Короли Былого и Грядущего

Мерлин проснулся от резкого звона в ушах. Звук был тревожным, словно внезапная тишина после того, как выбираешься из переполненной таверны. Казалось, будто весь остальной мир был заглушен этой пронзительной трелью, и не было слышно ничего, кроме неё. Стоило Мерлину пошевелиться, как эхо прокатилось по слуховым проходам, будто звук резонировал внутри него. Сомнений не оставалось — это была магия. Чары были столь могущественны, что он буквально чувствовал их землистый привкус на языке, как будто все его вкусовые рецепторы затянуло грязью. Мерлин протёр глаза, срывая остатки сна, и низко простонал: звук начал царапать его позвоночник тонкими, острыми когтями. Он уронил голову на колени. Сон ещё вязко держал его, цепляясь, как утренний туман за ветви, но когда звон перешёл в глухую пульсацию, Мерлин понял — этой ночью ему больше не уснуть. Колени неприятно хрустнули, когда он свесил ноги с кровати и, шатаясь, спустился по лестнице в основное помещение. Голые ступни коснулись ледяной каменной плитки, отражая тот странный холод, который магический звон оставил в его костях. Гаюс посмотрел на него поверх тонкой оправы своих круглых очков. — Не спится? Мерлин покачал головой. — Я спал, но меня что-то разбудило... нехорошее чувство. Гаюс нахмурился. — Какое чувство? — Сильная магия. Здесь, в Камелоте. Эти слова сразу заставили лекаря насторожиться: он отложил перо и повернулся к нему всем корпусом. — И ты смог её почувствовать? Мерлин кивнул. — Это был звон... словно под самой кожей. Я и сам толком не пойму, — пробормотал он, переплетая пальцы. Гаюс слушал, и его бровь неуклонно ползла к линии волос. — Королевской семье что-то угрожает? Мерлин беспомощно пожал плечами. Он подавил желание броситься в покои Артура. Артур и сам смог бы постоять за себя, а врываться в спальню принца посреди ночи значило вызывать вопросы, на которые Мерлин не мог дать ответа. — Не знаю, — честно ответил он, что ничуть не умерило тревогу на лице Гаюса. — Я лишь знаю, что магия, которую я почувствовал, была сильной. Очень сильной. Их прервал грохот распахнувшейся двери. В комнату влетела Гвен, с алым плащом, развевающимся за спиной. — Гаюс! Мерлин! Отца арестовали! — выкрикнула она, вцепившись в локоть юноши. То ужасное предчувствие в его груди мгновенно разрослось, будто болезненная опухоль, оплетая внутренности и сжимая живот. — Арестовали? За что? Глаза Гвен наполнились слезами. Мерлин почувствовал, как она дрожит, когда обнял её и мягко провёл рукой по спине, пытаясь успокоить. — Говорят, он делал оружие для мага. Но он бы не стал! Я знаю, он бы не стал! — Она вырвалась из объятий, чтобы взглянуть Мерлину прямо в глаза. Он провел большим пальцем взад-вперед по ее плечам в попытке ободрить. — Конечно, не стал бы, — легко согласился он. Это было не пустое утешение. Том действительно был одним из самых честных и добрых людей, каких Мерлин встречал. Он был искренне предан Камелоту и гордился им, а дочь любил больше собственной жизни. Любая угроза королевству была угрозой для Гвен, и Мерлин прекрасно знал, что Том никогда не пошел бы на такой риск. — Его обвиняют в измене, —  Гвен смотрела на Гаюса с диким и глубоко обеспокоенным блеском в тёмных глазах. — В измене? — недоверчиво переспросил Мерлин. Гаюс нахмурился ещё сильнее, складки на лбу прорезались резче. — Измена — слишком серьезное обвинение, если его лишь подозревают в связях с магом... — пробормотал он, задумчиво почесав подбородок. Гвен следила за его размышлениями; её тревога ощущалась почти физически. Она переминалась с ноги на ногу в объятиях Мерлина, не находя себе места. Он невольно представил, что было бы, окажись на месте отца Гвен его собственная мать, которую внезапно обвинили в измене, и тут же оборвал эту мысль: одна мысль того, что с Хунит могло случиться нечто подобное, была невыносима. — Значит, дело куда серьёзней, чем простая помощь магу, — медленно проговорил Гаюс, всё еще перебирая в уме варианты. — Ты знаешь, кем был тот колдун? — Кажется, они сказали, что его звали... Таурен, — ответила Гвен, вглядываясь в их лица, надеясь уловить хотя бы тень узнавания. Оба побледнели. Мерлин слышал имя Таурена от Артура столько раз, что и не сосчитать. Тот возглавлял шайку беглых магов, поклявшихся убить короля. Их силы уже не раз угрожали Утеру, и Артур вместе с другими рыцарями Камелота делали всё возможное, чтобы сдерживать их. Недавно сэр Леон признался Мерлину, что всего несколько дней назад они потеряли след их группы. Известие о том, что Таурен проник в Камелот, заставило кровь Мерлина застыть. — Вы знаете о нем? — спросила Гвен, и тревога в её глазах усилилась. Для Мерлина не стало неожиданностью, что вести о Таурене так и не дошли до Гвен. После истории с Мордредом Моргана решительно отказывалась слушать любые новости, связанные с охотой на магов. Гаюс кивнул: — Знаю. И, увы, слишком хорошо. Если король заподозрил твоего отца в сговоре с Тауреном... Договаривать не пришлось. Он лишь тревожно взглянул на Гвен. Девушка вздрогнула, её глаза распахнулись так широко, что она стала похожа на испуганную сову. — Нам надо немедленно поговорить с Томом, — решительно сказал Гаюс и вывел их обоих из комнаты. ~-~-~ — Гвен! — Отец мгновенно выпрямился, едва увидев её, и поспешил через камеру к решётчатой двери. Гвен испытала облегчение, увидев его живым и невредимым, но сердце всё равно тревожно сжалось: видеть его здесь, за решёткой, было страшно. Отец значил для неё всё. Она любила его всей душой. Всё доброе, что было в ней, было его заслугой: он вырастил её, научил человечности и состраданию. Последнее, чего он заслуживал, так это обвинения в измене. Гвен знала его слишком хорошо, чтобы поверить, будто он мог ослушаться приказа короля. — Отец, ты в порядке? — обеспокоенно спросила она, просовывая руки между прутьями. Он накрыл её ладони своими, и она едва удержалась, чтобы не вздрогнуть от того, насколько холодными были его пальцы. Отец улыбнулся ей так тепло, как только мог. — Конечно, Гвен, — отозвался он, ласково сжимая её пальцы. Она прекрасно понимала, что он лжёт. Положение его было опасным, и страх наверняка сводил его с ума. Но отец никогда не позволял себе падать духом, и если мог подарить ей хотя бы остаток своей улыбки, то всегда это делал. Но сейчас он держался из последних сил. Острая боль полоснула Гвен по сердцу, словно кто-то провёл холодным ножом прямо по груди. Она так сильно любила отца и не могла избавиться от ощущения, что они оба стояли на краю обрыва, и папа уже готовился сорваться вниз. За её спиной переминались Гаюс и Мерлин. Они не торопили её, и Гвен была благодарна за это молчаливое участие. Но она понимала: оба они терзались тревогой и хотели как можно скорее разобраться в происходящем. — Зачем ты помогал Таурену? — спросила она. — Он ведь маг, это так опасно. Том растерянно покачал головой. — Я не знал, что Таурен — маг, я не хотел дурного, клянусь. Он осторожно провёл шероховатыми, загрубевшими от работы большими пальцами по тыльной стороне её ладоней — так мягко, словно она была чем-то хрупким, требующим