Abram, My Dear (I’ll Find You)

После инцидента на прошлом сеансе доктор Пруст, вопреки своим обещаниям не оставлять Нила, забыл про него на целых два дня, прежде чем снова вызвать к себе в кабинет. Но это было даже к лучшему. Ему нужно было время все обдумать. Пруст вызывал у него помутнение в мыслях и чувство, будто земля уходит из под ног. Ему это не нравилось. Ему было легче с ровесниками. Эндрю был хорошим. Нил читал все лучше и лучше, мог самостоятельно прочесть книжки с картинками, и даже справился с Боб Букс, которые показались ему скорее насмешкой, чем реально хорошим пособием. Он даже прочитал Эндрю целый рассказ вслух. Бóльшую часть он не понял, но все же это был прогресс. Однако Нилу нужно было это предвидеть. Ему ничто и никогда не давалось легко. После двух дней покоя Пруст снова за него взялся, увеличив количество сеансов и делая вид, будто в тот раз ничего не случилось. Нил не задавал вопросов. Просто делал, как ему велели. Одним из новых дополнений к терапии стали упражнения на заземление. Пруст настаивал как минимум на двух сеансах в день, а иногда и на трех, если считал нужным. Один сеанс был посвящен стратегиям преодоления травм. Другой был предназначен для «проработки». Пруст хотел, чтобы Нил прошел через свою травму, облек в слова то, что, по его мнению, даже не помнил. Нил не хотел это обсуждать. Кое-что из произошедшего в подвале уже было для него утеряно, заблокировано собственным мозгом, решившим, что лучше это забыть. А те вещи, которые он все же помнил… Хотел бы забыть сам. Он отчаянно желал начисто стереть из памяти все свое детство. Но Пруст не сдавался. — Ты — бомба замедленного действия, Нил, — сказал ему Пруст однажды на дневном сеансе. — Чем комфортнее становится твоя жизнь здесь, тем больше риск, что нахлынут воспоминания. И что потом? У Нила скрутило живот. Он не хотел об этом думать. Не хотел вспоминать. Но мысль о том, что собственное тело может предать его в любой момент, что воспоминания могут вырваться на поверхность без его разрешения, — этого было достаточно, чтобы заставить его пульс участиться. Пруст, должно быть, заметил это, и слегка наклонился вперед, продолжая озвучивать свою мысль мягким, вкрадчивым голосом. — Вот почему мы это делаем. Я хочу, чтобы ты был готов. Если ты не будешь готов, если ты не научишься смотреть в глаза тому, что с тобой случилось, это застанет тебя врасплох. И я не хочу этого, Нил. Я не хочу, чтобы ты страдал еще больше. — Не думаю, что я… — Нил с трудом сглотнул, ерзая в кресле. — Что не думаешь? — Пруст внимательно посмотрел на него и наклонил голову. Нил выдохнул через нос, злясь на себя за нерешительность. — Не думаю, что смогу. На лице Пруста мелькнула легкая, понимающая улыбка, словно именно такого ответа он и ожидал. Он потянулся вперед, достаточно медленно, чтобы Нил осознал это движение, и обхватил ладонями его лицо. Его пальцы были прохладными, что резко контрастировало с жаром, разгорающимся у Нила под кожей. — Эй, — тихо произнес Пруст. — Отнесись к моим словам серьезно. Если вдруг случится приступ, я буду рядом. Не волнуйся. Я же говорил, что не оставлю тебя, так ведь? Он провел большим пальцем по щеке Нила — жест, который должен был утешить, но вместо этого вызвал в нем медленно нарастающую тревогу. — В одиночку ты не справишься, — продолжил Пруст, понизив голос, словно делился секретом. — Но я тебе помогу. У Нила перехватило дыхание. Эти слова, тяжелые и теплые, сдавливали