Abram, My Dear (I’ll Find You)

В исследовании, проведенном Национальным центром изучения ПТСР, ученые обнаружили, что у людей, переживших множественные тяжелые травмы в раннем детстве, часто наблюдаются серьезные нарушения памяти. Диссоциация, как отчаянная попытка мозга оградить себя от этого, может создавать пробелы в памяти человека, вырывая оттуда целые годы, словно страницы из книги. Если травма достаточно серьезна — например, длительная изоляция, физическое насилие, систематическое жестокое обращение — разум может расколоться на фрагменты и запечатать их в укромных уголках подсознания, защищая себя от реальности. Но иногда внешний мир все же пробивается сквозь броню, и это часто происходит именно тогда, когда человеку меньше всего этого хочется.

* * *

Воспоминания никогда не возвращались к нему все вместе. Диссоциация — это не просто закрыть глаза и открыть их уже находясь в другом месте. Это не щелкнуть выключателем и не телепортироваться. Это скорее похоже на блуждание в бесконечном густом тумане, поглощающем свет и звук, где время растягивается, искривляется и теряет всякий смысл. Иногда там было тепло. Иногда это было похоже на комнату — пространство, которое он сам выстроил в глубинах своего подсознания, — без дверей, без людей, вообще без всего, кроме тишины. Именно там он провел большую часть детства, свернувшись калачиком, рисуя невидимые узоры на стенах, прислушиваясь к слабым, далеким отголоскам реального мира, но не впуская их. Иногда туман был холодным. Когда стены его разума истончались, когда внешнее слишком настойчиво пыталось туда проникнуть, когда у него не получалось исчезнуть полностью — это было хуже всего. Потому что в эти моменты он оказывался где-то посередине, наполовину внутри, наполовину снаружи, беспомощный, способный только наблюдать. И вот это случилось снова. Нил дрейфовал. Дни то проносились мимо него в мгновение ока, то были похожи на тягучий сироп, наполненный медленными бессмысленными телодвижениями. Он не помнил, как вставал с постели по утрам, но, должно быть, вставал, потому что как-то попадал в столовую, видел перед собой пластиковый поднос, а запах пресной, разварившейся еды вызывал тошноту. Он не помнил, как садился, но, должно быть, делал это, потому что ноги затекали от жестких стульев, а от света флуоресцентных ламп покалывало кожу. Окружающий мир исчез. Почти полностью. Но все же иногда возвращался. В самые тяжелые моменты к нему приходила ясность. Она приходила, когда он просыпался в луже мочи, окутанный густым зловонным запахом, и дрожал всем телом, пока санитары вытаскивали его из простыней, командовали и помогали переодеться. Живот сводило от стыда, но заговорить так и не получалось, поэтому он терпел, позволяя им двигать себя, как марионетку, стелить свежие простыни, вновь и вновь обсуждать произошедшее между собой. Она приходила, когда он ел что-нибудь особенно невкусное — серую, комковатую овсянку утром, настолько отвратительную, что его едва не тошнило, но это заземляло его, и на несколько секунд он вспоминал, где он и кто он. Однако долго это не длилось. Ни разу. Она не приходила, когда он был с Прустом. С Прустом мысли Нила блуждали в совершенно другом направлении. Он помнил все о том, как сидел у Пруста в кабинете, и в то же время — ничего. Словно наблюдал за собой с расстояния нескольких метров, чувствовал чужие руки на своем теле, видел, как его двигают, ставят в нужное положение. Он был там, но его не было. Пруст называл его своей куколкой. Он мог управлять им так, как хотел. Нил неподвижно сидел в комнате отдыха, уставившись на пластиковые шахматы на столе перед собой, и тянущее чувство внутри не отпускало его. Он знал, что должен выбраться. Ему просто нужен был план. Но в этом-то и заключалась проблема, не так ли? Потому что все вокруг — врачи, медсестры, санитары — верили, что Пруст помогает. Они постоянно твердили о том, какого прогресса добился Нил под его влиянием, как далеко он продвинулся. Нил провел достаточно много времени в бегах, чтобы понять: то, что происходит сейчас, — неправильно. Агент Браунинг вдалбливал ему это еще во время содержания под опекой ФБР. То, как Натан с ним обращался, было неправильным. То, как на него смотрели люди из мира его отца, было неправильным. То, как ему приходилось бежать, спасая свою жизнь, — было неправильным. Но ведь существуют же исключения? Иногда вещи, которые обычно недопустимы, должны происходить. Обычно людей нельзя держать взаперти, но его положили сюда, чтобы вылечить. Оказать ему помощь. Что, если в случае с Прустом было то же самое? Что, если он прав? Что, если это тоже должно было помочь ему выздороветь? Он мог бы прямо спросить об этом Пруста, но, очевидно, это бы не сработало. Он мог бы спросить Эндрю, но Эндрю… не было. Не физически, нет. Он все еще был здесь. Наблюдал. Ходил за ним, следил, чтобы он ел, следил, чтобы он не пропал окончательно. Но Нил уже несколько дней отсутствовал. Он был не способен по-настоящему увидеть Эндрю, поговорить с ним, подумать. Нил знал, что Эндрю хочет помочь. Видел, как тот поддерживал его в мелочах — вкладывал карандаш ему в руку, постукивал по бумаге, подталкивал к нему игральные карты. Нил чувствовал это, даже когда был далеко. Но все это не имело значения. Потому что Нил больше не мог понять, где проходят границы реальности. И это пугало его сильнее, чем все остальное.