особо трепетной заботы. — Почему ты не сказал мне, что происходит? — спросила она дрожащим голосом. Нервы словно ожили, грызя и царапая грудную клетку изнутри. Том тяжело вздохнул. — Я знал, что тебе это не понравится, Гвен. Ты у меня осторожная. — У меня есть веская причина быть осторожной, — выдохнула она, обведя глазами металлическую решетку. Отец вымученно улыбнулся: — Да, мне следовало сказать, но... я не хотел упустить шанс... У Гвен перехватило дыхание, глаза защипало. — Шанс? — ошеломлённо переспросила она. — И это, по-твоему, шанс? — Знаю, я был дураком. Я просто хотел лучшей жизни. Нам. Тебе, — признался Том. Он протянул руку между прутьями так далеко, как мог, и с нежностью провёл костяшками пальцев по её подбородку. — Желал тебе счастья. Гвен издала приглушенный звук, стараясь подавить слёзы, застрявшие в горле. — Но я счастлива, — прошептала она, прижимая лоб к холодным металлическим прутьям, чтобы быть как можно ближе к отцу. — Мне ничего не надо. У меня уже есть всё, о чём я могла мечтать. Лицо Тома исказилось от боли, крупные слёзы скатились по его тёмным щекам, и он отвёл взгляд. — А я всё испортил, — прохрипел он с отчаянием. Гвен покачала головой, обвила его ладони своими и прижала губы к его пальцам: — Ничего. Мы вызволим тебя отсюда, обещаю. Глаза Тома потускнели, в них застыло неверие. Он попытался улыбнуться, но вместо привычного светлого выражения на лице осталась лишь тень усталой грусти. — Мне нужно, чтобы ты рассказал всё, что говорил Таурен, — попросила Гвен. Она слушала внимательно, не упуская ни одной детали, пока отец сбивчиво пересказывал всю историю. Потом передала услышанное Мерлину и Гаюсу, объяснив, что Таурену было нужно не оружие, а доступ к кузнице. Он хотел использовать её для своего эксперимента, но не сказал, какого именно. — Он использовал какой-то камень... вроде магического, — проговорила Гвен, понижая голос до шёпота и испуганно косясь на стражников в коридоре. ~-~-~ С тех пор как они втроём вернулись из подземелья, Мерлин без конца прокручивал в голове один и тот же вопрос — и никак не мог найти на него ответа. Он дождался, пока Гвен крепко уснёт на его кровати, и только тогда решил поделиться своими опасениями с Гаюсом. — Я одного не понимаю, — сказал Мерлин, когда лекарь подошел к нему. — Зачем магу понадобился Том? Гаюс ответил без колебаний: — Его кузница, Мерлин. Лучшая в королевстве. Это означало, что Том всё же мог ковать оружие для Таурена. — Думаешь, Том лжёт? — Нет, не думаю, — покачал головой Гаюс и кривым пальцем поманил Мерлина к высокому шкафу с книгами. Он вытащил тяжёлый том и стал перелистывать страницы, выискивая что-то конкретное. — Когда Тома арестовали, стражники нашли при нём золото, — пояснил Гаюс. — И, судя по тому, что сказала Гвен, Таурен экспериментировал с алхимией. Мерлин нахмурился: под рёбрами клокотало лихорадочное смятение, смешанное с отчаянным желанием спасти Тома. — Но алхимия невозможна, разве нет? Гаюс глухо промычал в знак согласия. — Изменить природу вещи невозможно. Но вот если задействовать магию... Он вдруг издал тихий возглас и остановился на нужной странице. — Думаешь, это и разбудило меня? — спросил Мерлин, обходя Гаюса, чтобы заглянуть ему через плечо. Лекарь пожал плечами: — Вполне возможно. Мне кажется, именно так Таурену и удалось провести свой опыт. Он указал на изображённый на странице жёлтый камень с закрученными оранжевыми узорами и древними символами, похожими на те, что были высечены на Экскалибуре. — Камень мага? — прочитал Мерлин. — И что он делает? Гаюс устроился поудобнее, водрузил круглые очки на нос и всмотрелся в иллюстрацию. — Теоретически, он может даровать владельцу силу преобразования материи. — Алхимия... — выдохнул Мерлин, потрясённо рассматривая камень. Гаюс кивнул: — Именно. — Всё сходится, — медленно проговорил Мерлин, с торжественной серьезностью глядя на изображение камня. — Гвен сказала, что у Таурена был при себе какой-то камень. Но даже получив ответ на вопрос, чем именно занимался Том, Мерлин не ощутил ни малейшего облегчения. Для Утера поступок Тома всё равно будет изменой — даже если тот помогал колдуну, не зная, кем он является. Положение Тома оставалось шатким, почти безнадёжным. Его судьба, казалось, была предрешена. ~-~-~ Моргана нисколько не преувеличивала, сказав Мерлину, что для Тома не осталось надежды. Она знала Утера лучше многих. При всей его болтовне о справедливом суде, приговор для Тома был вынесен заранее, и палач уже точил топор. Но это не значило, что Моргана собиралась просто сдаться. Гвен любила отца больше всего на свете; её сердце было щедрым и чистым, и Моргана не могла позволить ему разбиться. Она пробралась в покои Артура, вздрагивая от каждого скрипа половиц под ногами и стискивая зубы, когда ящик стола жалобно скрипнул, открываясь. Осторожно забрала нужный ключ и направилась в подземелье — с высоко поднятым подбородком и уверенным шагом, словно не совершала ничего запретного. Стоило страже уловить хоть тень сомнения в её глазах — и последний шанс на спасение Тома испарился бы, как дым над костерком. — Том, — тихо поздоровалась она, слегка склонив голову. На миг её кольнула вина: в его глазах мелькнула робкая надежда, но она тут же угасла, стоило ему заметить, что рядом нет Гвен. — Никаких новостей, прости, — призналась Моргана прежде, чем эта надежда успела пустить корни. Питать чужие ложные ожидания было бы жестоко. — Я пришла лишь убедиться, что о тебе заботятся должным образом, — продолжила она, незаметно позволяя ключу скользнуть из рукава в ладонь. Том почтительно склонил голову. — Насколько это возможно, миледи. Её сердце болезненно дрогнуло. Том был одним из самых добрых людей в Камелоте — даже перед лицом почти неминуемой смерти он пытался улыбнуться, пытался согреть другого, хотя сам дрожал от страха. Он отдавал тепло окружающим, не оставляя себе ни капли. Как Утер мог счесть его предателем, для Морганы было непостижимо. — Как Гвен? — спросил Том. Его тёмные глаза были широко раскрыты от тревоги. Моргана попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой и, должно быть, неубедительной.  — Она храбрая девушка, с ней всё будет в порядке. Она лишь мечтает увидеть тебя на свободе, — честно ответила она. Улыбка Тома погасла, словно пламя свечи под порывом тяжёлого ветра. Он опустил взгляд, шумно сглотнул, пытаясь увлажнить пересохшее от страха горло. — Я знаю, что Утер думает про магию... — он поднял глаза на Моргану. — Я покойник, да? Горе обрушилось на неё, как волна. Одно дело — самой понимать, что у Тома почти нет шансов, и совсем другое — видеть, как он уже принял эту судьбу. Один, в тесной сырой камере, без возможности обнять дочь хотя бы раз перед смертью, зная, что к утру, скорее всего, его уже не будет в живых. — Я не вижу будущего, Том, — тихо сказала она. — Я вижу лишь настоящее. Она протянула руку между прутьями — тонкие запястья едва протиснулись в щель — и ободряюще сжала его ладони. Затем прижала ключ к его руке, позволяя ему ощутить прохладное прикосновение металла. — Ты должен черпать надежду в том, что имеешь сейчас, и крепче держаться за эти моменты. — Благодарю вас, миледи. Моргана отступила назад, прошла несколько шагов, и лишь тогда обернулась, прежде чем подняться по винтовой каменной лестнице. Это был последний раз, когда она видела Тома. Ещё до рассвета он был мёртв. Его бегство стало для Утера признанием вины — и Тома убили, едва он приблизился к городским воротам. ~-~-~ Крик Гвен оказался самым ужасным звуком, который Мерлин когда-либо слышал. Она осела на землю прямо посреди двора, и её пронзительный, исступлённый вопль ещё долго метался под открытым небом. — Отец! — хрипло выкрикнула она, глядя вслед телеге, выкатившейся за ворота цитадели. Её взгляд застыл в ужасе, рот был раскрыт от отчаяния, а пальцы так вцепились в ткань корсажа, что костяшки побелели. — Гвен... — мягко произнёс Мерлин, пытаясь помочь ей подняться. Она закричала, уткнувшись лицом в ладони, и из её горла вырвались разрывающие душу рыдания. — Нет... — выдохнула она. Голос превратился в сухой, надтреснутый шёпот. Сердце Мерлина обливалось кровью: глаза Гвен потемнели от горя, губы беззвучно складывались в мольбы, а колени были сбиты и перепачканы пылью после резкого падения. Мерлин довёл её до своей комнаты, обняв за плечи и грозно стреляя взглядами в каждого, кто пытался приблизиться. Он усадил её на постель и осторожно водил ладонью между лопаток, стараясь хоть немного унять дрожь, сотрясавшую её тело. Он держал Гвен в объятиях, пока она плакала. Каждый глухой всхлип проходил по ней судорогой, словно грозя разломить её изнутри. Он чувствовал себя беспомощным: просто сидел рядом, пока она тонула в своём горе. Её слёзы пропитывали его тунику, горячий лоб прижимался к его шее, а каждый обрывистый выдох тихо щекотал его ключицу. Шея затекла от неудобного положения, но он не смел пошевелиться. Он просто обнимал её, медленно и успокаивающе проводя рукой вдоль её позвоночника, позволяя ей плакать, пока глаза не высохли и она не провалилась в беспокойный, изнуряющий сон. Тот день тянулся мучительно долго. Гвен приходила в себя, вспоминала — и снова разражалась рыданиями, пока тело, окончательно обессилев, не уносило её обратно в сон. Постепенно бурное, рвущее душу горе сменялось тихой, тягучей болью. Мерлин видел это по её глазам: оцепенение уступало место вынужденному, горькому принятию. Ещё утром она тихо поднялась, села за стол и написала письмо. Пальцы дрожали так сильно, что едва справлялись с узлом, когда она привязывала записку к лапке замкового ворона. Гаюс время от времени заходил проведать её, брал её руку в свои морщинистые ладони и нежно сжимал. Позже она призналась ему, кому было адресовано то письмо. — Я написала Элиану, — тихо произнесла она. — Но от него н-ничего не пришло... — её голос сорвался посреди фразы. Мерлин знал об Элиане лишь то, что Гвен упоминала вскользь: младший брат, ушедший из Камелота в семнадцать лет, чтобы увидеть мир. Когда они виделись в последний раз, Мерлин не знал. — Дай ему время, Гвен. Твое письмо, возможно, еще даже не дошло до него, — мягко сказал Гаюс, вытирая горячие слёзы с её щёк. Она кивнула, едва переводя дыхание. — Я просто думала, что он мог бы... — она медленно вдохнула, стараясь сдержать всхлипы. — Я не хочу быть одна. Мерлин вмешался, ласково сжав её плечо. — Что бы ни случилось, ты никогда не будешь одна. Мы с тобой. Она улыбнулась сквозь слезы и тепло поцеловала его в скулу. — Спасибо тебе, Мерлин. Он не отходил от Гвен весь день. Мерлин решил, что с праведным гневом Артура разберётся завтра. Сегодня его подруга нуждалась в нём, и он не собирался её оставлять. К его удивлению, ждать встречи с принцем долго не пришлось: Артур сам объявил о своём приходе лёгким стуком в дверь его комнаты. Правда, пришёл он не за головой Мерлина — а к Гвен, сидевшей на краю постели с воспалёнными веками и застывшим, каменным лицом. Гвен вскочила, спрятала руки за спину и почтительно склонила голову. — Милорд. В её голосе Мерлин уловил ледяную нотку тревоги. Обвинение Тома в измене могло перекинуться и на неё, если бы Утер заподозрил заговор. Артур тяжело вздохнул и прикрыл дверь. Его глаза — обычно живые и яркие — были тусклы от печали. — Гвиневра... помни, что у тебя остаётся работа, и дом по-прежнему твой, — тихо сказал он с искренним сочувствием. — Я это гарантирую. Гвен смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными непролитых слёз. Артур опустил голову. — Я знаю, что в такой ситуации это немного... но... Он почесал затылок, переминаясь с ноги на ногу. Мерлин с изумлением наблюдал, как Артур, преодолевая собственную неловкость, изо всех сил пытался утешить Гвен. — Если тебе что-то понадобится — что угодно, — просто скажи. Он бросил взгляд на Мерлина, затем снова посмотрел на Гвен, будто ища подтверждения, что всё делает правильно. У Мерлина ёкнуло под сердцем, и он ответил лёгкой, ободряющей улыбкой. — Не стесняйся обращаться, — закончил Артур. Гвен молчала, но губы её приоткрылись от удивления, а пальцы начали машинально теребить складки юбки. Артур повернулся, чтобы уйти, но остановился и снова взглянул на неё, мягко кивнув. — Мне жаль, — произнёс он искренне, почти шёпотом. Его большие голубые глаза были полны живого, неподдельного горя — словно он умолял её поверить каждому слову. Ресницы Гвен дрогнули, удерживая тяжёлые слёзы, которые только и ждали, чтобы упасть. Она кивнула ещё раз, прижала пальцы к губам и сглотнула рвущийся наружу всхлип. — Спасибо, милорд... — тихо сказала она. Артур замешкался. В его взгляде мелькнул испуг — слишком сильные чувства Гвен будто ставили его в тупик, словно он столкнулся с чем-то неизведанным. Он робко протянул руку и сжал её плечо. Гвен удивлённо посмотрела на него. Сердце Мерлина ёкнуло при виде Артура — такого искреннего и доброго, сбросившего все свои защитные преграды ради того, чтобы утешить Гвен. Мгновение тянулось, пока Артур не прервал его коротким покашливанием и не отступил назад. Он быстро вышел из комнаты, в последний раз похлопав Гвен по плечу и неловко кивнув Мерлину. ~-~-~ Моргана ворвалась в покои Утера. Всё её тело пылало гневом — жарким, шипящим, таким, что, казалось, он выжигал её изнутри, превращая жилы в пепел. Воздух вокруг нее был раскален, словно ее ярость не могла сдержаться в пределах тела и сочилась в окружающее пространство. Она оскалилась на короля, словно дикая собака. — Твои руки в крови, Утер Пендрагон. И эта кровь не отмоется. Он поднял на неё взгляд — спокойный, равнодушный — и сидел так же, как сидел бы в любой другой день. Жизнь, которую он уничтожил, не имела для него значения. Том был для него всего лишь ещё одной отметкой в длинном списке жертв. Он окинул её взглядом, в котором смешались презрение и снисходительная жалость, затем небрежно махнул стражникам, отсылая их лёгким, ленивым жестом. — Оставьте нас. Когда стража вышла, Утер снова посмотрел на Моргану. Она дрожала от ярости; кулаки были сжаты так сильно, что аккуратные ногти впивались в ладони, оставляя красные следы. — Напоминаю тебе, что ты разговариваешь с королём — холодно заметил он. Его голос звучал, как лезвие, прижатое