонив голову. — Обещаю, что больше не сяду к тебе так близко и не прикоснусь. Я понял, что тебе это не нравится. Несколько долгих секунд Эндрю молчал. Затем напряжение в его плечах чуть заметно убавилось. — Ты нелепый, Старфаер. Но Эндрю все же сел поближе. Незначительно, всего лишь слегка подвинул кресло, и расстояние вместо двух футов стало полтора. Но это было уже что-то. Тихая уступка. Нил позволил себе расслабиться, подстраиваясь под размеренный ритм голоса Эндрю, пока тот ему читал. Он не вслушивался в текст — для него это был лишь фоновый шум, удерживающий его в реальности. Он позволил ему захлестнуть себя, позволил напряжению, о котором даже не подозревал, схлынуть с собственных плеч. Но через пару минут момент был испорчен. К нему подошел санитар, с надменным видом остановившийся у стола. — Джостен. Нил едва сдержал вздох. Санитар скрестил руки на груди. — Доктор Пруст тебя ожидает. Нил размял руки, приготовившись вставать. — Оу, какая радость, — протянул он. Эндрю все еще сидел, откинувшись в кресле, и едва поднял на него острый оценивающий взгляд. — У тебя больше индивидуальных сеансов, чем у всех тут вместе взятых. Нил нацепил на лицо ту легкую дерзкую ухмылку, которую носил, как броню. — Ну, вправить мозги они не могут, но пробовать им никто не запрещает. Эндрю тихо хмыкнул в ответ. Он больше ничего не сказал, но Нил чувствовал его взгляд на своей спине, когда развернулся и пошел вслед за санитаром по коридору.

* * *

Одним из последствий всеобщей любви к доктору Прусту стало то, что теперь все хотели, чтобы Нил проводил с ним буквально каждую свободную минуту. Он не знал точно, хорошо ли это. Но он хотел вылечиться, не так ли? Тем не менее, когда он вновь сел напротив Пруста, что-то изменилось. У него возникло ощущение, что Пруст начал потихоньку раздвигать границы дозволенного. — Нам нужно снова попрактиковать упражнения на компрессию, — сказал Пруст. Нил напрягся. — Я не хочу. — Но ты же хочешь поправиться? — Пруст выгнул бровь. Нил открыл рот и на автомате произнес: — Конечно. Пруст слегка наклонился вперед. — Тогда скажи мне: если не будешь тренироваться и не научишься делать это самостоятельно, как тогда ты справишься во время приступа? Когда будешь один? Это взволновало Нила сильнее, чем следовало. Что-то неправильное сквозило в том, как он это произнес. Казалось, психотерапевты не должны так разговаривать с пациентами. Но, с другой стороны, как он мог судить о нормальной терапии, почти не зная, что она из себя представляет? Возможно, если бы он больше взаимодействовал с другими терапевтами, он смог бы сравнить. Он медленно выдохнул. — Хорошо. Давайте потренируемся. Пруст одобрительно кивнул. Он начал с рук Нила, заставил сжать кулак, затем провел вверх по предплечьям, давая ему команду напрягать и расслаблять их. — Сосредоточься на ощущениях. Почувствуй разницу между напряжением и расслаблением. Нил следовал инструкциям, но с каждой минутой все больше злился. У него сейчас не было приступа. И он явно мог это сделать. — Это глупо, — пробормотал он. — Я и так это умею. Пруст не отреагировал. — Нужно