* * *

День за днем сознание Нила утекало сквозь пальцы — постепенно размывалось, отступало, словно океанский отлив. Но именно сейчас наступил тот долгожданный момент, когда в голове прояснилось. Он ощутил внезапный укол реальности. Почувствовал под собой жесткую виниловую обивку кресла, стерильную прохладу комнаты, приглушенный гул потолочного освещения. Протез натирал, гильза одеревенела от долгого бездействия, но он заставил себя сосредоточиться. Ему нужно спастись от Пруста. Эта мысль ощущалась как проблеск чего-то реального. Она не была похожа на то тягучее, пассивное равнодушие, в котором он плавал последние несколько дней. Это был импульс, инстинкт, пробудивший в нем слабое желание действовать. Пруст, как всегда, внимательно наблюдал за ним. Его лицо выражало легкое беспокойство, но хватка на запястье Нила была достаточно крепкой, чтобы удержать его на месте. Нил смотрел на эту руку, и по коже бежали мурашки. — Ты сегодня ужасно тихий, — пробормотал Пруст. Его большой палец скользнул по запястью Нила, там, где пульс отчаянно бился под кожей. — Ты со мной, куколка? Нил с трудом сглотнул, его разум кричал, требуя пошевелиться. Он слишком долго плавал в тумане, позволяя всему этому происходить с ним. Он должен был что-то сделать — что угодно. Поэтому он двинул рукой, пытаясь вырваться, но Пруст тут же сжал его еще крепче. — Тсссс, — успокаивал он, но Нил заметил огонек раздражения в его глазах. — Ты же знаешь, что лучше не дергаться. Нил попробовал снова. На этот раз сильнее. Он резко отпрянул назад, пытаясь поймать равновесие, встать на ноги — главное, оказаться вне пределов досягаемости, хотя бы на расстоянии вытянутой руки, подальше… Его протез подвел его. Резкая волна внезапной и ослепляющей боли пронзила ногу, когда гильза подвернулась. Он тут же потерял равновесие. С грохотом упал на пол. Боль от удара отдавала в кости, выбивала воздух из легких. — Ох, Нил, — вздохнул Пруст. Не успел Нил опомниться, как к нему тут же подскочили. Санитары ворвались в кабинет, схватили его под руки и помогли встать. Голова кружилась, в ноге пульсировало. Он ненавидел это. Ненавидел то, каким маленьким и слабым себя чувствовал, когда его сажали обратно в кресло, ненавидел то, как Пруст стоял перед ним на коленях, с лицом, полным наигранного сочувствия. — Бедняга, — пробормотал Пруст, бережно гладя Нила по голове, словно тот был хрупким маленьким зверьком. — Ты мог получить серьезную травму. Нил вцепился пальцами в подлокотник кресла. Он больше не смотрел на Пруста. Он смотрел на свой протез, все еще слегка перекошенный там, где крепилась гильза. В голове промелькнул образ отца и слова, которые преследовали его до сих пор: Теперь ты не убежишь. Когда он понял, что сейчас произойдет, его охватил животный ужас. — Думаю, — сказал Пруст, поднимаясь с колен, — что, наверное, пока что будет лучше снять протез. — Нет, — Нил резко вскинул голову. Пруст проигнорировал его, обратившись напрямую к санитарам. — У него тяжелая степень диссоциации, и он склонен к внезапным вспышкам агрессии, даже когда кажется спокойным. Этот случай доказывает, что в его нынешнем положении самостоятельное передвижение опасно. Гораздо удобнее будет с инвалидным креслом, пока мы не убедимся, что его состояние стабилизировалось, и после этого сможем возобновить физиотерапию. — Нет, — снова произнес Нил, на этот раз громче, но его голос утонул в одобрительном бормотании медперсонала. — Вы правы, — сказала одна из медсестер, задумчиво кивнув. — Это ради его же безопасности. Пульс Нила стучал в ушах. — Не надо… — Надо, — мягко перебил Пруст, словно разговаривал с ребенком. — Тебе нехорошо, Нил. Разве ты не понимаешь? У Нила перехватило дыхание. Ему казалось, что он в ловушке. Он задыхался, глядя, как они кивают, как легко соглашаются с Прустом. Он знал, что будет. Знал, к чему все идет. Прямо сейчас они забирали у него возможность сбежать. Рука Пруста легла ему на плечо, слегка сжав его. — Это не наказание, куколка. Тебе просто нужно немного времени, чтобы адаптироваться. У Нила свело живот. Он не хотел адаптироваться. Он не хотел привыкать к этому. Но его никто не слушал. Его никогда никто не слушал. Одна из медсестер присела перед ним на колени, осторожными движениями разрабатывая гильзу, чтобы полностью ее ослабить. Нил с трудом подавил желание вздрогнуть, когда протез осторожно стянули, оставив его беззащитным и беспомощным. Точно таким, каким хотел его видеть отец. Он сжался, мелко задышав, когда медсестры выкатывали его из кабинета Пруста. Он почти не слышал их бормотание, почти не замечал, как смотрит на него Пруст, тепло и сочувственно улыбаясь. Это случилось снова. Он не мог сбежать. Он не мог бороться. И это только подтверждало правоту Пруста. Нил не был уверен, что когда-нибудь сможет отсюда выбраться.