к горлу: стоило ей сделать одно неверное движение — и оно рассекло бы кожу. — Напоминаю, что король должен быть мудр и справедлив. А в тебе нет ни того, ни другого, — резко бросила она, не скрывая яда в голосе. — Осторожнее, Моргана, — предупредил Утер, и его тон стал ледяным. Он медленно пересёк комнату, налил себе кубок вина и даже не подумал предложить ей. — Ты правишь одним мечом, а потому никогда не сможешь быть хорошим королем, — сказала Моргана, развеяв его угрозу с горькой усмешкой. Пальцы Утера сжали ножку кубка, но больше он никак не отреагировал, словно её слова были пустым шумом. — Ты не знаешь, что значит быть королём, — отрезал он, напоминая ей, что она всего лишь его воспитанница — не более. Артур был его сыном и наследником, и только ему открывалась суть власти. Моргане же в этом знании было отказано. — Я знаю одно: король обязан защищать свой народ, — ответила она, не отступая. Утер сузил глаза, но так и не посмотрел на неё — он разглядывал тёмную гладь вина в кубке, будто искал там подтверждение своей правоты. — Да. На меня возложена ответственность сохранять королевство и его жителей. Благополучие Камелота лежит на моих плечах. Я — и только я — должен оберегать королевство от врагов. — Тогда королевство обречено, — бросила Моргана, вскинув подбородок и выпрямив спину. — Постепенно ты сочтёшь всех нас врагами. Воздух в комнате будто застыл, став мёртвым, холодным. Утер замер на полувдохе и уставился в дальнее окно пустым, ледяным взглядом. — Пахнет изменой, Моргана, — произнес он. Она фыркнула: — Только безумец считает правду изменой. В тот же миг взгляд Утера резко метнулся к ней — острый, как сталь. Моргана сжала зубы и выдержала его, словно встретила удар меча собственным клинком. Она превратила их взгляд в дуэль, в поединок воли, и не собиралась отступать. — Не испытывай меня, Моргана, — прорычал Утер. — Иначе я велю взять тебя под стражу. — Ну да. Это уж точно докажет, что ты не тиран. И всё же, при всей её стойкости, она едва удержалась, чтобы не отшатнуться, когда лицо Утера исказила ярость. Он схватил её за запястье железной хваткой и потащил к выходу. Пальцы впились в кожу так сильно, что на бледной руке девушки тут же проступили синяки. Он швырнул её к стражникам, и те без колебаний схватили её за плечи и последовали за ним тем же яростным, не знающим преград шагом в подземелья замка. Моргана брыкалась и вырывалась, а страх сжимал её так же беспощадно, как ладонь рыцаря, сомкнувшаяся на горле. Сердце металось в груди, словно перепуганная птица, бьющаяся о прутья клетки. Когда её втолкнули в камеру, шок накрыл волной тошноты. Железные кандалы будто жгли кожу, когда их защёлкнули на запястьях. Голова кружилась от липкого сплетения ужаса и ярости; живот сводило, и ей приходилось сжимать губы, чтобы её не вырвало. Утер стоял в дверях тёмным силуэтом на фоне холодного мрака камеры. Он спокойно сложил руки перед собой и прищурился, наблюдая, как Моргану заковывают в цепи, а она бьётся за свободу, словно взбешённое зверьё, угодившее в капкан. — Посидишь здесь, пока не усвоишь урок, — произнёс он бесстрастно. Эту фразу она слишком хорошо помнила с детства. Моргана стиснула зубы. — Тогда выпусти меня, я уже всё усвоила, — прошипела она. — Что тебе нет дела до меня, и до всех остальных. Что власть свела тебя с ума. Что ты тиран. О да, это я усвоила. Скулы Утера дёрнулись; лицо налилось багровым, но он не сказал ни слова — лишь развернулся и захлопнул решётчатую дверь, оставив её в полумраке. Сердце Морганы ухнуло в пустоту. Одиночество было ей не в новинку — так её наказывали столько лет, сколько она была королевской воспитанницей. Сколько часов она провела взаперти? В детстве хватало спальни: её оставляли без ужина, а утром она, рыдая, бежала к Утеру. В ту секунду, когда ключ поворачивался в замке, выпуская её на свободу, она мчалась по коридорам, дрожа от страха, и падала к его ногам, захлёбываясь извинениями. Когда она подросла и её упрямство переросло в откровенное неповиновение, наказанием стали темницы. Но в кандалы ее заковывали впервые. Острый, холодный металл натирал нежную кожу до крови, врезаясь в запястья при каждом движении. Цепи были затянуты так туго, что почти не оставляли ей пространства. Она потянулась, насколько позволяла длина, и, обессилев, осела на пол. Подол платья запутался в цепях, а лодыжка болезненно подвернулась в разорванной ткани, когда она попыталась встать на колени. Она так хотела быть сильной — ради Гвен, которая заслуживала гораздо больше, чем Моргана могла ей дать. Но она не сумела защитить её даже от собственного приемного отца. Ей не хотелось бояться. Но она тряслась от ужаса. Темнота сжималась вокруг, голова кружилась, и ее тошнило от страха. Затылок ныл, подступала тупая головная боль. Она прижала лоб к холодному каменному полу и позволила рыданиям пронзить её тело. Ей было так страшно. ~-~-~ Моргана очнулась от тяжёлого лязга — дверь камеры распахнулась. Она с усилием поднялась на колени, выплюнула прядь тёмных волос, прилипшую к губам, и торопливо смахнула слёзы. Защищать достоинство было уже поздно, но гордость она терять не собиралась. Она подняла глаза — и встретилась взглядом с Артуром. Она ожидала увидеть Утера, и появление Артура ошеломило её куда сильнее, чем хотелось бы. — Ты. Артур смотрел на неё бесстрастно, скрестив руки на груди, словно выставив перед собой щит. Когда-то они были близки, но воспитание Утера разлучило их, будто острый нож рассёк связывавшую их нить. Он заставил их отвернуться друг от друга, чтобы уберечь себя от его гнева. Моргана обросла колючками, спрятав сердце за терновой изгородью, а Артур выстроил вокруг себя каменную стену, толщиной с крепостные валы. Быть может, годы назад она смогла бы прочесть выражение его лица, но теперь видела лишь холодное отчуждение в его глазах. — Наверное, ты горд собой. Сын могущественного Утера, — издевалась она, и ее гнев хлестал, словно бич. Он стал для неё единственной мишенью: раз она не могла ранить Утера, Артур оказался вполне подходящей заменой. Он не отреагировал, и это лишь подстегнуло её ярость, разжигая её ещё сильнее. — Ты, видимо, им восхищаешься. Хочешь быть таким же, как папочка. Всемогущим королём, — выплюнула Моргана. Артур тяжело выдохнул носом, плотно сжал губы — и не сказал ничего. Голова Морганы бессильно склонилась вперёд; ночь без сна измотала её, а мысли путались от тяжести цепей, всё ещё давивших на запястья. — Помощник короля принес послание? — спросила она, глядя в пол. — Или ты пришёл полюбоваться? Артур не ответил на вопрос, но наконец произнёс: — Стража. Моргана дёрнулась назад, содрав колени о каменный пол, спотыкаясь о собственные ноги в отчаянной попытке отползти подальше. — Не трогайте меня, трусы! — закричала она, отпрянув настолько, насколько позволяли цепи. Боль резанула запястья, и она вскрикнула, когда металл вновь впился в чувствительную кожу. — Можешь идти, — перебил её Артур. Он всё так же стоял у противоположной стены, укутанный своим непроницаемым спокойствием, и Моргана не могла понять, где заканчивалась эта маска и начинался