грудную клетку, словно тиски. Он хотел отказаться. Он хотел отвернуться. Но он распадался на куски, вновь и вновь. Приступы продолжались. Тело переставало его слушаться, и когда это происходило, он попадал в ловушку самого себя. Ему нужна была чья-то помощь. Ему нужна была помощь Пруста. — Ты мне доверяешь? — спросил Пруст. Нил кивнул, потому что это было проще, чем спорить. — Хорошо. Вот и хорошо, — улыбнулся Пруст. Его большой палец замер на щеке Нила, после чего он убрал руку, и Нил вдруг слишком остро ощутил ее отсутствие. — А теперь давай попробуем новое упражнение. — Какое упражнение? — Нил сглотнул. — То, которое поможет тебе все проработать, — сказал Пруст, доставая что-то из ящика стола. Он вытащил небольшой тряпичный мешочек и развязал веревочку, высыпав на стол горсть темных камней. Гладко отполированные, они напоминали те, что можно было найти в магазине эзотерических товаров. Нил уставился на них, чувствуя, как внутри поднимается неясная тревога. Пруст взял камешек и покатал его между пальцами. — Это упражнение на заземление. Каждый камень будет символизировать воспоминание. Я хочу, чтобы ты взял один их них и позволил себе погрузиться в него. Позволил себе вспомнить. У Нила пересохло в горле. — Я не хочу. — Я буду защищать тебя, — Пруст терпеливо выдохнул. — Я не могу, — Нил помотал головой. — Можешь. Пруст взял ладонь Нила и сжал ее, крепко, но не грубо. Он поднес ее к столу, заставив обхватить пальцами один из камней. Едва кожа коснулась прохладной гладкой поверхности, Нил отшатнулся. Грудь сдавило, в горле появился комок. То ли всему виной был момент, то ли камень, то ли тяжелая рука Пруста, но Нил погрузился в воспоминания. Не полностью, нет. Но достаточно. Подвал. Он увидел бетонный пол. Мерцающий свет. Тени. Мелькнуло что-то острое — ножницы? Клинок? Руки. Запах антисептика. Человек в маске. В маске клоуна, с жуткой гротескной ухмылкой. Его пальцы невольно дрогнули от фантомного ощущения чего-то наполовину забытого. В кожу впилось острие, которое должно было вызвать боль, но ее не последовало. А потом смех. Не его. Их. Нил дернулся, уронив камень. Дыхание стало прерывистым, пульс участился. Он ударился спиной о стену, сам того не осознавая, а потом сжался в комок, крепко обхватив колени руками. Пруст что-то говорил, но он не понимал ни слова. Он не мог этого сделать. Он не мог… Нил вздрогнул, почувствовав чью-то руку на своей. Но Пруст не стал хватать его или тянуть. Он просто присел рядом, достаточно близко, чтобы успокоить его, но недостаточно, чтобы закрыть ему путь к отступлению. — Ты в порядке, — тихо и спокойно произнес Пруст. — Возвращайся, Нил. Просто дыши. У Нила все еще сдавливало грудь, а голова гудела от обрывков воспоминаний, но он попытался. Он зажмурился, сосредоточившись на ощущении твердого пола под своими ногами, прохладного воздуха, обдувающего разгоряченную кожу. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем белый шум в голове начал утихать. — Хорошо. Вот и хорошо, — с облегчением выдохнул Пруст. Нил не мог говорить. Голос словно застрял в глотке. Пруст какое-то время молчал, а потом осторожно положил руку Нилу на плечо. — На сегодня все, — сказал он. — Завтра попробуем еще раз. Пальцы Нила дрогнули на коленях. Он не хотел делать этого снова. Но он не сказал «нет». Он просто молча сидел и таращился на камень, валяющийся на полу у противоположной стены, зная, что завтра Пруст снова заставит его поднять.