сосредоточиться на ощущениях. Если ты не научишься думать о них, то в стрессовой ситуации это не сработает. Нил стиснул зубы, но послушался. Пруст вел его через упражнение, двигаясь от груди к ногам. Когда нервы Нила уже были на пределе, рука Пруста задержалась чуть ниже, чем следовало. На мгновение дольше, чем следовало. В голове снова зазвенел тревожный звоночек. Затем Пруст, как ни в чем не бывало, провел ладонью вниз по здоровой ноге Нила. Нил сглотнул. Может, ему показалось? Наконец Пруст встал и подошел к столу. — У меня для тебя кое-что есть. Это может помочь тебе, когда ты один. Едва Нил успел осмыслить услышанное, как перед ним на стол легла рабочая тетрадь. Он уставился на обложку, но текст поплыл перед глазами. — Я не могу это прочитать, — процедил Нил. — Вы должны об этом знать. В моей карточке должно быть написано, какой я тупой. Пруст нахмурился. — Там упоминается дислексия, но неужели она настолько серьезна? Я выбрал эту рабочую тетрадь специально для тебя, потому что она написана простым языком. — Он постучал по обложке. — Я могу попросить твоего учителя помочь тебе с ней на уроке или после. Нил напрягся. Он уже в красках представлял, как это будет. Уже слышал измученный вздох своего учителя, его недовольство, раздражение от того, что Нил продолжает тратить его время впустую. Пруст, должно быть, заметил, как изменилось выражение его лица. — Эй, эй. Все в порядке. Я и сам могу помочь тебе с ней, у меня есть время. Я не для того даю ее тебе, чтобы отвязаться. Просто, кажется, ты упоминал о том, что одна из твоих целей — стать более независимым. Нил помнил, что говорил об этом. Теперь это казалось невозможным. — Хотя, сейчас не слишком подходящее время для этого, — продолжил Пруст. — Тебе вообще не нужно думать о независимости. Я тебя не оставлю. Нил моргнул. Он расстроился не из-за этого. Он просто ненавидел тот факт, что все еще не умеет читать. Но прежде чем он успел уточнить, Пруст подсел к нему ближе. — Эй, все в порядке. Не нужно унывать. Мы с этим разберемся. Нил не понимал, почему Пруст ведет себя так, будто Нил находится на грани срыва. Внезапно рука Пруста легла ему на плечо, нежная и теплая. И Нил отпрянул. Реакция была неосознанной. Просто так вышло. Пруст замер. — Ладно. На сегодня можем закончить. Нил резко выдохнул и кивнул, все еще пытаясь стряхнуть напряжение в мышцах. Когда Пруст передал его санитару, подошедшему к кабинету, Нил почти полностью погрузился в себя. До тех пор, пока… — Сегодняшний сеанс прошел тяжеловато, — сказал Пруст все тем же осторожным, спокойным голосом. — Пусть за ним кто-нибудь присмотрит. И позовите меня, если почувствуете, что у него начинается приступ. — Я занесу это в карточку, — кивнул санитар. У Нила появилось странное чувство, что им манипулируют. Он прогнал эти мысли. Ведь Пруст изо всех сил старался ему помочь. Позже, в своей палате, он обнаружил, что рабочая тетрадка все еще у него. Он провел рукой по обложке, нахмурившись. И принял решение. Он попросит Эндрю помочь ему с ней. Так он сможет доказать доктору Прусту, что все-таки способен быть независимым.