* * *

Первое, что Нил заметил, очнувшись, было движение. Не свое — Эндрю. Его руки двигались с той же небрежной, деловитой легкостью, что и каждый раз, когда он переворачивал карты и клал их на стол. Они снова занимались какой-то фигней — карты, распечатки с заданиями, что-то еще. Нил пока не мог понять. Реальность казалась зазубренной по краям, словно ее разорвали на две половины, а потом медленно, мучительно сшивали обратно. Он не знал, сколько они уже здесь сидят. Он моргнул, заставляя зрение сфокусироваться, и увидел, как Эндрю стучит пальцем по карте перед собой. — Твой ход, — пробормотал Эндрю. Нил опустил взгляд. Игра «Поймай рыбку». В голове постепенно всплывали обрывки правил — пары, совпадения, вытягивание карт из колоды — но мозг еле-соображал, вялый, как желе. Последнее, что он четко помнил, было… Ничего. Ничего, кроме Пруста. Внутри неприятно кольнуло, и он с трудом сглотнул, заставляя себя отогнать эту мысль. Сейчас он здесь, не так ли? Он с Эндрю, в комнате отдыха, между ними лежит колода карт. Это по-настоящему. Это все, что имеет значение. Он потянулся к колоде, и его пальцы слегка задрожали. Эндрю не смотрел на него, но Нил знал — знал — что тот заметил. Повисла пауза. Затем Эндрю выложил следующую карту, ненадолго задержав руку, словно переосмысливал что-то посреди хода. Нил не знал, что его выдало, но Эндрю все понял. Нил попытался сделать вид, будто ничего не происходит, будто он не возвращается в реальность впервые за столько дней, но Эндрю за ним наблюдал. Внимательно наблюдал. — Где ты пропадал? — тихо спросил Эндрю. Нил помедлил с ответом. — Я не знаю. Эндрю задумчиво хмыкнул, будто не поверил ему. Нил таращился на карты, слегка согнув пальцы. В голове до сих пор царил белый шум, мешающий ему ясно мыслить. Он хотел что-нибудь сказать, ему нужно было что-нибудь сказать, но слова не шли с языка. Эндрю понаблюдал за его безмолвными попытками, а потом внезапно вздохнул и сказал: — Знаешь, однажды я пытался рассказать о том, что со мной случилось, какой-то ебаной кукле. Нил резко вскинул голову. Эндрю не поднимал взгляд. Он продолжал смотреть на карты, полуприкрыв глаза, с непроницаемым лицом. Голос его был тихим, отстраненным, словно он говорил не о себе, а о ком-то совершенно другом. — У меня был один психотерапевт, — продолжил Эндрю, переворачивая карту. — Использовал куклу, сделанную из носка. Которая заставляла указать на место, где тебя «трогал плохой дядя». — Его губы слегка скривились, словно воспоминание вызывало отвращение. — Ясное дело, что я бы никогда не произнес это вслух. Нил почувствовал, как в груди сжалось. Он не знал, что ожидал услышать, но точно не это. Он почти не дышал. — Я понимаю, — пробормотал Эндрю. — Ты не можешь об этом говорить. Нил попытался ответить хоть что-то, но горло словно склеили. Эндрю наконец взглянул на него, и между ними пробежало что-то острое. Вопрос. Вызов. Скажи что-нибудь. Попробуй. Нил потянулся пальцами к протезу. Которого не было. — Они отняли ногу, — прошептал он. Брови Эндрю слегка нахмурились, мимолетная тень на секунду омрачила его лицо, прежде чем исчезнуть. Нил сглотнул. — Не… — он с досадой помотал головой. — Не отняли. Сняли. — Кто, — у Эндрю потемнел взгляд. — Пруст, — тихо признался Нил. — Они… они все с ним согласились. Он сказал, что так безопаснее. Сказал, мне нехорошо. Эндрю долго молчал, стиснув зубы и барабаня пальцами по столу. — Думаешь, они не правы? — Я знаю, что они не правы. — Нил помедлил, а затем еле слышно добавил: — Мой отец хотел этого. Эндрю застыл. Нил сжал кулак. Пульс колотился все громче и громче, будто пытаясь заглушить фразу, грозящую сорваться с языка. — Он сказал мне, что я больше никогда не сбегу, — прошептал он. — И теперь это правда. Эндрю никак не отреагировал, но в воздухе повисло напряжение. Дыхание Нила стало поверхностным, он с трудом мог вдохнуть. — Это то же самое, — выдавил он. — То же самое… Эндрю неожиданно наклонился вперед, понизив голос. — Нет, не то же самое. Нил вздрогнул. Эндрю прищурился. — Они сделали это не для того, чтобы держать тебя в ловушке. Они сделали это, потому что ты… — Он замолчал, а потом выдохнул. — Потому что он убедил их, что так будет безопаснее. Они ошибаются. Но это не то же самое. Нил пытался в это поверить. Но каждый раз, закрывая глаза, он слышал голос отца. Эндрю резко выдохнул и отвернулся. Он снова постучал по колоде. — Тяни карту. Нил колебался, но на автомате протянул руку к колоде. Он едва взглянул на цифру на карте, когда клал ее на стол. Эндрю посмотрел на его карту, затем на свою. — Ты выиграл, — объявил он, бросая карту Нилу. — Бери, дурак. Пальцы Нила дрогнули. Затем, не успев толком подумать, он прошептал: — Пруст называет меня своей куколкой. Эндрю замер. Нил едва осознал, что произнес это вслух, что слова вырвались у него сами собой, без спроса. Но назад их было не вернуть, и они тяжело повисли в воздухе. Эндрю не ответил. Практически не изменился в лице. Но его пальцы сжали край стола — единственный видимый признак напряжения. Нил попытался вздохнуть, голова снова закружилась. — Он говорит, что я… я не справлюсь сам. Он говорит… — У него перехватило дыхание. — Он говорит, что помогает мне выздороветь. Эндрю стиснул зубы. — И ты ему веришь? Нил не успел ответить. Потому что в этот момент в комнату вошел он. Доктор Пруст. Как только Нил увидел его, мозг отключился. Ясность ушла. Паника, осознанность, краткий миг просветления — все это потонуло в густом, удушливом тумане. Его плечи вяло опустились. Взгляд упал на стол. Спина инстинктивно сгорбилась в ожидании, что Пруст подойдет ближе. И он подошел. Пруст остановился рядом с ним, положив руку ему на плечо. Его прикосновение было едва ощутимым, но Нилу оно казалось чересчур тяжелым, придавливающим к земле, утягивающим вниз. — Вот ты где, — пробормотал Пруст с ноткой удовлетворения в голосе. — Я тебя везде искал. Эндрю таращился на него, на них обоих. Нил чувствовал, как его взгляд обжигает щеки, но не мог поднять головы. Мысли начали уплывать. Он едва услышал, как Пруст обращается к Эндрю своим фирменным вежливым тоном: — Ты не против, если я его украду? Эндрю сильнее сжал в руке колоду карт. Но Нил уже не видел его реакции. Он уже исчезал.