* * *

Как он и предполагал, на следующем сеансе Пруст снова начал давить на него. Нил сидел напротив, обхватив себя руками и впиваясь ногтями в рукав. Те же вопросы. Те же требования. — Что ты помнишь про подвал? — мягко, но настойчиво спросил Пруст. — Я не помню, — пробормотал Нил. Пруст выдохнул через нос, не то чтобы раздраженно, но близко к этому. — Нил, в твоей карточке подробно описано, в каком состоянии тебя обнаружили. У Нила скрутило живот. Отвратительное предчувствие засело глубоко внутри еще до того, как Пруст это произнес. — Были явные следы сексуального насилия, — размеренно, бесстрастно и отстраненно продолжал Пруст. — В медицинских отчетах говорилось про обширные разрывы, анальное кровотечение… — Прекратите, — заикаясь, прохрипел Нил. Пруст не прекратил. — Это не то, что просто так забывается. Нил помотал головой. — Я ничего не помню, — настаивал он тихим, срывающимся голосом. Он сильно напрягся, дыхание стало поверхностным. Ощущение было таким, будто он стоял на краю пропасти, балансируя, чтобы не упасть. Пруст задумчиво промычал, а затем слегка наклонился вперед. — Ты что-то помнишь. Даже если не хочешь этого. Нил стиснул зубы. Он не собирался вспоминать. Но тут Пруст открыл ящик стола и достал небольшую деревянную шкатулку. Он поставил ее на стол и бережно снял крышку. Внутри лежали гладкие, отполированные камешки разных цветов и размеров. Нил напряженно таращился на них. — Давай попробуем кое-что новое, — сказал Пруст, словно они не делали этого буквально вчера. — Нет, — выпалил Нил. Пруст почти не отреагировал. Вместо этого он взял камень — гладкий, насыщенно-черный — и покатал его между пальцами. — Я знаю, тебе трудно. Но твое тело помнит. Тебя просто нужно к этому подтолкнуть. Нил перевел взгляд на дальнюю стену. — Я же вам сказал, я не помню. Пруст повертел камешек в ладони и протянул ему. — Я хочу, чтобы ты взял камень и попробовал мысленно туда вернуться. Думай про подвал. Постарайся вспомнить. Нил содрогнулся. Рука сжалась в кулак, уперлась в ребра. Он заставлял себя оставаться в настоящем, оставаться в сознании. — Я не хочу. Пруст наклонил голову, словно изучая его. Затем взял Нила за запястье, крепко, но не больно, и направил его руку к поверхности стола. Гладкий камень показался слишком холодным по сравнению с разгоряченной кожей. — Ты сможешь, — пробормотал Пруст мягко и убедительно. — Сейчас ты в безопасности. В воздухе что-то витало — что-то новое. Нил попытался сопротивляться, попытался вырвать руку, но Пруст крепко его держал. А потом… Это началось. В животе резко потянуло вниз. Сердце сжалось. Зрение затуманилось. Дыхание перехватило в горле. Он больше был не здесь. Он был там. Снова под землей. Снова в подвале. Было холодно. Кожу покалывало, но он не дрожал. Он быстро понял, что дрожь сводит их с ума. Слишком яркий свет бил прямо на него, отбрасывая на стены грубые тени. В углу стояла камера, ее маленький красный огонек мерцал в темноте. Он всегда там был. Всегда наблюдал. Были слышны чьи-то голоса. Далекие, приглушенные. Он не знал, кому они принадлежат, но знал, что лучше не смотреть. Женский голос. Грубый, отстраненный. — Кто-нибудь знал, что она была беременна? Другой голос. Более глубокий. Знакомый. Натан. — Никто не знал. Никаких документов. Для всего мира этого ребенка не существует. Пауза. — Идеально, — сказала женщина. У Нила — нет, не Нила, а ребенка на столе — не было имени. Он не был человеком. Он был Проектом А. Так его называли. И это всё, чем он был. Экспериментом. Ничем более. Ему было три года. Малыш. Слишком мал, чтобы понимать. Слишком мал, чтобы знать, что происходит. Но не слишком мал, чтобы чувствовать… Холод стола на коже. Тяжесть рук на себе. Растяжение, жжение и невыносимую боль. Маска — ужасная, улыбающаяся, злая. Камера. Голос, бормочущий о сборе данных. Острая, жгучая боль. Нил охнул, вырываясь из воспоминаний, но не отключился. Он все еще застрял там наполовину, прошлое липло к нему, как масло, густое и удушающее. Пруст внимательно наблюдал за ним. — Что ты видел? Нил потряс головой, пытаясь развеять туман, пытаясь вернуться в себя. — Ничего. Я ничего не видел. — Ты лжешь, — Пруст сжал губы. Нил вздрогнул. Пруст вздохнул и положил перед ним еще один камень. Поменьше. Темно-зеленый, почти черный. — Попробуй еще раз. Пальцы Нила дрогнули. Он знал, что произойдет, если он прикоснется к нему. Он не хотел. Не хотел больше это видеть. Он хотел остаться здесь. В настоящем. В безопасности. Но Пруст ждал. И Пруст был терпелив. А Нил… Нил был слаб. Он сжал пальцами камень.

* * *

В этом воспоминании он был старше. Над ним стояла женщина в маске. В маске клоуна — красные губы, оскаленная улыбка, слишком яркие глаза. Маска, призванная развеселить. Но эффект был противоположным. Он был связан. Камера была включена. На свету блеснул скальпель. — Проект А, — равнодушно пробормотал голос. — Давай посмотрим, что тут можно сделать. Боль. Жгучая, обжигающая боль. Его палец. Его безымянный палец. Отреза́ли. Это не было быстро — не ровный надрез, не милосердие. А медленный. Точный. Процесс. Его крик застревал в горле. Он потерял сознание, прежде чем все закончилось. На следующий день он очнулся с перевязанной рукой. Палец был на месте. Пришитый, опухший и онемевший. Камера все еще мигала в углу. А маска улыбалась.

* * *

Нил с судорожным вздохом вынырнул в реальность. Резко вскинул руки, прикрывая рот. Все тело сотрясала крупная дрожь. Он не осознавал, что плачет, пока Пруст не вытер слезы с его щек. — Ну вот, — пробормотал Пруст. Его большой палец задержался на щеке чуть дольше, чем следовало. — Ты очень хорошо справляешься. Нил зажмурился. Ему хотелось оттолкнуть его. Хотелось убежать. Но он не мог пошевелиться. Конечности налились свинцом. Голова кружилась. Пруст вложил ему в ладонь еще один камешек. — Еще раз, — прошептал он. Нил не хотел. А он хотел. И это началось снова.