* * *

Нил вертел тетрадку в руках, рассеянно бегая пальцами по потертой обложке. Он смотрел на нее уже минут двадцать и никак не мог принять решение, мысленно подбрасывая монетку в воздух. Он может сделать это сам. Он должен сделать это сам. Но, как бы ему ни было противно это признавать, он не мог. Пока нет. И если он хотел доказать доктору Прусту, что способен быть независимым, нужно было с чего-то начать. Так он и оказался в комнате отдыха, направляясь в тот угол, где обычно сидел Эндрю. Он слегка помедлил, прежде чем упасть на стул рядом с ним и положить перед ним тетрадь. Эндрю не поднял глаз. — У меня уже есть, что читать, — равнодушно произнес он, лениво перелистнув страницу. — Это кое-что другое, — Нил закатил глаза. Эндрю наконец взглянул на рабочую тетрадь, и выражение его лица слегка изменилось — со скучающего на более внимательное. Он изучил ее взглядом, после чего снова посмотрел на Нила. — И что я, по-твоему, должен с ней делать? Нил откинулся на спинку стула. — Помоги мне. — Зачем? — Эндрю поднял бровь. — Потому что это лучше, чем ничего не делать, — пожал плечами Нил. Уголки губ Эндрю изогнулись, и на его лице промелькнуло что-то похожее на усмешку. — Они все для этого созданы, — сказал он, поднимая перед Нилом книгу, которую читал до этого. — Попробуй предложить взамен что-то поинтереснее, и, возможно, я подумаю над твоим предложением. Нил резко выдохнул и показал пальцем на рабочую тетрадь. — В ней много вопросов, которые, скорее всего, связаны с моей травмой, — признался он. — Мне нужен кто-то, чтобы записать ответы. В этих ответах может быть кое-что личное. Эндрю замер. Его взгляд стал острым, выражение лица — непроницаемым, оценивающим. Затем, не говоря ни слова, он протянул руку. Нил замешкался, но лишь на секунду, прежде чем передать ему рабочую тетрадь. Эндрю раскрыл ее, просматривая первые несколько страниц. — Это базовый уровень. — Самое то для такого базового парня, как я, — фыркнул Нил. — Давай уже к делу, — Эндрю бросил на него многозначительный взгляд, а затем перешел к первому упражнению. Они начали медленно. Эндрю зачитывал вслух инструкции, а Нил отвечал как мог. Это было не так уж и ужасно. Вообще, даже на удивление хорошо. Эндрю не торопил его, не делал ехидных замечаний по поводу его низкой скорости чтения, просто терпеливо спрашивал и записывал ответы Нила со своей обычной дотошностью. Вскоре они перешли к вопросам. Такого Нил не ожидал. Хотя должен был. Если рабочая тетрадь и была для чего-то создана, то как раз для для таких вещей. Но когда Эндрю зачитал вопрос вслух, это ощущалось, как тяжелый кирпич, ударивший в грудь. Чего ты больше всего боишься? У Нила помутнело в голове. И тут, не успел он опомниться, на него нахлынули образы. Подвал. Стул. Оковы, врезающиеся в кожу. Голос отца, холодный и четкий, словно Нил был не более чем неудобством. Камера, мигающая в углу. Голоса за ней, бестелесные, но следившие за каждым его вздохом. Глаза отца, слишком похожие на его собственные. Дыхание сбилось. Пульс колотился в ушах. Стены начали расплываться и сжиматься. Нет, только не здесь. Не сейчас. — Я не могу, — прошептал Нил, почти не осознавая, что произносит это вслух. — Что? — нахмурился Эндрю. Нил затряс головой, задышал часто и прерывисто. — Не могу, не могу, не могу… Руки дрожали. Рабочая тетрадь соскользнула с колен и с глухим стуком упала на пол. Нил едва заметил подбегающих к нему санитаров, голоса которых слились в отдаленный гул. Руки схватили его, подняли со стула. Он не сопротивлялся. Не мог. Его мысли метались по кругу, паника давила со всех сторон. Его отвели обратно в палату, но как только за ним закрылась дверь, стало еще хуже. Четыре стены — слишком узко, слишком тесно. Воздух загустел, стал удушливым. Он задыхался. Он прижался спиной к кровати, вцепившись руками в простыни, словно в спасательный круг. Пульс под кожей стучал, как отбойный молоток. — Я не могу, не могу, не могу… Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем дверь открылась. Пруст. Доктор шагнул в палату, его движения были спокойными и собранными. — Мы должны увести его отсюда, — сказал он. — В этой палате ему только хуже. Санитары без колебаний подчинились. Нил едва осознавал, как его выводят, едва замечал, как далеко тянется длинный коридор. Он был глубоко погружен в свои мысли, в свой парализующий страх. Наконец он оказался в кабинете Пруста. Дверь за ними закрылась, стало заметно тише. Нил забрался в кресло, скорчившись. Он все еще тяжело дышал, а тело трясло от страха. Пруст присел перед ним на корточки и произнес тихим, но твердым голосом: — Нил. Тебе сейчас же нужно вернуться. Нил вцепился пальцами в подлокотники. Его тело вновь застыло, застряло между прошлым и настоящим. Пруст уверенным голосом продолжил: — Что ты видишь? Взгляд Нила метался по комнате, пытаясь осмыслить услышанное. — К… Книжная полка, — выдохнул он. — Стол. Окно… — Хорошо, — сказал Пруст. — Продолжай. Что еще? Дыхание Нила постепенно выравнивалось. Сердце все еще колотилось, но паника начала утихать. Когда он достаточно успокоился, Пруст сел назад в свое кресло. — Расскажи мне, что случилось. Нил сглотнул. Не сразу, но он выдавил из себя ответ: — Я попросил Эндрю помочь мне с рабочей тетрадью. Пруст не изменился в лице, но казалось, его взгляд потяжелел. — Я думал, мы это уже обсуждали. Тебе вовсе не обязательно сейчас быть независимым. Нужно сосредоточиться на выздоровлении. Нил открыл рот, чтобы возразить, но тут же закрыл его. Он всего лишь пытался быть независимым сегодня. И вот к чему это привело. Пруст продолжал допытываться. — Какой вопрос спровоцировал приступ? Нил сжал кулаки. Слова застряли у него в горле. — Я не хочу об этом говорить. Пруст выдохнул. — Хорошо, я понимаю, ты все еще подавлен, — заметил он. — Давай тогда повторим упражнение на компрессию. Стоило ему протянуть руку, как Нил отпрянул. Так резко, что ножки стула скрипнули по полу. — Нет, — хрипло выпалил он. — Я не хочу, чтобы меня трогали. Что-то в лице Пруста дрогнуло — мимолетный оттенок раздражения. Который тут же исчез. Пруст замер, его лицо сделалось непроницаемым. — Тогда давай сам. Не успел Нил понять смысл этих слов, как Пруст развернулся и пошел к столу. Его фигура была напряженной, движения — целенаправленными. Он уходил. Пульс Нила взлетел до небес. Он не мог вдохнуть. Пальцы бессильно дрогнули на бедрах. Воздух в кабинете сгустился и начал ощутимо давить на него. Нет, нет, нет. Мысли закружились вихрем, затапливая его мозг, словно вода, хлынувшая в изрезанное ущелье. Он знал, что будет дальше. Дверь захлопнется. Тишина поглотит его целиком. Он надолго останется один на один с ничем иным, как сокрушительной тяжестью собственного тела и собственных мыслей. Это наказание. Пруст наказывал его. — Я не могу… — его голос сорвался, стал высоким и хриплым. — Не оставляйте меня. Пруст молчал. Нил сделал глубокий вдох, паника снова сжимала его в тиски. Он не мог двигаться, не мог даже выполнить упражнение. Тело отказывалось подчиняться. Он был в ловушке. Дыхание участилось, и зрение начало расплываться по краям. Отец часто так делал — велел ему подумать над своим поведением, а потом связывал его и уходил, оставляя одного на часы или даже дни, пока он не научится подчиняться. Пока он не начнет умолять. Пока он не сдастся. Пруст не связывал его. И не бросал одного на несколько дней. Но ощущения были теми же. Четыре стены кабинета размывались и деформировались. Это больше не кабинет. Больше не безопасное место. Кресло под ним словно привинтили к полу, в воздухе все еще витал призрачный запах пота, крови и затхлого, несвежего дыхания. Паника сдавливала горло. — Я не могу, не могу, не могу… Пруст выдохнул, тяжело и медленно. Он обернулся, выражение его лица стало пугающе мягким. — Ты только что сам сказал, что не хочешь, чтобы я тебе помогал. Нил все еще не мог пошевелиться. Его тело содрогалось, перед глазами все плыло, и он знал — знал — что он жалкий, что он лузер, что он обязан