* * *

И снова Нил сидел в кабинете Пруста. Он не помнил, как там оказался. Пруст что-то говорил, но он не мог поймать ни одного слова — они разбегались, как рябь на воде. Голос был спокойным, тихим, теплым. Слишком теплым. Так говорят с испуганным животным. Так говорят с кем-то незначительным и управляемым. — …прогресс, мой мальчик, — бормотал Пруст. Его пальцы бережно, успокаивающе гладили Нила по предплечью. — Ты уже реагируешь лучше. Нил не знал точно, на что реагирует. Его руки лежали на коленях, пальцы подергивались. Кресло было мягким, свет — приглушенным. Комфортно, намеренно комфортно. Пруст всегда уделял этому внимание. — Ты ведь хочешь выздороветь, не так ли? — спросил Пруст, слегка наклонив голову. Нил кивнул. Он не мог не согласиться. Пруст улыбнулся. — Хорошо. Тогда продолжим. Знаю, тебе трудно, но ты такой сильный, Нил. Я горжусь тобой. От похвалы живот Нила сделал кульбит. Или, может, дело было в чужой руке, опустившейся на колено, большой палец которой осторожно выписывал маленькие круги по ткани спортивных штанов. Пруст всегда трогал его. Всегда. Нежно, без напора. Не настолько резко, чтобы привлечь внимание. Но Нил знал, что за этим кроется. Нил знал, что все это значит. — Можешь расслабиться, — замурлыкал Пруст, чуть сильнее прижимая большой палец. — Здесь ты в безопасности. Разум Нила схлопнулся. Прочь отсюда. Потому что именно так всегда и было. Потому что именно этого Пруст и хотел. Он не знал точно, сколько прошло времени, но в конце концов Пруст был удовлетворен. Он убрал руку, вздохнул, словно Нил его утомил, и поправил галстук. — Думаю, на сегодня все, — решил он. Затем с понимающим взглядом добавил: — Хочешь, я сам тебя отведу? Нил на автомате кивнул. Пруст улыбнулся еще шире. Затем встал, подошел к двери и открыл ее ждущим снаружи санитарам. Нил не двигался, пока ему не сказали. Потому что так ему и полагалось. И он позволил им выкатить себя из кабинета, позволил увезти себя обратно в пустую холодную палату, где в очередной раз мог раствориться.