* * *

Нилу было десять, когда он впервые стал настоящим. До этого он был всего лишь Проектом А. Ни имени, ни личности. Всего лишь эксперимент в подвале, который можно было изувечить и собрать заново. Но когда мать совершила побег, взяв его с собой, она дала ему нечто большее, чем просто свободу. Она дала ему имя. — Абрам, — прошептала она однажды ночью, укладывая его на бугристую кровать в мотеле и приглаживая ему волосы дрожащей рукой. — Вот кто ты теперь. Вот кем ты всегда был. Абрам. Поначалу имя ощущалось странно, как рубашка с чужого плеча. Но чем чаще она его повторяла, тем реальнее оно казалось. Тем реальнее казался он сам. В подвале было холодно и стерильно, но внешний мир казался оглушительным. Он никогда не видел столько ярких цветов вокруг: неоновые вывески на заправках, сине-красные огни полицейских машин, припаркованных на обочине, золотистое сияние круглосуточных забегаловок с фастфудом. Он никогда раньше не видел океана. Однажды они несколько часов ехали вдоль побережья, и Мэри показала ему, как набегают друг на друга волны, как свет преломляется на поверхности воды, словно россыпь алмазов. Она разрешила ему самому выбрать себе одежду. Обувь. Зубную щетку, которая на этот раз принадлежала ему, а не была подарена каким-нибудь человеком в маске в целях заснять на видео очередное извращенное развлечение. Он научился считать деньги, и даже немного читать — ровно столько, сколько нужно, чтобы заказать еду, — а еще смотреть людям в глаза без инстинкта отвернуться. Конечно, он до сих пор боялся. Все время. Но впервые в жизни он стал кем-то. А потом отец нашел их. Натан Веснински не был человеком. Он был силой. Тенью, нависшей над миром. Удушающим присутствием, шепотом во тьме, неизбежным концом. Нил — нет, Абрам — пытался бежать. Мать кричала, велела ему бежать. Но он не смог уйти далеко. В тот момент, когда отец поймал его, Нил понял, что все кончено. Он приготовился к кулакам, к боли, к жестокому насилию, от которого ломаются кости и по телу расцветают синяки. Но Натан не стал его бить. Просто вложил Нилу в ладонь что-то холодное. Нож. Нил понял, что это значит, еще до того, как отец успеть заговорить. — Сделай кое-что полезное, — сказал Натан. Мэри рыдала. Пальцы Нила дрожали. В глазах помутнело. Нет. Он не может… не будет… не хочет… НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ

* * *

Нил охнул и дернулся вперед. Он очнулся, но не до конца. Он часто и поверхностно дышал, паника сжимала грудь, легкие, горло. Кожа горела огнем и была холодной одновременно. Живот скрутило спазмом. Пруст все еще стоял перед ним, все еще наблюдал, но Нил видел только руку отца, крепко сжимающую нож. Его руки не были чисты. Его руки… Нет. Нет. Нет. Гладкий камень все еще лежал на ладони, связывая его с воспоминанием. Он бросил его. Камень со стуком ударился о стол Пруста, отскочил от деревянной столешницы и покатился на пол. Пруст даже не вздрогнул. Он вообще не двигался. Просто смотрел. А потом Нил побежал. Его кресло заскрежетало по полу, когда он оттолкнулся от стола и, пошатываясь, на нетвердых ногах ринулся к двери. Казалось, все его тело разваливалось на части, каждый мускул был напряжен до предела. Позади него раздался голос Пруста. Спокойный. Непоколебимый. Как будто он только этого и ждал. — Сеанс прошел очень тяжело, — плавно проговорил Пруст, позвав медсестер и санитаров. — Он наконец начал мне доверять, и воспоминания возвращаются к нему. Едва Нил успел сделать два шага по коридору, как его схватили. Сильные руки вцепились ему в плечи, сжимая до синяков. Он попытался вырваться, но тщетно. Он слышал голоса, спокойные и ободряющие, но они не обращались к нему напрямую. Они говорили о нем, будто его тут не было. — Он достиг большого прогресса, — сказала одна из медсестер с благоговением в голосе. — Да, просто сейчас ему нужно немного помочь, — согласилась другая. Пруст вздохнул, и в этом вздохе послышалось показное сожаление. — Я очень хочу, чтобы ему стало легче, — сказал он. — Он так сильно страдает. Нил начал сопротивляться еще сильнее. Перед глазами все плыло, пульс грохотал в ушах. Тело заклинило на реакции «бей или беги», но бежать было некуда. Он должен был вырваться. Он должен был… — Тсс, Нил, — пробормотал Пруст, подходя ближе, но вне пределов досягаемости. — Ты сейчас слишком перегружен. Тебе надо отдохнуть. Нил яростно мотнул головой. — Нет… нет, я не… я просто… — Все хорошо, — успокоил Пруст. — Я побуду здесь, с тобой, пока ты не проснешься. Нил почувствовал острый укол в руку. По венам разлилось что-то холодное. Конечности отяжелели. В глазах начало темнеть. Нет, нет, нет… Все погрузилось во тьму.