быть сильнее. Он переживал и худшее. Он терпел и худшее. Но как только Пруст сделал шаг назад, в груди у Нила будто бы что-то сжалось и разорвалось. — Не оставляйте меня, — прохрипел он еле слышно. В горле жгло. В глазах жгло. — Пожалуйста. Пожалуйста… Глубоко внутри поселился стыд, смешанный с удушающей потребностью, подступающей к горлу. Ему противно было слышать собственные слова, вырывающиеся изо рта, грубые и нефильтрованные. Противно было слышать, как срывался голос, противно от того, как его предавало собственное тело, пресмыкаясь, словно раненый зверь, умолявший о помощи. Но он не мог остановиться. Ему нужно было… он даже не знал, что именно. Пруст вздохнул, слегка покачав головой. Но когда он снова подошел к Нилу, нагнувшись над его стулом, его руки были твердыми, а голос — терпеливым. — Хорошо, — пробормотал он. — Я здесь. Он опустил руки на предплечья Нила и сжал их, крепко, но не слишком сильно. — Повторяй за мной. Напряги. Нил попытался. Тело было вялым и не слушалось. Пруст направлял его твердыми, но осторожными прикосновениями, скользил по предплечьям, вниз к кисти, нежно надавливая на пальцы, пока Нилу не удалось сжать их в слабый кулак. — Хорошо, — сказал Пруст. — Еще раз. Постепенно дыхание Нила начало выравниваться. Мышцы расслаблялись, напряжение в груди постепенно ослабевало. Паника все еще таилась за краешком подсознания, но больше не грозила поглотить его целиком. Все должно было прекратиться. На этом все должно было прекратиться. Но не прекратилось. Нил повторял одну и ту же фразу голосом едва ли громче шепота, то и дело срывающимся: — Не уходите. Пожалуйста, не уходите. Пруст медленно выдохнул. Он поднял руку и погладил Нила по спине. Плавным, методичным движением, словно успокаивал напуганное животное. — Я не уйду, — сказал он. Затем он снова осторожно потянулся к Нилу и пересадил его со стула к себе на колени. Нил сперва напрягся. А потом растаял. Его измученное тело обмякло, руки бездумно легли Прусту на плечи. Это был инстинкт. Это была потребность. Его не держали на руках много лет. Ни разу с тех пор, как его мать была жива. Ни разу с тех пор, как она шептала ему в волосы нежные слова утешения, прижимая его к груди, слишком маленького, чтобы понимать, почему их жизнь проходит в бегах. От Пруста пахло лосьоном после бритья. Чем-то резким и чистым, чем-то надежным. В голове у Нила все еще крутился хоровод мыслей, эмоции спутались и истрепались. Он не должен быть здесь. Ему здесь не место. Но он не мог пошевелиться. Не мог заставить себя встать. Он так сильно устал. Пруст медленно, уверенно и терпеливо гладил его спину. — Ты в безопасности, — пробормотал он. — Я тебя не оставлю. Нил прижимался к нему и дрожал. Его разум будто бы разрывался на две части: одна часть вопила и требовала срочно уходить, другая слишком устала, слишком жаждала комфорта и велела расслабиться. Голос Пруста был тихим, успокаивающим. — Все в порядке, Нил. Я держу тебя. У Нила жгло в глазах. Он прижался лбом к плечу Пруста, вцепившись пальцами в ткань его пиджака. Это все как-то неправильно. Здесь что-то не так. Но, боже, как же это было приятно. Пруст продолжал неторопливо и размеренно гладить его по спине. — Я тебя не оставлю, — повторил он. — Я никогда тебя не оставлю. Нил судорожно вздохнул. Эти слова задели что-то, глубоко погребенное внутри, под покровом многих лет, потраченных на выживание. Они должны были успокоить. Должны были вселить в него чувство безопасности. Но этого не произошло. Он не знал почему. Он не мог понять, было ли это вызвано его паранойей, его собственным переебанным мозгом, или же здесь было на самом деле что-то ужасно неправильное. Его пальцы дрогнули. Рука Пруста, лежащая на спине, крепко прижимала его к себе, удерживая на месте. Нил был слишком измучен, чтобы вырваться. Слишком измучен, чтобы бороться. Когда Пруст прошептал: «Я никогда тебя не оставлю», слова тяжким грузом легли ему на грудь. И впервые Нил не мог понять, что это — обещание… Или угроза.