* * *

Нил сидел в какой-то комнате рядом с агентом Браунингом. Он не знал, долго ли они уже так сидят. Перемена была внезапной, резкой. Сначала он дрейфовал — не здесь, вообще нигде, — а потом внезапно вновь очутился в своем теле, моргая от яркого, стерильного освещения потолочных ламп. Они наедине. Это безопасно. Но от этого было не легче. Агент Браунинг продолжал наблюдать за ним, размеренно постукивая пальцами по подлокотнику кресла. Тук. Тук. Тук. Нил сосредоточился на звуках, пытаясь успокоиться. Голова гудела, тело казалось слишком тяжелым и слишком легким одновременно. Браунинг вздохнул, поерзав на стуле. — Знаешь, я не могу понять, какой в этом смысл, — пробормотал он. — Если я ничего не добьюсь от тебя, кроме пустого взгляда, зачем тогда я трачу время? Его голос звучал отрывисто, нетерпеливо. Разочарованно. Нил почти не отреагировал. Оглядел собственные руки, безвольно лежащие на коленях, пальцы, неплотно прижатые к ткани спортивных штанов. И вдруг Браунинг перестал постукивать. На какое-то время повисла полная тишина. Нил почувствовал это раньше, чем увидел — тот момент, когда Браунинг уловил в Ниле перемены. — …Ты ведь слышишь меня, да? Его тон чуть заметно изменился, но остался таким же резким. Нил не ответил. Однако Браунинг все же наклонился вперед, опираясь руками на стол между ними. Он и так все понял. — Хорошо, — сказал он, скользя взглядом по лицу Нила, словно что-то выискивал. — Тогда давай поговорим. У Нила пересохло в горле. Он сглотнул слюну, но это почти не помогло. Браунинг вздохнул, словно заранее был уверен, что останется без ответа. — Я пришел, потому что мне сообщили о проблеме, связанной с твоим лечением, — произнес он терпеливо и размеренно. — Я назначен твоим опекуном в соответствии с законом о защите свидетелей, и поскольку комиссия запросила полную проверку, меня вызвали. Поэтому я здесь. Нил сжал кулак. Проблема. Он все еще еле соображал, туман в голове был слишком густым. Но эти слова продавили себе путь и тяжело осели в груди. — …Проблема, — повторил он. Собственный голос показался тонким, незнакомым. Браунинг кивнул, продолжая пытливо смотреть на него. — И, судя по тому, что я вижу… Они правы. Нил опустил взгляд. Он до сих пор чувствовал фантомный вес руки Пруста на своем колене. Тепло его дыхания возле своего уха. Он захотел что-нибудь сказать. Нужно было что-нибудь сказать. Но потом… Здесь была камера. Его пульс участился. Дыхание перехватило. Как он не заметил ее раньше? Маленькая черная линза висела в углу на потолке, едва заметная, но все же она была там. Она всегда была там. Желудок сжался, скрутился, свернулся в тугой, невыносимо-болезненный узел. Он тут же отвел взгляд, но было слишком поздно. Он знал. Пруст наблюдал. Пруст всегда наблюдал. Браунинг снова вздохнул, потирая лицо рукой. — Слушай, я понимаю, что ты привык держать все в себе, но я так не смогу ничего сделать. Мне нужно знать, что происходит на самом деле. Нил стиснул зубы, напряг плечи. Он не мог вымолвить ни слова. Потому что здесь была камера. Потому что Пруст все слышал. Поэтому он сглотнул и попробовал придумать что-нибудь другое. — …Я хочу чаще выходить отсюда. Браунинг слегка нахмурился. Будто анализировал его ответ. Нил поерзал на стуле. — Эндрю ходит на групповую терапию. Ему это помогает. — Его голос был хриплым, то и дело срывался. Он помедлил, затем заставил себя продолжить: — Возможно, и мне поможет. Браунинг выдохнул через нос, обдумывая это. — Ты так считаешь? Нил кивнул, медленно и уверенно. Агент долго смотрел на него, а потом наконец вздохнул. — Хорошо. Я посмотрю, что можно сделать. Нил должен был почувствовать облегчение. Но тут… Лицо Браунинга изменилось. Стало грубее. — Я все еще жду от тебя ответы, — напомнил он. — И ты это знаешь. У Нила сдавило грудь. Ему не нужно было уточнять, какие именно ответы. Он знал. Подвал. Воспоминания. Браунинг продолжал изучать его пристальным взглядом. — Пруст… Нил вздрогнул. Чуть заметно, но от внимания Браунинга это не ускользнуло. Агент плотно сжал губы. Он слегка откинулся назад, снова постукивая пальцами по подлокотнику — ритм, такт, напоминание. — Пруст предоставил мне твою официальную историю болезни, — продолжил он нейтральным тоном. — Но мне нужно больше. Мне нужно знать, что там происходило на самом деле. Сердцебиение Нила ускорилось. В голове метались обрывки мыслей. Ему нужно уйти отсюда. На безопасное расстояние. Он часто задышал, ерзая руками по подлокотникам. Он посмотрел вниз и кое-что заметил. Протеза не было. Он совсем забыл об этом. В груди сжалось. — Я хочу вернуть ногу… В ответ Браунинг лишь вздохнул. — Я тоже хочу, чтобы тебе ее вернули, — сказал он, внимательно наблюдая за реакцией Нила. — Тем более, твой протез был изготовлен за деньги ФБР. Нил поднял взгляд на него. — Но, — продолжил Браунинг, слегка помотав головой, — ты уже несколько раз мог серьезно травмироваться. И я, хоть и не хочу, но вынужден согласиться, что надо какое-то время потерпеть без него, пока тебе не станет лучше. Живот скрутило спазмом. Нет. Нет, нет, нет… Теперь ты не убежишь. Голос отца пронзил его голову, словно клинок. Челюсти сжались до боли. Браунинг, должно быть, что-то заметил, потому что его голос сразу потеплел. — Я отправлю тебе инвалидное кресло поудобнее, — предложил он, словно это могло помочь. — Такое, каким ты сможешь пользоваться без посторонней помощи. Те, которые тут дают, не предназначены для длительного использования. Нил вяло кивнул. Его разум метался по кругу, искажался, рушился. Браунинг снова вздохнул, потирая лоб. — И я постараюсь добиться, чтобы тебе разрешили почаще выходить отсюда, — сказал он. — Но Нил… Нил заставил себя поднять глаза. Совсем слегка. Взгляд Браунинга излучал спокойствие. Был серьезным, уверенным. — Мне нужно кое-что взамен. Нил сглотнул. Браунинг не стал вдаваться в подробности. В этом не было нужды. Нил знал. Подвал. Правда. Но Нил не был уверен, что хуже — то, что он помнил некоторые вещи, или то, что кое-какие из них его разум отказывался выдавать.