* * *

Проснувшись, Нил почувствовал что-то не то. От седативных средств тело казалось вялым и отяжелевшим. Голова пульсировала, во рту пересохло, а конечности плохо слушались. Стерильные белые стены палаты наблюдения были словно покрыты дымкой, но даже сквозь нее он безошибочно понял, где находится. И безошибочно понял, кто его сюда положил. Заметив, что он пошевелился, стоявшая у двери медсестра тихо произнесла: — Доктор Пруст тебя ожидает. Нил моргнул, дезориентированный — мозг все еще было в тумане от того, что ему вкололи. Но как только она взяла его за руку, чтобы помочь встать, он инстинктивно отпрянул. Медсестра замялась, но не стала настаивать. — Тебе стоит сходить к нему, — ласково произнесла она. — Он беспокоился о тебе. Нил не знал, что с этим делать. Когда его проводили обратно в кабинет Пруста, голова еще кружилась. Едва он вошел, Пруст оторвал глаза от стола и посмотрел на него. Его обычный строгий взгляд смягчился, превратившись в нечто почти… извиняющееся. Нил не знал, чего ожидать — может, еще одной нотации, или еще одного раунда этих чертовых камней, — но Пруст лишь вздохнул и жестом пригласил его сесть. Нил колебался. Он все еще был на пределе, тело трясло от последствий панической атаки. Он не хотел здесь сидеть. Не хотел разговаривать. Но затем Пруст сделал то, чего никто никогда не делал. Он извинился. — Прости, Нил, — тихо произнес Пруст, сложив ладони вместе. Его голос звучал ровно, размеренно, но вместе с тем искренне. Открыто. — Я слишком сильно на тебя надавил вчера. Нил замер. Его сердце до сих пор колотилось, но теперь уже совсем по другой причине. Никто и никогда перед ним не извинялся. Ни отец. Ни санитары, которые грубо с ним обращались. Ни врачи, которые изучали его вдоль и поперек, словно образец под стеклом. И уж точно не те мужчины в костюмах. Нил не знал, что ответить. Он просто смотрел на Пруста, ожидая, что тот непременно сделает какую-нибудь оговорку, и тогда выяснится, что Нил все не так понял. Но Пруст продолжал смотреть на него открытым, нечитаемым взглядом. — Я просто очень сильно волновался, — продолжил Пруст, понизив голос, словно разговаривал не с Нилом, а с самим собой. — Тебе плохо, Нил. Ты притворяешься, что это не так, но я вижу. Я вижу тебя насквозь. Что-то в этих словах вызвало у Нила волну неприятной дрожи. Он не хотел, чтобы его видели насквозь. Он не хотел, чтобы его понимали. Наоборот, хотел запечатать все это внутри, замуровать за стенами, которые выстраивал всю свою жизнь. Но Пруст… Пруст смотрел на него не как на проект, требующий доработки. Он смотрел на него так, будто ему не все равно. — У меня когда-то был брат. Нил моргнул и вздрогнул от внезапной перемены темы. Пруст откинулся на спинку стула и отвел глаза. — Он был во многом похож на тебя. Тихий. Умный. Упрямый, — на его губах мелькнула безрадостная улыбка. — Он пережил кое-что ужасное. Он никогда об этом не рассказывал. Никогда никому не позволял ему помочь. Нил сглотнул, и желудок неприятно скрутило. Пруст медленно выдохнул, его взгляд стал мрачным и усталым. — Он покончил с собой. Слова повисли в воздухе удушающей петлей. Нил не знал, что сказать. Он даже не знал, можно ли тут вообще что-то сказать. Пруст долго молчал, прежде чем наконец снова взглянуть на Нила. — Я не хочу, чтобы это случилось с тобой, — признался он еле слышно. — Я не хочу тебя потерять. У Нила сжалось сердце. Он так долго бежал, так долго пытался выжить, что ни разу не задумывался о том, что значат эти слова. Никто никогда раньше не говорил ему, что не хочет его терять. Не так, как сейчас. Не так, словно это было правдой. Пруст слегка наклонился вперед, не отводя глаз. — Ты еще не все вспомнил. Но обязательно вспомнишь. И если ты не посмотришь своим воспоминаниям в лицо, они рано или поздно тебя уничтожат. Нил хотел возразить. Хотел поспорить с этим. Но правда была в том, что он уже чувствовал себя наполовину уничтоженным. Он слишком долго притворялся, что прошлое нереально, что оно его не настигнет, но Пруст был прав. Воспоминания подкрадывались против его воли. Что будет, если он не научится их контролировать? Что, если они начнут контролировать его? — Я знаю, это тяжело, — сказал Пруст, и его голос вновь стал теплым, ободряющим. — Но я помогу тебе с этим справиться. Я же обещал, что не оставлю тебя, так ведь? Нил едва осознал, что кивнул, после чего Пруст довольно улыбнулся. — Иди сюда, — пробормотал Пруст. Нил колебался. Все его тело словно покалывало, нервы были оголены и натянуты. Он хотел, чтобы его утешили, но не знал, как это, не знал, что делать с той частью себя, которая жаждала нежности, безопасности. И все же, когда Пруст похлопал по своим коленям, Нил обнаружил, что идет к нему, сам не понимая, зачем. Прижавшись к Прусту, он почувствовал его тепло — мерное дыхание, крепкие, но не давящие объятия. Это должно было быть странно. Но не было. Это было приятно. Нила никогда раньше так не обнимали. Нежно. Без подтекста. Рука Пруста медленно, успокаивающе гладила его по спине, и Нил закрыл глаза, позволяя себе тонуть в этом ощущении. — Ты в безопасности, — прошептал Пруст ему в волосы. — С тобой ничего не случится, я не позволю. Нил хотел верить ему. Хотел верить, что хоть раз в жизни сможет просто положиться на кого-то. — Ты ведь знаешь, что тоже не оставишь меня, — выдохнул Пруст, чуть крепче прижимая его к себе. Нил моргнул, и что-то тревожное заворочалось в груди. Голос Пруста стал тише, даже нежнее, но в нем чувствовалась нотка напряжения. — Я тебе нужен, так ведь? — прошептал Пруст, прижимаясь подбородком к макушке Нила. Нил не сразу, но все же медленно кивнул. Пруст одобрительно замычал, прижимая его ближе к себе. — Мой мальчик. Нил почувствовал, как эти слова тепло и уютно обволакивают душу. Пруст был прав. Он нуждался в нем. И он никуда не денется.