он сам. Стражники подошли и отстегнули кандалы. Она прижала запястья к груди — кожа была содрана, кровь сочилась из рваных ран, оставленных грубыми краями металла. Её глаза расширились, когда она посмотрела на Артура. Утер никогда бы не отпустил её, не убедившись лично, что она усвоила урок. Моргана была уверена, что проведёт в этой пустой камере ещё одну ночь — сырую, ледяную, такую, что холод пробирает до костей. Всю ночь, дрожа и борясь с головокружением, она готовилась выдержать ещё один день одиночества. Даже Артуру в детстве редко удавалось отделаться одной-единственной ночью заточения. Не желая испытывать судьбу, она поспешила прочь из подземелья. Голос Артура остановил ее у самой двери. — Моргана? Она остановилась, невольно сжав пальцами ткань корсажа, будто обороняясь. — Да? Он даже не повернул головы в её сторону и всё так же пристально глядел в пол. Она узнала эту привычку: так он защищался от собственного отца — избегал взгляда, потому что лучше любого знал, как легко его живые синие глаза выдают чувства. — Я поклялся, что ты больше не будешь подрывать его авторитет. Поклялся, что ты усвоила урок. У Морганы сжалось сердце, а пальцы ещё сильнее впились в корсаж. — Осторожнее, Моргана, — тихо предупредил Артур. Это были те же слова, что произнёс Утер накануне, но тогда в них звенела угроза. Сейчас же Артур говорил иначе — в его голосе была забота. И эта едва уловимая разница в интонации заставила Моргану устыдиться до глубины души за то, что она сорвала на нём свой гнев. — В следующий раз я не смогу помочь, — добавил он. — Спасибо, — отозвалась Моргана тихо. — Ты лучше своего отца. Всегда был лучше. ~-~-~ Моргана вернулась в свои покои, чувствуя себя слишком уязвимой и беззащитной в коридорах. Она бережно прижимала руки к груди и игнорировала любопытные взгляды встречающихся ей людей. Ожидая, что в покоях никого нет, она поспешно вошла внутрь, но пошатнулась и замерла, когда ее взгляд упал на Гвен. — Гвен! — она опустила руки и позволила рукавам скрыть повреждённые запястья. — Я не ожидала тебя увидеть. Глаза служанки расширились, когда она оглядела перепачканное платье и растрёпанные волосы Морганы. — Что с вами произошло? — спросила она, и в её голосе, тонко, словно золотая нить в вышивке, проступило беспокойство. Моргана отмахнулась, быстро проходя вглубь комнаты и стараясь скрыть от служанки самое страшное. — Ничего непоправимого. Тебе надо отдыхать, — мягко сказала она, пытаясь увести разговор в сторону, прежде чем прозвучат более неудобные вопросы. Она услышала, как Гвен идёт за ней. Почувствовала, как та остановилась позади, и вздрогнула, когда тёплые пальцы коснулись основания её спины. Ласковое, заботливое прикосновение будто распустило тугие узлы боли, стянувшие её мышцы. — Я больше не могла оставаться наедине со своими мыслями, — легко отклонила Гвен слабые попытки Морганы отослать её. — Что с вами произошло? — повторила она. Моргана попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой; обычная уверенная маска, которой она прикрывалась, разошлась по швам, как бумага, размокшая под дождём. — Горячая ванна — и всё пройдёт, — заверила она, поглаживая Гвен по руке. Но ощущение рукавов на запястьях было невыносимым. Каждый раз, когда ткань касалась содранной кожи, боль прожигала до локтей и будто отдавалась в челюсть. Подол платья цеплялся за заживающие порезы на коленях, и на глазах Морганы выступили слёзы, которые она поспешно сморгнула, прежде чем Гвен заметила. — Моргана. — Гвен нахмурилась, вглядываясь в лицо девушки, словно пытаясь разглядеть ответ на ее гладкой коже. Рукав сполз, когда Моргана потянулась к краю кровати, чтобы удержать равновесие. Она не заметила этого движения, пока Гвен резко не ахнула. Глаза Морганы проследили за её взглядом, и она поморщилась. — Я провела ночь в темнице, — тихо призналась она. Рот Гвен приоткрылся от потрясения. Она робко протянула руки и бережно взяла ладони Морганы, с величайшей осторожностью проводя подушечками пальцев по поврежденной коже. Это должно было причинять боль — такую, что невозможно терпеть. Но прикосновение Гвен оказалось похоже на прохладную воду, льющуюся на обожжённое место. Оно унимало боль, и Моргана едва удержалась от дрожи облегчения. Иногда ей казалось, что Гвен — единственное успокаивающее средство, не позволяющее ей окончательно свернуться в тугой комок тревоги и смятения. Моргана любила её — больше всего на свете. — Утер, — тихо произнесла Гвен. Это было не догадкой и не вопросом, а утверждением. В её негромком голосе звучала такая глухая, пугающая ярость, что крик показался бы менее страшным. Имя Утера в устах Гвен было пропитано мрачной ненавистью, о существовании которой Моргана прежде не подозревала. Моргана коротко кивнула, всё еще содрогаясь в руках Гвен. — Он не любит критику, — ответила она, и ярость вновь поднялась в ней при воспоминании о том, что Утер сделал с Гвен и её отцом. Тишина опустилась на них тяжёлым покровом — робким, неуверенным, словно пугливый оленёнок, сделавший первые шаги. — Пожалуйста, скажите, что вы сделали это не из-за меня, — первой нарушила молчание Гвен. Моргана осторожно высвободила руки из тёплых ладоней служанки; едва прикосновение исчезло, она почувствовала, как ей отчаянно не хватает его — так же остро, как воздуха в лёгких. — Я бы высказалась в любом случае, — ответила Моргана, решив не выкладывать всю правду. — Утер — тиран, и то, что он сделал, было неправильно. — Я это знаю, — перебила её Гвен, мотнув головой. — Но скажите, что это не из-за моего отца. Моргана моргнула, чувствуя, как сердце болезненно сжалось. Гвен смотрела на неё с такой отчаянной мягкостью, такой всеобъемлющей добротой, что Моргана ощущала себя обязанной защитить её — спрятать от всего мира и самой укрыться в её объятиях, хрупких, как тонкое стекло. — У тебя хватает забот и без меня, — уклонилась от ответа она. Лицо Гвен исказилось, глаза наполнились слезами, губы дрогнули от боли и тревоги. Руки Морганы беспомощно метнулись к ней — она жаждала утешить, но не знала как. — Не надо было, — прошептала Гвен, голос дрожал от слёз. — Не ради меня. Моргана так и не сказала: «Я бы сделала всё ради тебя», однако желание произнести это било в груди так сильно, что она едва сдержалась. Это было слишком личное, слишком обнажённое чувство; после того как Артур уже увидел её беззащитной, она не выдержала бы ещё одного удара. Она действительно сделала бы для Гвен всё. Но признаться в этом означало бы причинить боль им обеим. Молчание оставалось единственным выходом. — Утер должен был это услышать, — сказала Моргана вместо признания. Гвен резко покачала головой. Слёзы медленно катились по её тёмным щекам. — Нет. Если с вами что-нибудь случится... — голос сорвался. — Я не переживу. Моргана нахмурилась и снова взяла дрожащие руки девушки в свои. — Иди домой, Гвен. Отдохни, прошу, — мягко настояла она. Конечно, она пыталась увести разговор от себя — ещё немного заботы со стороны Гвен, и она сама рассыпалась бы в пыль. Но дело было не только в этом: Гвен выглядела ужасно. От прежнего здорового румянца