* * *

На следующий день привезли новое инвалидное кресло. Нил не ожидал его так скоро. Он думал, Браунинг просто смеется над ним, разбрасываясь пустыми обещаниями, чтобы взамен получить желаемое. Но когда санитар вкатил кресло в палату, настоящее и осязаемое, Нил растерялся. Оно было изящным, легким, специально созданным для передвижения, в отличие от больничного кресла — громоздкого и неудобного, предназначенного для временного использования. Оно было удобным, маневренным, и оно было для него. Вид нового кресла заставил сердце сжаться в груди. Оно обещало свободу. Он скользнул пальцами по гладкому металлическому каркасу, регулируя подножки, а потом надавил на колеса, чтобы проверить сцепление. Оно двигалось легко, почти не требуя усилий. Он мог ездить сам. Никаких санитаров, подталкивающих его сзади. Никто не будет возить его туда, куда им нужно. Впервые за несколько недель Нил ощутил частичку того, к чему давно не позволял себе даже прикоснуться. Контроля. Он больше не ждал, пока кто-то его куда-то повезет. Он просто взялся за колеса и рванул вперед, катясь по коридору, вписываясь в повороты скорее интуитивно, чем с расчетом. Тело помнило движения. Мышцы, несмотря на слабость от долгих недель бездействия, работали по команде. Он мог это сделать. Он уже это делал. И только добравшись до комнаты отдыха, он в полной мере ощутил реальность происходящего. В комнате отдыха, как всегда, было уныло: тот же тихий бубнеж пациентов, та же атмосфера скуки. Те же люди, сидевшие на тех же местах, вяло играли в настольные игры, листали книги, которые не дочитают до конца, рисовали что-то на клочках бумаги, просто чтобы скоротать время. Эндрю тоже там сидел, за тем же столом, что и обычно. Нил замешкался. В последний раз, когда они нормально общались — если это вообще можно было назвать общением — Нил был пустой оболочкой, почти ни на что не обращавшей внимания. Эндрю все равно был рядом. Не ушел. Нил не понимал, почему. Но не хотел сейчас в этом разбираться. Он проехал вперед, остановившись прямо перед его столом. Эндрю поднял на него равнодушный взгляд, а потом заметил новое инвалидное кресло. Какое-то время он просто его разглядывал. Затем, немного помолчав, произнес: — Так значит, вот та самая крутая тачка, о которой медсестры трещат без умолку. — Оно клевое, — усмехнулся Нил. Эндрю задумчиво наклонил голову. — Настолько клевое, что мне придется называть тебя Профессором Икс. — Кем? — непонимающе моргнул Нил. Ни один мускул не дрогнул на лице у Эндрю. Затем, самым сухим голосом, какой только можно представить, он пробормотал: — Ох, Старфаер. Да ты и правда ни в чем не шаришь? — Что? — нахмурился Нил. Эндрю резко выдохнул, потирая лицо. — Забей. Слишком долго объяснять. Нил понял, что это была отсылка к чему-то, чего он не знал, а драматично-страдальческая гримаса на лице Эндрю только усилила его подозрения. Он не стал спрашивать и лишь слегка ухмыльнулся: — Ладно. Эндрю фыркнул и закатил глаза, но было заметно, что не со зла. На секунду, всего лишь на секунду, все стало казаться нормальным. Но затем выражение лица Эндрю слегка изменилось, и он сказал: — Я слышал, ты собираешься внедриться в мои сеансы групповой терапии. Сердце Нила пропустило удар. Тот легкий насмешливый тон, который был две секунды назад… Исчез. Черт. Он прочистил горло. — Я не… — Он выдохнул, крепче вцепившись в колеса. — Я просто захотел почаще отсюда выбираться. И все. Лицо Эндрю оставалось нечитаемым. И от этого стало еще хуже. Нил немного помолчал и продолжил, чуть тише, осторожнее: — Я ни в коем случае не хочу причинять тебе неудобства. Или мешать тебе своим присутствием. — Он сжал пальцы на подлокотнике. — Если хочешь, я могу попросить их найти мне другую группу. Или просто… не буду ходить. Эндрю не отвечал, вместо этого продолжая смотреть на него. Нила это раздражало. Раздражало его спокойствие. Раздражало то, что он не мог понять, о чем думает Эндрю. Но наконец Эндрю выдохнул и слегка наклонился вперед, опираясь локтями о стол. Затем медленно и четко произнес: — Ты слишком заморачиваешься. Нил моргнул. — …То есть, это «нет»? — Мне все равно, — вздохнул Эндрю, помотав головой. Нил все еще смотрел на него, пытаясь понять, правда ли это, или он просто хочет от него отвязаться. Но Эндрю не выглядел сердитым. Просто усталым. Усталым, как всегда. И когда он слегка прилег на стол, опустившись на локти, Нил не заметил в нем никакой враждебности. Никакой злости. Только принятие. Как будто он уже решил, что это неважно. Нил немного расслабился. Эндрю выгнул бровь, сохраняя невозмутимое выражение лица. — Да, кстати, если хочешь срывать мои сеансы — срывай. Но не порти мою репутацию плохого парня. — Думаешь, у тебя там есть репутация? — фыркнул Нил. — Еще какая. — Разумеется, — Нил закатил глаза. Эндрю не удостоил его ответом. Но на долю секунды что-то промелькнуло в его взгляде — что-то острое и оценивающее, словно он прямо сейчас сохранял в памяти этот момент, прятал его куда-то. Прежде чем Нил успел осмыслить это, Эндрю откинулся на спинку стула, и его тон стал таким же небрежным, как всегда. — Ну что, мы так и будем сидеть здесь как идиоты, или начнем что-нибудь делать? Нил выдохнул что-то похожее на смех, еле-слышно, но Эндрю заметил. Нил понял это. И впервые за несколько недель он не казался себе похожим на призрака. Он что-то чувствовал. Что-то незначительное. Но этого было достаточно.