* * *

Несмотря на все это — терапию и Пруста — Нилу не позволяли отлынивать от учебы. Кроме того, ему даже назначили больше индивидуальных уроков с мистером Кэллоуэем с целью подтянуть его навыки, чтобы ему было легче успевать на групповых занятиях в рамках образовательной инициативы. Это было неплохо. Или, по крайней мере, должно было быть неплохо. Дела у Нила становились лучше, хоть и не сразу. Он начал читать более бегло, чем когда-либо прежде, хотя все еще не дотягивал до желаемого уровня. Теперь у него получалось прочесть вслух целые предложения без запинок, а иногда, если хорошенько сосредоточиться, и целые абзацы. Эндрю помогал ему в этом. Не то чтобы Эндрю когда-либо называл это помощью, но он хотя бы слушал. А это уже что-то. Но это было совсем другое. Эндрю был терпелив, чего не скажешь о Кэллоуэе. Эндрю было все равно, если Нил запутается. Эндрю было все равно, если Нил будет думать над одним словом пять минут. Эндрю ничего от него не ждал. Мистер Кэллоуэй ожидал прогресса. Нил чувствовал это — растущее нетерпение каждый раз, когда он затыкался, глубокие раздраженные вздохи, и то, как Кэллоуэй нервно стучал пальцами по столу, когда Нил делал слишком долгие паузы. Нил таращился на страницу перед собой — буквы плыли, сливались, ползли по полям, словно живые. Его пальцы нервно подергивались на столе. Сосредоточиться. Нужно сосредоточиться. — Еще раз, — скомандовал Кэллоуэй, постукивая по тетрадке ластиком карандаша. Нил пытался. В горле образовался комок, закрывший его наглухо. Язык казался слишком толстыми и неповоротливым. Он знал эти слова — он читал их раньше сам, слышал их от Эндрю, когда тот читал ему, медленно и размеренно. Но сейчас они перепутались. Сейчас они превратились в полную бессмыслицу. Сердце бешено колотилось. Все в порядке. Он в порядке. — Нил, — слегка раздраженным тоном позвал его Кэллоуэй. — Ты уже читал это слово десять минут назад. Что это за слово? Нил впился ногтями в ладонь. Он чувствовал, как начинают гореть лицо и грудь, чувствовал, как мир начинает схлопываться. — Это… — Нил сглотнул. Напряжение пульсировало за веками. — Это… Мистер Кэллоуэй резко и нетерпеливо выдохнул. — Мы ничего не добьемся, если ты не будешь стараться. Сосредоточься. Это не сложно. Нил вздрогнул. Слова обрушились на него тяжелым давящим весом. Это не сложно. Его отец сказал однажды то же самое, стоя над ним и глядя на его бесполезные, дрожащие руки, зависшие над клавиатурой. Это не сложно. Но это было сложно. Воспоминания нахлынули прежде, чем он успел их остановить. Холодный железный стул, тусклый свет подвала, слабое жужжание работающей камеры. Длинная тень, которую отбрасывала на пол фигура отца. В тот день Натан держал в руках книгу. А потом нетерпеливо сунул ее ему. Нил пытался, изо всех сил пытался читать, но не смог. Слова путались. Отец с отвращением посмотрел на него, а потом… Боль. Щелчок выключателя. Наказание за провал. Нил часто задышал. Он больше был не в классе. Он был там, в подвале, запертый в собственном теле, которое снова его подвело, снова не смогло сложить буквы в слова. Пульс стучал как молот, отбивая дробь в ушах. Это несложно. Просто надо сосредоточиться. — Ты даже не стараешься, — пробормотал мистер Кэллоуэй, потирая лоб и со вздохом захлопывая тетрадь. Нил не мог вдохнуть. Его пальцы нащупали ближайший предмет — точилку для карандашей. Он сжал ее сильнее. Это было слишком. Он не мог это контролировать. Воспоминания не прекращались. Поэтому он сделал единственное, что мог. Он замахнулся. Острый край пластикового корпуса ударил прямо в висок, отчего в черепе вспыхнула боль. — Нил, что за… Комната закружилась. Мистер Кэллоуэй вскочил, с громким скрежетом отодвигая стул. Нил почти не заметил этого. Почти не слышал панические крики учителя. Он снова сжал точилку, так крепко, что побелели костяшки пальцев, и ударил себя еще раз. Ему нужно было это остановить. Ему нужно было прекратить эти воспоминания. Он едва услышал топот ворвавшихся людей, едва почувствовал, как предмет выдернули у него из рук, едва осознал, что лежит, прислонившись к столу, с головокружением, с пульсирующей болью в виске, куда он себя ударил. Все казалось приглушенным. Далеким. Сработало. Воспоминания прекратились.