не осталось и следа — лицо стало бледным, почти пепельным; глаза тяжело запали, голова бессильно клонилась, выдавая бессонные ночи и переживания, которые давили на неё, как камни. Плечи были опущены, будто она стремилась стать как можно меньше, не занимать места в этом мире. Гвен глубоко вдохнула, тяжело сглотнула слёзы и заставила себя собраться. Тыльной стороной ладони она вытерла влажные следы под глазами и выдавила улыбку — такую натянутую, что Моргана едва не вздрогнула. — Я в порядке, миледи. Моргана поморщилась. — Пожалуйста. Я настаиваю. Гвен мягко выскользнула из её рук, опустила голову и начала бесцельно перемещаться по комнате. Она брала вещи, переставляла их, как будто это имело хоть какой-то смысл: перенесла ручное зеркало Морганы на другую полку, хотя оно прекрасно лежало и до этого. — Гвен? Плечи девушки вздрогнули, и она покачала головой. Повернувшись спиной, она будто спряталась; Моргана могла судить о её состоянии лишь по напряжённой линии позвоночника. Она нерешительно протянула руку и коснулась её лопатки. — Гвен? — мягко повторила она. — Мне нельзя домой, — всхлипнула девушка, невольно прильнув к прикосновению. Сердце Морганы забилось быстрее, так резко, что перехватило дыхание. С того дня, как умер её собственный отец, прошло много лет; ей было всего семь, и память о том, что значит потерять близкого человека, почти стёрлась. Она помнила лишь тяжёлую, вязкую скорбь, наполнявшую лёгкие, и одиночество, выворачивавшее душу наизнанку. Но, в отличие от Гвен, ей не пришлось возвращаться в дом, где всё напоминало бы об утрате. Её сразу забрали в замок к Утеру и Артуру. Она не могла представить, каково это — войти в дом, где ещё вчера был отец, и найти там одни тени. — Чувство одиночества вполне естественно... — начала она, но осеклась, заметив, как Гвен покачала головой. — Таурен, — хрипло произнесла она. — Таурен? Гвен повернулась к ней. Глаза были переполнены слезами, губы дрожали, и теперь Моргана разглядела под этой дрожью страх — отчётливый, будто печать на пергаменте. — Он напал на меня. Угрожал. Он ищет какой-то камень, — объяснила Гвен, голос вибрировал от ужаса. Моргана вспомнила камень, который нашла в кузнице, когда искала Гвен. Он валялся на полу, сиял жёлтым и, казалось, пульсировал от силы, похожей на магию. Сейчас он лежал у неё в комоде — в маленьком кожаном мешочке, спрятанным под запасными чулками. — Камень? — рассеянно уточнила она. Гвен кивнула. — Он велел мне принести его, иначе он меня убьёт. Я должна пойти в лес. Если завтра на рассвете я не принесу камень... — Гвен не смогла договорить: её горло, как удавкой, стянуло паникой. Страх, холоднее тюремных стен, вспыхнул в груди Морганы. Следом поднялась злость — яростная, хищная, обжигающая. Она накрыла её целиком, Моргана ослепла от бешенства. Оно поглотило её до последней капли. Всё вновь упиралось в Утера. Если бы он не вмешался, Моргана не провела бы ужасную ночь в подземелье, Таурен не терзал бы Гвен, Том был бы жив. Это была его вина. Моргана покачала головой, протянула руку и нежно коснулась ладонью щеки Гвен. — Нет. Он не сможет причинить тебе вреда. Я не допущу этого. С этими словами она развернулась и бросилась к двери; Гвен остановила ее на пороге. — Что вы собираетесь делать? — тревожно спросила она. Моргана замедлилась и оглянулась. Гвен стояла посреди комнаты, прижимая руки к груди, словно оберегая собственное сердце. Её глаза с глубокой тревогой следили за Морганой. — Я пошлю стражу, конечно, — без труда солгала она. — Тогда Таурен встретит не тебя, а рыцарей Камелота. ~-~-~ Когда Мерлин во второй раз проснулся от резкого звона магического камня, он не стал его игнорировать — вместо этого он сразу устремился на звук. Он выскочил из постели и, тихо ступая мимо Гаюса, мирно посапывающего в главной комнате, выбрался наружу, в ночную прохладу. Прищурившись в темноте, он заметил фигуру, пересекавшую внутренний двор. Незнакомец уверенно направлялся к лесу, а за его спиной свободно развевался плащ. Скользя в его тени, Мерлин последовал за ним. Он ушёл за этой фигурой далеко в глубь леса, туда, где густые кроны деревьев смыкались над головой. В какой-то момент незнакомец остановился и замер, с явным нетерпением оглядывая тёмные стволы. Ждать пришлось недолго. Из мрака выступили Таурен и его шайка, направив на неизвестного мечи и посохи. Таурен шагнул вперёд и сорвал с незнакомца капюшон. Мерлин едва успел зажать рот ладонью, чтобы не выдать себя, когда увидел, что перед ним стояла Моргана. — Где твоя служанка? Мерлин не успел даже задуматься, что могло понадобиться Таурену от Гвен, как Моргана ответила. Её голос слегка дрожал, но слова прозвучали громко и чётко: — Я за неё. Таурен фыркнул. — Убить её. Мерлин споткнулся о корень, собираясь броситься вперёд, чтобы защитить Моргану, но вовремя остановился, услышав её голос. — Нет, стой! — крикнула она, сунув руку под плащ. — Я принесла камень. Таурен выхватил магический предмет из её дрожащих пальцев, подозрительно буравя его взглядом. — А что ещё вы принесли, миледи? Рыцарей Камелота? Мерлин прижался к дереву так плотно, что острые выступы коры впились ему в спину. Он старался слиться с тенью, раствориться в темноте. — Нет, я пришла одна, клянусь, — произнесла Моргана. Юноша затаил дыхание. Сердце грохотало так громко, что казалось, его стук эхом разносится по всему лесу. Люди Таурена насторожённо оглядывались, но, к огромному облегчению Мерлина, никто не стал проверять её слова. — И зачем же ты пришла? — медленно спросил Таурен. Его голос звучал обманчиво спокойно, но, выглянув из-за ствола, Мерлин увидел, как острие меча упиралось Моргане в живот. — Ты совершила глупость. Я не враждую с твоей служанкой. Но вот ты, леди Моргана, подопечная Утера. — Убьёшь меня — пожалеешь, — тут же ответила она. Её голос прозвучал удивительно ровно и уверенно, будто в ней не осталось ни капли страха. — С чего бы? — Ибо я тоже ненавижу Утера. Я желаю ему смерти. Мерлин чуть не сполз на землю: колени подкосились, и он вцепился пальцами в острый сучок, чтобы удержаться на ногах. Мысли метались, путались, сплетались в беспорядочный клубок, пытаясь осмыслить услышанное. Всем было известно, что Моргана не одобряла Утера и его методы. Однако Мерлин всегда предполагал, что она, как и Артур, живёт в сложных, противоречивых отношениях с королём — где семейная привязанность соседствует с глухим раздражением. Артур, несмотря на всё, глубоко уважал отца, хотя их отношения были куда сложнее обычной любви между родителем и ребенком. Мерлин полагал, что и у Морганы всё обстоит схожим образом. Но желать Утеру смерти... такого он не ожидал. Таурен, похоже, тоже не до конца верил её словам. Он прищурился, подняв бровь, и встретил её гордо поднятый подбородок недоверчивым, колючим взглядом. — Ты? Враг короля? — переспросил он, коротко и зло рассмеявшись. — И я должен поверить? Моргана сжала челюсти. — А зачем ещё мне приходить? — Я могу только гадать, миледи. Может быть, ты шпионка? — А это? — резко бросила Моргана. Мерлин услышал резкий шелест ткани, приглушённые вздохи и рискнул снова