* * *

Нил не знал, чего ожидать от групповой терапии, которую посещал Эндрю. Он понимал, что это будет отличаться от бесконечных сеансов с Прустом, но оказался не готов к ярко освещенной комнате и болтовне участников, которая сразу же окружила его, когда Эндрю помог ему въехать на инвалидном кресле внутрь. Нил крепко вцепился в подлокотники, кожу покалывало от волнения. На них сразу обратил внимание парень, которого Нил косвенно знал из разговоров с Эндрю. На бейджике было написано Кевин Дэй. Нил старался не показывать чрезмерного любопытства, но Кевин, похоже, не испытывал к нему подобных чувств. Кевин быстро пересек комнату, нахмурился и начал оценивающе разглядывать Нила. — Ты Нил. Эндрю о тебе рассказывал. — Правда? — Нил взглянул на Эндрю, которого прямота Кевина, казалось, совершенно не смутила. Эндрю лишь приподнял бровь, ничем не выдавая своих эмоций. Кевин решительно кивнул. — Ты хорошо играешь в викторины? — Не уверен, — пробормотал Нил после паузы. — У него получится, — заявил Эндрю. — Он любит от скуки запоминать всякие факты. — Круто, значит мы берем тебя в команду, — мгновенно оживился Кевин. — Какую команду? — спросил Нил, когда Эндрю подкатил его кресло поближе к столу, возле которого стоял Кевин. — «Своя игра», — сказал Кевин слишком серьезным тоном для подобного мероприятия. — Мы играем на занятиях раз в неделю. В прошлый раз проиграли. — Потому что ты полный ноль в литературе, — напомнил Эндрю. Кевин нахмурился, но спорить не стал. Вместо этого протянул Нилу карандаш и блокнот. — Записывай все, что придет в голову. Будем сравнивать ответы. Нил на удивление быстро увлекся игрой. Она не была похожа на рутинные занятия в Сент-Маклин. Никаких завышенных ожиданий, никаких молчаливых осуждающих взглядов врачей из-под медицинских карточек. Игра шла хаотично, громко, но, как ни странно, успокаивала. Нил быстро понял, что Кевин обожал соперничать. Он так яростно подбирал каждый ответ, словно от него зависела судьба вселенной. Нил тоже подхватил соревновательный дух, быстро и метко поправляя Кевина, когда тот слишком увлекался и пропускал очевидно правильные варианты. — Для справки, — заметил Нил, слегка ухмыляясь, — «Повесть о двух городах» — это Диккенс, а не Толстой. Неважно, что Нил знал об этом только потому, что Эндрю читал ему все эти книги вслух. Кевин чуть не испепелил его взглядом, а Эндрю фыркнул, явно развеселившись. — Я же говорил, — лениво протянул он. К тому моменту, как викторина закончилась победой их с Кевином команды, Нил почувствовал что-то опасно близкое к счастью. Ему уже очень давно не доводилось испытывать такую радость от простого занятия, не омраченную ожиданием или страхом. Но когда игра завершилась, все пошли к импровизированному футбольному полю. У Нила сжалось горло. Он взглянул на место, где должна быть его нога, остро осознавая свои ограничения. — Эй, — тихо позвал Эндрю, заметив, как напрягся Нил. — Расслабься. Тебе не обязательно играть. Нил молча кивнул, все еще чувствуя горькую боль разочарования. Нил остался с краю поля, пока остальные занимали позиции. Ему было весело в группе — веселее, чем он ожидал, — но отсутствие протеза заставляло его держаться в стороне и лишь наблюдать, как Эндрю ловко блокирует подачи Кевина. Нил так внимательно следил за их соперничеством, что не заметил человека, подходившего сзади, пока на него не упала тень. Он испуганно вздрогнул, вскинулся и чуть не перевернул инвалидное кресло. — Ой, извини, — протараторил мужчина, поднимая руки в жесте, показывающем, что он не причинит вреда. — Я не хотел подкрадываться. Нил часто заморгал, пытаясь успокоиться, но сердце бешено колотилось. Мужчина был средних лет, примерно ровесником