* * *

Нил очнулся в лазарете. Голова раскалывалась, за глазными яблоками пульсировала тупая боль. В палате стоял острый насыщенный запах антисептика. Голова была перевязана. Руки налились свинцом. Внутри он ощущал пустоту. Он был не один. Рядом с непроницаемым выражением лица сидел Пруст. Казалось, он… беспокоился. Но было что-то еще, что-то, плавающее на поверхности, чего Нил никак не мог уловить. — Нил, — тихо сказал Пруст. — Ты всех сегодня напугал. Нил уставился в потолок. Не стал отвечать. — Я думал, тебе уже лучше, — продолжил Пруст, слегка наклонив голову. — Ты обещал мне, что будешь в порядке. Что не оставишь меня. Но ты пытаешься уйти. Пальцы Нила дрогнули. Пруст вздохнул, и в его голосе послышались печальные нотки. — Ты же видишь, что происходит, да? Ты ведь умрешь, Нил. Разве ты не понимаешь? Холодная дрожь прошила позвоночник. Нил медленно повернул голову, наконец встретившись взглядом с Прустом. — Ты зациклился, — пробормотал Пруст. — Ты продолжаешь делать это с собой. Ты думаешь, что можешь с этим справиться, но это не так. Ты теряешь контроль, и однажды это тебя убьет. У Нила перехватило дыхание. Нет. Он слишком многое пережил. Слишком долго и упорно боролся. Его мать умерла, чтобы дать ему шанс спастись, и он выжил. Если он сейчас развалится на части — если он проиграет эту битву — ради чего тогда все это было? Он ощутил спазм в груди. И комок в горле. — Ты же этого не хочешь, правда? — ласково спросил Пруст. — Нет, — Нил быстро и отчаянно замотал головой. — Тогда позволь мне тебе помочь, — Пруст вытянул руку и положил теплую ладонь Нилу на колено. Нил зажмурился. Тело задрожало. — Вы сказали, в одиночку я не справлюсь, — прошептал он. Голос дрогнул. — Помогите мне. Как только эти слова сорвались с губ Нила, Пруст в ту же секунду изменился в лице. Он все еще излучал тепло, но теперь к нему примешивалось что-то еще. Удовлетворение. Нил готов был поклясться, что Пруст выглядел довольным. Пруст медленно и ровно выдохнул, поджав губы. — Ты на все готов ради выздоровления? Нил сглотнул. Голова кружилась. — Да, — прохрипел он. — Обещаю. На губах Пруста заиграла нежная, понимающая улыбка. Он медленно погладил Нила по руке, успокаивая. — Я знаю, что мы можем попробовать, — вкрадчиво произнес Пруст. — Поначалу это пугает, но пациенты, которые прошли через это, полностью выздоравливали. Они смогли преодолеть свою травму, наконец-то проработать ее. Нил замялся, внутри поселилось нехорошее предчувствие. — Что это? — спросил он. — Это называется реконструктивная терапия, — улыбнулся Пруст. По спине Нила пробежал холодок. Пруст встал и подошел к двери. Раздался щелчок замка. Затем он закрыл жалюзи. Тревога осела у Нила в животе тяжелым комком. Кожа покрылась мурашками. Он не хотел быть здесь. Не хотел этого делать. Пруст повернулся к нему и посмотрел на него теплым, понимающим и терпеливым взглядом. — Тебе станет лучше, — пообещал он. Нил внезапно понял, что не может вдохнуть. Хотелось сбежать. Но бежать было некуда. Пруст уже давно начал переносить все их встречи в свой кабинет. В кабинетах нет камер. В кабинетах нет камер. Руки Пруста скользнули вниз по талии Нила. Схватились за пояс спортивных