выглянуть. Плащ Морганы и рукава её платья были закатаны до локтей, обнажая жестокие ссадины на тонких, бледных запястьях. Нежная кожа была покрыта волдырями, стёрта до крови глубокими розовыми полосами у основания ладоней. Раны выглядели так, словно она провела в цепях подземелий не одну ночь, а несколько дней. — Думаешь, Утер всех своих друзей в темницу сажает? По его кивку люди Таурена осторожно, нехотя опустили оружие. Повреждения на руках Морганы стали достаточным доказательством её ненависти к королю. По её просьбе Таурен изложил свой замысел: с помощью алхимии создать столько золота, чтобы подкупить жителей Камелота — заставить стражу закрывать глаза, а слуг менять смены, открывая путь убийцам внутрь замка, прямо к самому Утеру. Моргана покачала головой, криво усмехнувшись. — Стражники глупы, Таурен, но король — нет. Мужчина нахмурился, однако спорить не стал. Он и сам понимал, насколько шаток его план, насколько он зависел от удачи — от того, что ни одно слово не дойдёт до Утера раньше времени. — У тебя есть план получше? — изогнул бровь он. — Да, — сказала Моргана, и зелёные глаза её вспыхнули. — Чтобы добраться до Утера, тебе нужен приближенный к нему человек. Тебе нужна я. У Мерлина похолодело в животе, когда они разложили новый план по пунктам. Моргана должна была заманить короля к могиле своего отца под предлогом примирения, сославшись на то, что смерть отца Гвен заставила её вновь пережить собственную утрату. Там Таурен и его люди должны были напасть на безоружного, ничего не подозревающего короля со спины. Через два дня, к закату, Утер должен был умереть. И Мерлин оказался перед выбором — позволить мести свершиться, заставив Утера заплатить... или остановить это. ~-~-~ Мерлин всё ещё мучительно перебирал варианты в голове, наблюдая, как Моргана и Утер покидают замок, направляясь к могиле Горлуа. Гаюс утверждал, что Утер — хороший король, даже если он не самый лучший человек. Он полезен Камелоту и искренне старается служить королевству. Артур же, в свою очередь, ещё не был готов к правлению — с этим Мерлин соглашался полностью. Тот был слишком импульсивен, горяч и был склонен к ярости в самый неподходящий момент; правитель из него вышел бы никудышный. Груз ответственности раздавил бы его, словно сапог — песчаную башню. Но у Артура была светлая душа, имелось то внутреннее благородство, которого так не хватало Утеру. Он был добр до мозга костей, чист сердцем — и уже доказал это в лабиринте Гедрефа. Разве не лучше было бы видеть на троне такого человека? Также покоя не давал случай с Гвен и её отцом. Утер был тираном, правящим топором палача. Гвен потеряла слишком многое из-за его опрометчивого решения и неспособности прислушаться к голосу разума в нужный момент. Он был страшным, отвратительным человеком и убил бы такого, как Мерлин, даже не задумываясь. — Мерлин? — тихий голос Гвен и лёгкое прикосновение её руки вырвали его из водоворота мыслей. — Гвен, — отозвался он. — Всё в порядке? Она подняла бровь. — Я хотела задать тебе тот же вопрос. Он неловко пожал плечами, стараясь придать рукам непринуждённость, но куда бы он их ни девал, в любом положении выходило неестественно. — Со мной всё нормально. Это ты... — он не договорил: по глазам Гвен скользнула боль. Она повернулась, проследив за его взглядом к окну, где изумрудно-зелёный плащ Морганы исчезал за углом. — Она была невероятной все эти дни, — тихо сказала Гвен, и на её лице промелькнула тёплая, почти интимная улыбка. У Мерлина кольнуло сердце. Моргана, без сомнений, делала всё это ради неё. Их забота друг о друге была на виду — они не прятали её, не держали под замком, как он и Артур. Впрочем, их зарождающуюся дружбу и нельзя было сравнивать с той глубокой привязанностью, что связывала Моргану и Гвен. — Я думаю, это ты была невероятной, — сказал он, потому что не знал, как признать заслуги Морганы, не раскрывая своих тревог по поводу того, что она замышляет. Гвен попыталась отмахнуться, но он покачал головой и встретился с ней глазами. — Нет, правда, Гвен. После всего случившегося... и при этом ты здесь, собираешь свою жизнь по кусочкам и не позволяешь всему этому сломать тебя. Это действительно невероятно. Глаза Гвен округлились и заблестели, губы дрогнули, складываясь в улыбку. — Всё лучше, чем сидеть в пустом доме и ждать, когда отец переступит порог. Улыбка сползла с её лица. Она опустила голову, зажмурилась и прикрыла рот пальцами, пытаясь держать дыхание под контролем. — Самое ужасное, что его так и будут считать виновным, ведь он пытался бежать, — выдохнула она. Мерлин осторожно положил руки ей на плечи. — Я знаю, что он невиновен. И Моргана знает. И Гаюс. И Артур. И все, кто был с ним знаком. Она кивнула, с трудом сглотнув, и снова подняла на него взгляд. — Думаю, он бежал, потому что понимал: что бы он ни сказал, его всё равно убьют. Утер уже всё решил. — Я бы не стал винить тебя, если бы ты желала ему смерти, — тихо произнёс Мерлин. Навязчивые мысли вновь заклокотали у него в голове. Позволить Утеру умереть — или спасти его. Вопрос, на который он не мог ответить даже сейчас, стоя рядом с Гвен. Глаза девушки расширились, брови тревожно сошлись. Она оглянулась через плечо и, убедившись, что вокруг ни души, едва заметно кивнула. Мерлин смотрел на неё, не моргая. — Если бы Утер умер, я бы ничего не почувствовала, он для меня ничто, — призналась она почти беззвучно, так тихо, что Мерлин едва расслышал. — Он ужасный человек, в котором нет ни капли справедливости. — А если бы у тебя был выбор... что бы ты сделала? — спросил он. Гвен смотрела на него, нервно сжимая пальцы в складках юбки; её тёмные глаза казались огромными и очень грустными. Она не отвечала — по лицу пробегали тени растерянности и дрожали, как пламя свечи на сквозняке. — Ты бы убила его за то, что он сделал? Ему нужно было знать. Услышать это от неё. Гвен была самым добрым человеком из всех, кого он знал; если кто и мог понять, что правильно, так это она. Моргана затеяла всё ради неё. И он сам бы сделал это ради неё. — Нет, — твёрдо сказала она. Одного этого слова хватило, чтобы сердце Мерлина ухнуло в пятки. — Нет? — глухо переспросил он. Перед его глазами стояли Моргана и Утер, въезжающие в лес, и та участь, что ждала там короля. — Конечно нет. Что бы это изменило? — её глаза были широко раскрыты, руки дрожали, но слова звучали ровно и уверенно. — Тогда я стала бы убийцей. И лишь причинила бы Артуру ту же боль, которую Утер причинил мне. У Мерлина внутри всё оборвалось. — Ты права, — пробормотал он, выбегая из комнаты. — Мерлин? — крикнула Гвен ему вслед; в голосе её нарастала тревога. — Всё в порядке? — Да! Я вернусь! Не волнуйся! Он должен был остановить Моргану прежде, чем она совершит то, о чём будет жалеть всю оставшуюся жизнь. ~-~-~ Моргана и Утер прибыли туда, где покоился её отец. Надгробие стояло в тени большого дуба: место было тихим, уединённым — это было не кладбище, а любимый уголок Горлуа на окраине великого леса, тянувшегося к границам Камелота. Солнечные пятна лежали на земле, словно мерцающие огоньки, пляшущие на зелёной траве. Моргана