его отца, с суровым, обветренным лицом и острым, оценивающим взглядом. Нил тут же почувствовал, как у него внутри что-то сжалось. В его памяти вспыхнули Пруст, отец, все взрослые мужчины, которые когда-либо стояли слишком близко или смотрели слишком внимательно. Прежде чем тревога Нила успела набрать обороты, к нему подбежал Эндрю. — Расслабься, — произнес Эндрю, бросив на Нила многозначительный взгляд, прежде чем посмотреть на мужчину. — Это отец Кевина. Он иногда приходит забрать его. Нил скованно кивнул, скользнув взглядом по Кевину, который остался стоять на другом конце поля и наблюдал за происходящим с нечитаемым лицом. — Привет, — осторожно произнес мужчина, явно заметив неловкость Нила. Он специально старался держаться от него на почтительном расстоянии. — Я Дэвид Ваймак, отец Кевина. Он упоминал, что сегодня придет новенький, который сможет поучаствовать с ним в его горячо любимых викторинах. Нил сглотнул, пытаясь успокоиться. — Нил, — тихо представился он, крепко сжимая поручни инвалидного кресла. Ваймак медленно кивнул, и его грубое лицо озарилось пониманием. — Я уже видел этот взгляд, — тихо сказал он и мельком посмотрел на Эндрю, словно подбирал нужные слова. — Я знаю, что это за место, и как тяжело здесь бывает. Я работаю с подростками, которые прошли через трудные ситуации. С такими, как Кевин. Как Эндрю. И, вероятно, как ты. Нил замялся, ощущая комок в горле. Он почувствовал себя беззащитным, уязвимым. Эндрю продолжал стоять рядом и молчал. Внимательно смотрел, но не перебивал. Ваймак медленно сунул руку в карман, вытащил небольшую визитную карточку и протянул ее Нилу. Тот тупо уставился на нее. — Это благотворительная организация, — терпеливо объяснил Ваймак. — Сеть поддержки за пределами подобных учреждений. Мы помогаем детям, которым не всегда есть на кого положиться. Если тебе когда-нибудь понадобится кто-то, с кем можно спокойно поговорить — кто не осудит, не будет давить, ни о чем не спросит — просто позвони мне. Нил долго смотрел на карточку, прежде чем взять ее дрожащими пальцами. Она по-странному тяжело ощущалась в руке. Глаза резко защипало. Ему давно никто не предлагал помощь просто так, без скрытых ожиданий. — Спасибо, — еле-слышно прошептал Нил. Ваймак медленно кивнул, лицо его было серьезным, но добрым. — Обращайся. Нил чувствовал на себе долгий пристальный взгляд Эндрю. Тот не произнес ни слова, но Нил смог уловить молчаливое послание: выбор за тобой. Ваймак выпрямился, чуть отойдя от Нила. — Кевин, пойдем, — крикнул он через поле. Кевин подбежал, осторожно переводя взгляд с Нила на Эндрю и Ваймака. — Все нормально? — Да, — ответил Ваймак, ободряюще похлопав Кевина по плечу. — Мы просто познакомились. Кевин медленно кивнул, его взгляд упал на визитку у Нила в руках. На его лице промелькнуло понимание, и Нил внезапно и четко осознал, что Кевин, вероятно, уже был в его положении — настороженным, напуганным, не знающим, кому доверять. — Увидимся, — сказал Кевин, слегка улыбнувшись Нилу. Нил кивнул, как ни странно, чувствуя себя легко. Когда они уходили, Нил снова взглянул на карточку и начал успокаиваться. Эндрю все еще стоял рядом, скрестив руки, и внимательно наблюдал за ним. — Ты в порядке? — прямо спросил Эндрю. Нил медленно выдохнул, кладя визитку в карман. — Да, — тихо ответил он. — Думаю, да. На обратном пути Нил старался дышать медленней, чувствуя, как сердце колотится уже не так сильно. Эндрю мягко подтолкнул его, снимая напряжение. — Это было не так уж и ужасно, — пробормотал Эндрю. — Ты пережил социальное взаимодействие. Поздравляю. — Спасибо, — Нил выдавил из себя дрожащий смешок. Эндрю прислонился к стене, слегка наклонив голову. — Обращайся, Старфаер.