штанов. Штаны оказались на полу. Его вжали грудью в койку. Он не видел лица Пруста. Он не видел ничьих лиц. Как сейчас. Как раньше. Нил почувствовал, как между ног хлынуло что-то горячее. Моча. Он был до смерти напуган. Ему было 3. Ему было 4. Ему было 5. Ему было 6. Ему было 7. Ему было 8. Ему было 9. Ему было 11. Ему было 12. Ему было 13. Ему было 14. Ему было 15. Снова и снова, и снова. Все закончилось, и тело Нила осталось лежать на койке — разрушенное, разбитое. Он не мог понять, сколько времени прошло. Пруст начал его вытирать. Если и заметил, что он описался, то не стал это комментировать. Нил не мог плакать. Все, что он мог делать — моргать. Его руку заправили ​​обратно в рукав рубашки. Аккуратно натянули штаны. Как будто ничего не произошло. Как будто он только что не был уничтожен. Он потерял счет времени. Его мир размылся по краям, оцепенел от усталости и чего-то более глубокого — чего-то пустого. Пруст крепко, но нежно обнял его за плечи, тихо и размеренно приговаривая, словно пытался развеять хаос в голове у Нила. — Тсс, все в порядке, — бормотал он, осторожно гладя Нила по спине. — Ты сегодня отлично справился, Нил. Ты добился больших успехов. Нил не чувствовал, что справился. Не чувствовал, что добился успехов. Он чувствовал, будто распадается на мелкие частички, которые валятся сквозь трещины и пропадают в чем-то непостижимом. Пруст отодвинулся ровно настолько, чтобы приподнять Нила за подбородок. Его лицо светилось теплом, уверенностью, чем-то отдаленно похожим на гордость. — Я знаю, это больно, — тихо сказал он. — Но так выглядит исцеление. Ты встречаешь это лицом к лицу, и это самый смелый поступок, который ты можешь совершить. Нил сглотнул, в горле пересохло. Хотелось ему верить. Хотелось верить, что это что-то значит, что боль была не напрасной. Что она — лишь путь к чему-то хорошему. Пруст нежно вытер слезы с лица Нила, задержав пальцы на мгновение дольше, чем следовало. — Ты не должен проходить через это в одиночку, — напомнил он. — Я буду рядом. Я всегда буду рядом. Нилу едва хватило сил кивнуть. Тело ощущалось тяжелым, не способным даже подняться с койки, слишком измотанным, чтобы осознать случившееся. Стук в дверь заставил Нила вздрогнуть. Пруст вздохнул, погладил Нила по голове, а затем встал. Санитары с равнодушными лицами ожидали снаружи. Пруст слегка улыбнулся им. — Сегодня у Нила был огромный прорыв, — объяснил он. — Скорее всего, он будет не в себе несколько дней, но это хороший знак. Он делает большие успехи. Санитары кивнули и подошли к Нилу, чтобы помочь ему встать. Он позволил им — в нем не осталось ни капли борьбы. Конечности слушались, но разум казался далеким, оторванным от собственного тела. Он не помнил, как его отвели в палату, лишь смутно ощущал холодный пол под ногами и далекий, еле уловимый гул голосов. Он сел на край кровати и тупо уставился в стену. Он не мог думать. Не мог говорить. Не чувствовал ничего, кроме непрекращающейся боли под ребрами и невыносимо давящей на него реальности. Ему хотелось исчезнуть. Ему нужно было исчезнуть. Сидя в своей палате, Нил окунулся в единственное безопасное место, которое у него осталось — в полную и абсолютную диссоциацию.