опустилась на колени у могилы и кончиками пальцев коснулась прохладного камня. Она слышала, как Утер встал рядом и велел стражникам держаться поодаль — всё шло так, как она задумала. Сердце у неё бешено колотилось. — Твой отец был величайшим человеком из всех, кого я знал, — мягко произнёс Утер, осторожно положив ладонь ей на голову. — Он олицетворял всё, чем живёт это королевство: правду, справедливость, доблесть... Внутри у неё медленно и ядовито зрело чувство вины — расползалось, как плесень по стенам, отравляя сердце и затягивая душу чёрным дымом. Она молчала, и Утер продолжал: — Его отвага и его мужество не имели равных. Когда Горлуа умер, я потерял самого верного друга, какого только можно представить. Только он имел смелость оспаривать мои решения, вставая на защиту королевства. Моргана медленно кивнула, морщась от подступивших слёз. — Я знаю, он вас уважал, милорд. Вы так хорошо его помните... — она сглотнула ком, подступивший к горлу. — Но я не разделяю эти воспоминания. Вся память Морганы об отце сводилась лишь к ощущениям. В её сознании он существовал как набор разрозненных образов, а не как человек из плоти и крови. Она помнила тёплую ладонь на своей щеке, его раскатистый смех, как он подбрасывал её на колене, как выпрямлялся перед боем... и больше ничего. Она не могла вспомнить его голос, черты лица — он растворился, как дым. — Но как я могу? — спросила она, не ожидая ответа. Она не смотрела на Утера, но краем глаза заметила, как он повернулся к ней. — Ведь мне было всего семь лет, когда он умер. Всё, что я знаю — я любила его, и его у меня отняли. — Понимаю. Я не в силах заглушить твою боль и не способен занять его место. Он положил руку ей на плечо, и она возненавидела себя за то, что едва заметно потянулась к этому жесту. Она хотела его смерти, хотела — она была в этом уверена, — пока они не приехали сюда. — Когда он умер и я стал опекать тебя, ты была удивительно сильной для своего возраста. Помню, ты всегда была бунтаркой, — Утер улыбнулся с нежностью, вспоминая её в детстве. — Ты и сейчас испытываешь меня на правах друга, как это делал твой отец. Но эти слова не смягчили горечь, что жгла Моргане язык. — А вы бросаете меня в темницу, — бросила она. Запястья всё ещё ныли после ночи в заточении. Утер медленно и с сожалением кивнул. — Я приношу за это извинения. Я знаю, что я непростой человек, мой нрав слишком вспыльчив, и я скор на расправу. Я совершил много ошибок... и много поступков, о которых жалею. — Он взглянул на её запястья. Моргана остро ощущала, как крепко прижимает руки к животу, скрывая их от его внимательного взгляда. — И об отце Гвен? — спросила она намеренно жёстко. На самом деле, сейчас её волновала совсем не собственная боль, а боль её служанки. Утер тяжело вздохнул. — Да, — признал он тихо, опустив глаза, словно стыдясь самого себя. Моргана резко подняла голову. Из всех возможных ответов — презрение, раздражение — она меньше всего ожидала услышать раскаяние. — Так вы жалеете, что казнили Тома? — спросила она. Сердце ее учащенно забилось, отбивая тяжелый ритм о грудную клетку. Утер медленно кивнул: — Да. Я поступил слишком поспешно, и мне горько оттого, что из-за моего гнева погиб достойный человек. Моргана не находила слов. Это признание словно перевернуло весь её мир. Она дрожаще выдохнула. Мысли в её голове метались, как перепуганное животное, приковывая её к месту, словно бабочку к доске. — Ты — моё благословение, Моргана, — признался Утер, коснувшись её щеки своей ладонью в перчатке. — Я постараюсь чаще тебя слушать и реже с тобой спорить, — пообещал он. Воздух упёрся в ком в горле и никак не хотел пройти внутрь. Она вздрогнула: глаза наполнились слезами, в голове поднялась буря. Она не понимала собственных чувств, и от этой неопределённости её накрывали головокружение, боль и растерянность. — Ты... — Утер запнулся, мягко проведя пальцами по её щеке. Несмотря на ласковый жест, в его взгляде читалась неуверенность: что-то внутри упрямо сопротивлялось, сжимало уголки глаз и искажало его улыбку. — Ты мне как родная дочь. Сердце Морганы будто разлетелось на осколки и тяжёлым грузом рухнуло вниз. Боль перехватила дыхание. Краем глаза она заметила, как Таурен приближается — в его руке на утреннем солнце блеснул поднятый клинок. — Твои советы бесценны, как и твоя дружба, твоя любовь. Без тебя я бы не был таким выдающимся королём. — Милорд... — попыталась вставить Моргана, но голос сорвался, не сумев пробиться сквозь ком в горле. — Прошу тебя, прости меня, Моргана, — взмолился Утер. И она простила его. Боже милостивый, она действительно простила. Она не может этого сделать. Нож Таурена занесся над головой Утера, готовясь нанести удар. — Нет! Утер успел повернуться, чтобы отразить нападение, и оба мужчины рухнули на землю. Сердце Морганы грохотало прямо в ушах. Она резко втянула воздух, прижала ладонь к груди, отчаянно пытаясь прийти в себя. Она едва осознавала собственные движения, едва понимала, что чувствует, — но бросилась к ним. Таурен навалился на Утера; его рука дрожала, пока он пытался удержать короля на земле. Моргана сунула руку под плащ, нащупывая кинжал — тот самый, что Артур подарил ей на четырнадцатилетие. Таурен снова занёс клинок: — Умри, Утер Пендрагон. Моргана судорожно втянула воздух и, дрожа, вонзила кинжал магу в спину. Её передёрнуло от влажного, хлюпающего звука, с которым сталь прорезала кожу и ушла в плоть. Таурен мгновенно застыл. Моргана выдернула кинжал — звук был мучительно липким — и позволила оружию упасть на землю. Утер поднял на неё взгляд — изумлённый, почти неверящий, — в тот миг, когда тело Таурена обмякло и повалилось на бок. Король поднялся, пошатнувшись, и притянул её к себе. Она без сил рухнула в его объятия; плечи содрогались, по щекам текли горячие слёзы. — Спасибо тебе, Моргана. ~-~-~ Мерлин рухнул на постель. Усталость тянула вниз каждую мышцу, веки наливались свинцовой тяжестью, и приходилось прилагать значительное усилие, чтобы просто не закрыть глаза и не провалиться в сон. Хотя решение защитить Утера Моргана приняла сама, Мерлин сделал всё, чтобы это стало возможным. Он в одиночку сразился со всеми людьми Таурена, имея при себе лишь посох, который стащил у Ши. И, в отличие от удара по Софии и Алфрику, его чары теперь лишь ранили отступников, но не убивали их. Ему удалось обезвредить всех колдунов, кроме Таурена: тот использовал камень мага, чтобы перенаправить летящее в его сторону заклинание и отразить его обратно в Мерлина. Юноша рассеянно потер рану на груди. Гаюс обработал её настойкой — приготовил целый пузырёк, даже дал немного Гвен, чтобы она отнесла Моргане для её запястий, — но жжение всё ещё не проходило. Останется шрам — ожог размером с грецкий орех слева от сердца. — Мерлин! — раздалось из коридора. Артур, судя по тону, пребывал в превосходном настроении, и Мерлин едва не поморщился. — С чего ты взял, что можешь отлынивать от своих обязанностей целый день? Он провёл ладонями по лицу. — Мерлин! — Иду, сир, — отозвался он с максимально возможной долей недовольства и, тяжело вздохнув, поднялся на ноги.